— Не хочу пугать вас, Ларочка.

— Пугать? Неужели вы можете напугать больше, чем эти слухи про оборотня, Полина Стефановна?

Пожилая библиотекарша собрала разложенные на столе карты. Аккуратно тремя пальцами взяла старый мундштук, настоящая слоновая кость. Сделала затяжку.

Она курила не часто, объяснив Ларисе, что не получает от никотина никакого удовольствия. Цигарку скручивала себе сама, имея небольшой запас папиросной бумаги.

Для этого потрошила уже готовую, фабричную папиросу, смешивала табак с высушенными и тоненько нарезанными душистыми травами. Потом дымила этой ароматной смесью и убеждала сама себя, что процесс способствует расслаблению и успокоению. Ларисе же было все равно, она привыкла к любому табачному дыму еще до войны. Игорь ради мужественности почему-то решил еще и научиться курить, хотя не только она — все, кто хорошо знал его, говорили: ему не идет. Это заводило Вовка, и за короткое время он будто назло превратился в заядлого курильщика. Когда же началась война, казалось, задымили все вокруг. Лариса вообще удивлялась, как ей удалось держаться без курения, что в нынешнее время считалось чуть ли не дурным тоном.

— Об этом я отдельно расскажу. Если слово дадите.

— Слово?

— Мужа вашего не развлечь моими сказочками. Хотя не такие уж это и сказочки…

— Мой муж, напомню, офицер НКВД. Чекист. А там сказкам не верят.

— Разве? — Стефановна пустила струю дыма вбок, положила мундштук на старую металлическую пепельницу так, чтобы пепел падал внутрь нее, машинально перемешала карты. — Работники органов государственной безопасности готовы не только поверить в сказки, но и сами их придумывать, чтобы это помогло в борьбе с очередным врагом народа. Или я ошибаюсь?

— Я же просила вас, Полина Стефановна, не вести со мной подобных разговоров.

В словах Ларисы не слышалось ни единой нотки упрека — она только сухо напоминала старшей приятельнице об определенной договоренности.

— Разве это разговоры, Ларисочка? Ничего страшного, обычные опасения. Он, кажется, тоже охотится на волка.

— Почему тоже? Кто еще? И потом…

— Что? — Руки библиотекарши замерли, пальцы слегка сжали колоду.

— Сомов не ловит волков. Он просто не верит, что тут орудует хищник.

— Во что же он верит?

— Мы с ним мало об этом говорим. — Лариса не жаловалась, как и раньше, только констатировала факт. — Мы с Виктором вообще мало говорим.

— В последнее время?

— Не только. О его работе — тем более. Но проговорился мне: всю эту историю с нападениями на людей воспринимает как происки врага.

— Потому я и буду просить вас не делиться с ним моими подозрениями.

— Вашими? — Лариса не сдержала улыбки, тут же поняла: это выглядит не совсем вежливо. — Простите, Полина Стефановна. У вас есть подозрения? Кого и в чем вы подозреваете?

— Не подозрения. Мысли. — Руки начали привычно смешивать карты. — Я мыслю — значит, я существую. Знаете, кстати, кто это сказал?

— Кажется, — лоб Ларисы собрался гармошкой, — не Декарт ли?

— Верно. Как любит говорить мой квартирант, так точно. Рене Декарт, был много столетий тому назад такой философ. Читали его работы, возможно, а?

— Он же математик. А я учитель математики.

— Вам преподавали в институте математику Декарта?

— Мне странно, откуда вы знаете про него тут, в… — Лариса запнулась.

— Говорите, говорите дальше. — Карты в руках Полины Стефановны заходили быстрее. — Тут, в Сатанове. В глуши, в провинции. Вы же киевлянка, верно?

— Так точно. Как любит говорить ваш квартирант.

— Тогда должны знать, что Киев не всегда был столицей. У меня есть стойкое подозрение, что, когда вы родились, Лариса, ваш родной город столицей не считался. Или считался, но недолго. Наш Каменец-Подольский тоже определенное время был столицей украинской республики. Вот об этом, между прочим, при вашем муже точно не стоит вспоминать. Хотя он наверняка догадывается о моей долгой памяти. И точно так же я не всегда работала в провинциальной библиотеке, Ларисочка. Мы с вами в какой-то мере коллеги.

— Преподавали?

— Не науку раскладывания пасьянса. — Полина Стефановна аккуратно собрала в кучку колоду, положила рядом, отодвинула, снова взяла мундштук, затянулась. — Об этом как-нибудь в другой раз. К нашим делам. — Тон старушки изменился. — Карта вам нынче легла не очень.

— То есть?

— Хлопоты. Причем не слишком приятные. Неожиданности, которые при иных обстоятельствах вас порадовали бы, но сейчас напрягут еще больше. Неуютная атмосфера дома, обострение отношений с мужем.

