На улице Ларису окутали сумерки и туман.

Сентябрь перевалил за середину, и сейчас начинался странный, непонятный для нее период, когда вечер наступал как-то сразу. Кажется, все вокруг еще видно, но стоит остановиться, перекинуться с кем-то на улице парой слов, заглянуть в магазин или зайти на минутку в библиотеку — и этого времени было достаточно, чтобы другое, более темное время суток быстро и незаметно вступало в свои права.

Подобные ощущения Лариса Сомова сравнивала с вхождением в реку в незнакомом месте. Сколько раз так бывало: ступаешь с берега, под ногами — песок или суглинок, вода доходит сначала до косточек, потом касается середины икр, через несколько шагов едва доходит до голых коленей. Но вмиг нога проваливается стремительно, теперь — по пояс. От неожиданности шатаешься и хорошо, если удержишь равновесие, иначе нырнешь.

К тому же ее любимое бабье лето длилось в этом году почему-то не очень долго, в который раз зарядили занудные дожди, напоминая людям, какое время года наступает. Правда, сегодня несколько часов после обеда только накрапывало. Но туман все равно смешался с серыми сумерками, будто нарочно сгущая их, вызывая у Ларисы почему-то воспоминания о кофе с молоком — давно не виданной, забытой роскоши.

Собственно, она сама заставила себя не вспоминать о напитке, который всегда любила. Сомов откуда-то притарабанил жестяную банку, на две трети заполненную настоящим молотым кофе. На ней все было написано по-немецки, шрифт с выразительными элементами готики. И если бы еще жестянка была полной, пусть и распечатанной, Лариса не возмущалась бы. Однако Виктор принес домой именно початый кофе. И, считая, что немного знает мужа, она решила: трофей, без сомнения. Явно не боевой. Наткнулся где-то при обыске, забрал себе на правах старшего. Другое происхождение жестянка вряд ли имела. Да пусть бы подарок, во время войны не стоит брезговать и надкушенным — Ларисе все равно упрямо хотелось верить, что офицер НКВД поступил именно так, а не иначе: добыл жестянку силой. Из-за этого не прикасалась к кофе, хотя пах он божественно.

Сомов же кофе не любил, но вливал в себя, как он говорил, принципиально. В чем заключался странный принцип — употреблять то, что не нравится, — Лариса не разбиралась. И, если честно, не очень-то и хотела. Ведь у нее самой был другой принцип, который не могла до конца объяснить даже самой себе: по возможности не беспокоилась, что помогало раскрыть мужа с очередной стороны. После регистрации брака она, оставаясь в одиночестве, часто мысленно доказывала самой себе: Виктор Сомов ее не интересовал, не интересует и вряд ли ее отношение когда-то изменится.

Дала их браку еще восемь лет. Юре стукнет восемнадцать, он уже станет взрослым, непременно пойдет учиться, да и армейскую службу никто не отменял… И вот когда сын начнет самостоятельную жизнь, тогда она попробует развестись.

Не боялась.

Потому что немного знала Сомова.

Будет мешать, очень мешать.

Но не убьет.

Да, ей удастся вырваться. Пока же все ради сына. Потерпит Сомова, ничего. Время есть, отступление подготовить можно.

Уютнее закутавшись в шаль, Лариса уверенно и быстро двинулась по дорожке сквозь затуманенные сумерки домой. Эти мысли крутились не впервые, приходили постоянно, с ними ложилась и вставала. Не отступали, даже когда разговаривала с Сомовым… и не только разговаривала. Наоборот, именно в те моменты они становились четче. Планы на будущее без Виктора — реальнее. А воспоминания об Игоре — более стойкими. Как математик мыслила реалистично, прагматично. И понимала: вряд ли когда-то увидит Вовка, хоть живым, хоть мертвым. Точно так же сознавая и то, что ее нынешний муж только притворяется равнодушным. На самом же деле старается отслеживать старого врага даже там, куда Игорь попал благодаря его усилиям. И не позволит ему выйти на свободу.

Ничего.

Восемь лет.

Еще восемь лет.

Карты легли, показывая непонятные даже Полине Стефановне изменения в ее жизни. Пусть бы так и было. Впрочем, картинки с мастями не оценят всех ее нынешних и ближайших перспектив. Так что особых изменений Лариса, признаться, не ожидала. Приняла к сведению слова старшей приятельницы только из вежливости, учитывая одиночество Стефановны и потребность в равном общении.

Честно говоря, Ларису больше зацепила рассказанная библиотекаршей история. Именно ее она, жена офицера НКВД, прекрасно понимала. И отчиталась себе в полной мере, почему именно, вернее — кого именно боятся люди в Сатанове, когда стараются не слишком распространяться про зловещие нападения хищника.

Но это совсем не означало, что поздно вечером следует ходить одной. Забывая об осторожности.

Лариса снова запахнула плотнее шаль, придерживая края, и еще ускорилась.

Чтобы срезать угол и скорее дойти до дома Липских, так или иначе нужно добраться до старых ворот. С того места пути расходились на все четыре стороны, смотря куда кому надо. Лариса уже мысленно строила привычный для себя маршрут. Когда повернула и впереди замаячили среди клочьев тумана остатки стены, успокоилась.

Ничего не произошло.

Да и не произойдет.

Оборотней не бывает.

Стояла тишина, какая возможна только ранней осенью. Над старой стеной сквозь туман проглядывала луна.

Старая стена была уже совсем рядом, с правой стороны. Поравнявшись, Лариса невольно повела плечами. Та девушка, из больницы, погибла, говорят, где-то здесь. Еще плотнее, насколько это было возможно, закуталась в шаль. Подумав мгновение, Лариса перебросила ее с плеч на голову, на манер платка, резким жестом запахнула. Даже на миг закрыла глаза, чтобы не смотреть в ту сторону.

Шаг.

Шаг.

Еще шаг.

Еще.

Наконец жуткое, пусть и знакомое место осталось за спиной. Можно с облегчением вздохнуть.

Будто в ответ на эти мысли сзади послышалось движение. Не показалось — кто-то, вынырнув из кофейно-молочных сумерек, не очень таясь, бежал за ней.

Тяжелое хриплое дыхание.

Зверь.

Нет.

Лед страха сковал мгновенно. Голова понимала: нужно сломя голову убегать. Ноги же не слушались, будто примерзли к земле.

Дальше все произошло будто не с ней.

Вот он за спиной. Незнакомый запах. Не животное… но и не человек. Или, может.

Нужно кричать. Услышат, спасут, люди вокруг. Не так близко, но — вокруг.

Поздно.

Крепкие объятия-тиски. Запоздалая попытка крикнуть.

Жесткая — ладонь, лапа? — запечатала рот.

Попробовала укусить, на рефлексе. А потом ее стиснули, наклонили, потянули.

Только тогда потеряла сознание.