Они выехали из Каменца-Подольского еще засветло. Свернули с дороги в лес. Углубились, пряча полуторку между деревьями, и стали ждать вечера.

Можно было сделать иначе. Но Жора Теплый имел свой расчет. Любую машину на выезде или въезде проверяют. У него и его людей были сомнительные документы. Но днем, когда транспорта больше, дежурные на постах не очень придирчивы. Ведь за каждой машиной ползет следующая, а то и небольшая колонна. Все торопятся, сигналят, нервы электризуют воздух. Связываться с этой публикой дольше, чем есть в том потребность, никому не хочется.

В их кузове, кроме трех автоматчиков, никого и ничего не было. Печать на маршрутном листе ненастоящая, самодельная, к тому же выполнена не очень качественно, потому что фармазон торопился. Зато сама бумажка самая настоящая. А то, что голубой кругляш в правом нижнем углу немного размазанный, нечеткий и закрывает подпись ответственного лица, — явление для военного времени привычное.

Итак, без особых препятствий можно было, по логике парадокса, проскочить только днем. Причем во второй его половине, когда часовые на постах успеют устать с утра. Справедливо предположив, что парни стоят голодные, Теплый распорядился прихватить с собой хлеба, сала и лука, который сам старательно очистил. Уже на пропускном пункте лично угостил солдата, тот взглянул на офицера, не намного старше себя, получил молчаливое одобрение, после чего полуторку уже не задерживали — сзади приближалась машина с грузом.

Голуб трясся в кузове рядом с еще двумя переодетыми бандитами. Один, крепкий, с надрезанной мочкой уха, носил кличку Бугай. По иронии судьбы, она совпадала с настоящей фамилией — Семен Бугай, бывший работник кустовой полиции из Староконстантинова, а до того, как записался в полицаи, — квартирный вор. Его выпустили зимой сорок первого. Сидел за убийство: хозяйка, к которой он вломился, вернулась раньше, чем Бугай рассчитывал, пришлось ударить ее кухонным ножом, прорываясь к дверям. Отпечатков на рукоятке не стер. По ним и вычислили, повязали следующим же вечером, пьяного как сапожник. Когда взяли, женщина еще держалась за жизнь, и Бугай признался — впервые в жизни тогда попытался помолиться Богу, чтобы выжила. Ничего не вышло, умерла в муках, рана, не совместимая с жизнью, и так слишком долго держалась. Потому раскрутили по полной, на неумышленное убийство. Сознательно отбирать людские жизни Семен Бугай по кличке Бугай приловчился уже в полиции.

Потом, когда пришло время бежать, хитрец сделал так, чтобы в кармане изуродованного трупа нашли аусвайс Семена. Даром что товарищ, которого он убил и решил выдать за себя, был выше и немного узковатым в плечах. Когда идет война, о личности умершего свидетельствует только документ, который есть при нем. Такой мороки, как оперативно-следственные действия, не стоит ожидать и бояться. Семен Бугай — не единственный полицай, которого разыскивали. И оттого, что одним предателем родины меньше, особисты только с облегчением вздохнули. Жору же Теплого вполне устраивало, что нового члена банды записали в покойники.

Другим был дезертир Коля Яковина, к которому с легкой руки самого Теплого прицепилась кличка Партизан. У этого рыжего долговязого типа история была интереснее, чем приключения Голуба. Еще когда Красная Армия отступала, тридцатилетний мобилизованный тракторист с Сумщины решил: все, навоевался.

Их колонну за Хмельником атаковал немецкий самолет. Поднялась стрельба. Вокруг рвались бомбы, все в панике кинулись врассыпную — и тогда Коля, бросив винтовку, удрал под прикрытие деревьев. Отбежав подальше, заполз в лес, где перележал до ночи, а потом, срезав с себя все опознавательные знаки и даже раздевшись до исподнего, в одной рубашке, кальсонах и сапогах добрался под утро до ближайшего села. Там его пригрели. Переодели в гражданское. Не по размеру, зато безопасное. И прятали в погребе несколько месяцев.

С хозяевами повезло: чтобы обезопасить себя, дядька Данила, предоставивший убежище, устроился на службу в немецкую администрацию. Работал там тем же, кем и при советской власти, — агрономом. Потому его дом не трогали.

Позже Яковина нашел способ перебраться к партизанам. Не то чтобы очень хотел, просто дядька Данила со временем начал сотрудничество и с лесом — только бы не трогали и эти. Красноармеец, которого он прятал, стал для агронома чем-то вроде вступительного взноса. Но в партизанах Коля долго не засиделся. Там, оказывается, нужно было еще и воевать. Этого вчерашний тракторист не любил, не умел и не хотел делать. Потому и удрал из отряда при первой удобной возможности.