— Уже плакалась вам в жилетку. — Лариса грустно улыбнулась. — Знаете ведь, у меня и так с Сомовым не гладко.

— Сегодня валет лег не так, как всегда.

— Это как-то связано…

— Речь только о картах. Прямоугольниках из плотной бумаги с картинками.

— Хотите сказать — появится неожиданный валет? Может, даже бубновый, будто в старых песнях, цыганских?

— Мое дело предупредить, Лариса. Хотя. Мы с вами только развлекаемся, время убиваем. Ваше и мое. Вы же не думаете, что все это, — ладонь накрыла колоду, — серьезнее простого дамского развлечения?

Молодая женщина пожала плечами:

— Если валет — все, чем вы хотели меня напугать. То есть не хотели. Запуталась.

— А не нужно путаться. В такое время живем, когда хлопотные изменения в жизни, подсказанные обычным карточным пасьянсом, могут выбить из колеи. Считайте, вот наш с вами итог.

— Вы оборотня вспоминали.

— Нет, Лариса, это вы его вспомнили всуе.

— Ладно, пусть я. Но вы разговор поддержали. Даже намекнули на какую-то страшную историю. Чуть ли не тайну. Предупредили, что мужу лучше не знать. На него тоже карта легла?

Полина Стефановна снова затянулась цигаркой. В этот раз она не торопилась с ответом. Наконец заговорила, глядя на гостью, и взгляд библиотекарши неуловимо изменился. Лариса скорее почувствовала это, чем заметила.

— Карты тут ни при чем. Вообще забудем про карты. — Рука легко смела колоду со стола в карман, грубо нашитый сбоку на розовую вязаную кофту. — Вы с вашей семьей живете в Сатанове недавно. Точно так же, как мой квартирант или вот Нещерет Антон Саввич, медикус наш. Потому не знаете, о чем дружно молчат местные.

— Заговор?

— Нет. Скажем так, негласный договор. Понимаете, Лариса, я ученая женщина, как вы уже успели убедиться. Но у нас даже среди простых людей не найдется настолько дремучих, которые бы верили слухам или сказкам об оборотне. Скорее в Бога поверят. Много верующих, между прочим, но не об этом речь.

— До сих пор не понимаю, к чему ведете.

— Объясню, Лариса. Все объясню. Дело вот в чем. Еще год назад тут стояли немцы. Нам всем казалось — это навсегда, советская власть никогда не вернется. Тогда же в Сатанове стали исчезать люди. Грешили на фашистов. Только не могли понять, почему то дед старый куда-то денется. То инвалид. То бабушка с внучкой, которых голод погнал в лес в грибную и ягодную пору. Еще можно объяснить исчезновение молодых женщин. Хотя немцы особо и не таились, когда какую-то женщину хотели. Больше вам скажу: в Каменце еще зимой работали два борделя, солдатский и офицерский. И не нужно думать, что контингент комплектовали силой, под страхом смерти. Наоборот, девушки сами шли. Чтобы не угнали в рейх на работы или из-за продуктового пайка. Семьи свои кормили, я никого не осуждаю. Но, — новая затяжка, — исчезали все подряд. Не так чтобы очень много народу пропало с учетом того, что на войне кого-то убивают ежечасно. Но где-то пятеро в разное время не вернулись домой. Их находили, Лариса.

— Находили?

— Да. Спросите где.

— Где?

— В лесу, Лариса. Или на опушке. Горло перегрызено, тело покусано. Всякий раз привозили в село на подводах полицаи, разрешали хоронить. Стоят те могилы на местном кладбище рядком. Вот вам и волк.

Лариса прищурила глаза, переваривая услышанное.

— Немцы объясняли как-то?

— Никто никому ничего не объяснял. Потому что никто ни у кого ни о чем не спрашивал. Будто так и нужно. С прошлой зимы… нет, с конца осени, точнее — с середины ноября все внезапно прекратилось. Будто и не было, будто снилось все это людям. И вот — снова. Кого обвинять? Немцев? Их уже нет.

Лариса понемногу начала понимать.

— То есть… Погодите, выходит, мой муж… Сомов… Квартирант ваш, милиционер… Левченко… где бы ни искали, ищут не там? Это и раньше случалось в Сатанове?

— Было. Ушло. Теперь опять.

— Почему же все молчат? Пусть моего мужа тут совсем не уважают, боятся. Но начальник милиции… Ему больше доверия. Почему молчат люди?

— На то у каждого свои причины.

— Например, у вас какие, Полина Стефановна?

— Вся эта история закрутилась раньше, при немцах. Следовательно, имеет общие корни с нынешними страхами. Дольше и крепче, чем можно предположить. Немецкая власть вообще на те случаи не реагировала. Почти никогда. Один раз, правда, приняли меры.