Позже узнал: вовремя сбежал. Каратели со временем выявили отряд, окружили, накрыли и уничтожили под корень. Яковина, счастливчик, построил себе шалаш и пересидел в лесу на подножном корме. А потом снова прибился к небольшому и мобильному партизанскому отряду. Там притерся к обозу, так удалось продержаться какое-то время. Но все равно пришлось убегать, еще и прихватив вещевой мешок с продуктами.

Был Яковина не слишком разговорчивым. Его одиссею Голубу пересказал Теплый, который дал Коле последнее пока что пристанище. Объяснив при этом: тут не маршевая часть и не лесная армия, попытка бегства — смерть. Но Яковина, на удивление, не особо проникся, потому что в банде ему неожиданно понравилось. Жора даже успел проверить Партизана в деле и остался доволен.

Именно потому взял его с собой нынче в Сатанов, на свое последнее дело.

В кабине за рулем сидел Дед. Так его называли все. Кроме прозвища и того, что это Дед привел тогда Голуба к бабе-оборотню в хату возле Смотрича, тот ничего про нового товарища не знал. Разве что подозревал: кликуху получил из-за неопрятной седой копны на голове, ведь по возрасту ему до настоящего деда еще очень долго. Или тридцатка, или немного больше. Солидности добавляли седые усы. Они отросли и загустели совсем недавно. Когда Голуб увидел Деда впервые, кустик под носом на верхней губе только пробивался. В форме с ефрейторскими погонами седой человек не просто выглядел бывалым воином — таких героев рисуют на агитационных плакатах. Увидев его переодетым, Голуб решил: о, картинка ожила.

Эта пятерка сегодня ночью планировала налететь на склад в Сатанове, перебить всех, кто там будет, погрузить в кузов то, что успеют взять, и рвануть отсюда прочь. План Теплого оставался без изменений. Он хотел начинать еще раньше. Но потом решил подождать. Потому что Голуб вынюхал новость: в Дом культуры привезут кино, «Чапаева», потом закрутят танцы. Местные давно не отдыхали, и среди них будут солдаты из охраны складов. Значит, тыловые настроения побеждают. Бдительность усыплена, от войны все вокруг очень устали. Так что не воспользоваться этим — большой грех.

Сидя в лесу, они следили, как спускаются влажные после дождя сентябрьские сумерки. Ожидая команды Теплого выступать, мало говорили друг с другом. Разве что Партизан с Бугаем придумали развлечение: вытащили библию[9] и принялись шпилить[10], ставя на кон пока что не полученную добычу. Дед что-то буркнул про шкуру неубитого медведя и плохие приметы, но Жора лениво протянул:

— Вот уж точно старый дед. Пусть братва развлекается, не твое же проиграют.

— Смотри, Теплый. Еще немного — рвать друг друга начнут за долги, — отозвался тот.

Но цеплять игроков и правда перестал, потеряв к ним всякий интерес.

Для Голуба же время тянулось нестерпимо. Так что обрадовался, услышав наконец от Жоры приказ сниматься с места. Попрятав по карманам полученные друг от друга долговые расписки, коряво нацарапанные на листках из блокнота огрызком химического карандаша, Бугай и Партизан залезли в кузов. Голуб почему-то подумал: а ведь оба относятся к делу не так уж серьезно, как того требует момент. Но быстро выбросил это из головы.

Раз Теплый им доверяет — ему тем более наплевать.

В Сатанове было тихо. Поселок и без того не шумный. Теперь же, когда, как слышал не раз Голуб, тут люди начали бояться волка-людоеда больше, чем возвращения фашистов, в эту пору он словно вымер. Разве что, проезжая через центр, увидели свет возле Дома культуры, небольшую стайку мужчин и женщин возле входа. Кто-то даже махнул им рукой, бойцов всегда так приветствовали.

Точный расчет, решил Голуб.

При этом все просто. За что Жору Теплого уважали — никогда не накручивает планы с многими неизвестными ходами. Например, рассказ Голуба про падлючего Офицера его не слишком заинтересовал. Подумаешь, отмахнулся. Он же ни в один расчет не вписывается. Для чего усложнять, да и схемы чертить, как найти его пристанище?

Кому оно нужно, логово какого-то доходяги?

Честно говоря, рисовал тот план Голуб не для Теплого — для себя. Восстанавливал все в памяти, фиксировал, проверял. Ведь было не до того, чтобы под шумок, по дороге, наведаться к Офицеру в хату. Или сюда, в Дом культуры. Тут он, кажется, сторожем притворился. Напомнить об их разговоре возле Глухой Вильвы. И завершить его. Потому что имел, ох имел Голуб что сказать тому баклану.

Ну, не судьба — значит, так и будет. Повезло сегодня Офицеру.

Пусть живет.

Тем более что Дед уже подкатывал полуторку к складам и надо было выбрасывать глупости из головы.

Голуб подвинул к себе автомат. Приготовился.

Заметил — другие в кузове сделали то же самое.

Дед притормозил, но мотор не заглушил. Хлопнули двери — Теплый легко выскочил из кабины, выкрикнул, не скрываясь:

— Кто там — отворяй ворота!