— Меры?

— Так точно. — Теперь библиотекарша совсем не иронизировала. — Несколько человек, преимущественно женщины, немолодые, моего возраста, пошли к уездному старосте. Стали требовать, чтобы тот приказал полиции принять меры. Других допущений, кроме дела зубов бешеного волка, также не было. Но староста, Тимофей Пилипец, на самом деле вызвал полицаев — чтобы всех выгнать. Мол, идите прочь, не морочьте голову. Напуганные люди все равно не успокоились, приперло им. Страх перед лесом, который людей кормил, но внезапно стал опасным, пригасил на короткое время обычную осторожность. Они написали жалобу бургомистру — на Пилипца. Предыдущая власть научила писать анонимки. Вот никто и не подписался, просто доставили письмо через почтальона в Каменец. Знаете, чем все закончилось?

— Конечно нет. Но, думаю, ничем хорошим не обернулось.

— Правильно думаете. Жалоба дошла по адресу. Бургомистр добросовестно передал ее немецкому коменданту, без чьего решения не имел права принимать какие-либо меры. А герр комендант подмахнул приказ: найти жалобщиков и наказать по действующему закону.

— Закону?

— Закону, Лариса. Он запрещал нам жаловаться на уездных старост. На местную полицию еще можно. Отдельных полицаев даже показательно наказывали — за мародерство, например. Или за изнасилование несовершеннолетней. Временами находилась управа и на начальника полицейского куста. Однако староста, Лариса, был неприкосновенен. Испуганные жестокими нападениями хищника, наши люди на короткое время потеряли тормоза. И поплатились за это. Анонимных недовольных выявили очень легко. Забрали всех, их было пятеро. Четверо, повторюсь, немолодые уже люди. Пятая — девочка-школьница, четырнадцати лет, немного хромая на правую ногу. В полиции били, заставили писать письма, вычислили по почерку двух — хроменькую и ее соседку, тетку. Они так конспирировались, писали по очереди. Обеих на виселицу, Лариса. При всех, согнали на площадь людей — зрителей. Других жалобщиков полицаи принудили стать палачами. Одна женщина не захотела. Господин немецкий офицер без колебаний застрелил ее на месте. Тогда двое других, старый дед-пастух и вдова Терлецкая, выбили колоды из-под обреченных. Мне продолжать?

Лариса словно смотрела на себя сверху, удивляясь и возмущаясь одновременно собственной способности спокойно слушать страшную историю. Разве что побледнела, но в целом держала себя в руках, кивнула.

— Хотите знать, чем все закончилось?

Снова кивок.

— Потом, когда казненные уже болтались в петлях, полицаи там же, при людях, положили пастуха и Терлецкую на лавки и выдали обоим шомполов. Староста бил женщину лично. Потом нам разрешили забрать побитых. Предупредив: так будет с каждым, кто из-за всяких глупостей начнет жаловаться на представителей власти. Их вели под руки. Старый пастух отлежался, умер не от шомполов — осколком зацепило, когда тут шли бои и немцы убегали. Вдова Терлецкого повесилась на вожжах в сарае. Конец.

Аккуратно вынув окурок, Полина Стефановна спрятала мундштук в тот же карман, к картам. Потом сплела руки на груди, спросила совсем уже буднично:

— Надо еще объяснять, Ларисочка, почему наши, местные, боятся того хищника, болтают втихомолку про оборотня, но совсем не удивляются? И тем более не носят жалобы начальству, не рассказывают про давние случаи? Один раз пытались… Да и нет веры, что эта власть, которая вернулась, чем-то лучше в оценке подобных событий, чем та, которая уже покарала людей. Народ натерпелся от обеих властей, Лариса. Так что просто молча боится, чтобы, извините за неуместную аналогию, не кликать лишний раз волка из лесу.

Лариса перевела дух.

— В таком случае… тогда… почему вы рассказали об этом именно мне и именно сейчас?

— Чтобы вы понимали, чего и кого боятся сатановцы. И чему и кому верят. Также — что никто не поможет, потому что люди ни на кого уже не надеются. Просто имейте это в виду. И старайтесь не ходить одна. Особенно когда наступают сумерки. Хотя странно: тогда, при немцах, лесной хищник нападал средь бела дня.

— Возможно, не прятался от немцев, — Лариса попыталась коряво пошутить.

— Кто знает. Может, и так. Кстати, уже вечереет. Вы в кино не идете?

— На «Чапаева»? — Она охотно сменила тему. — Нет, на «Чапаева» не пойду. Мне больше комедии нравятся, с Орловой и Серовой. Но больше всего Зоя Федорова, в «Подругах».

— Времена не те. Настроения не для любовных историй. — Теперь Полина Стефановна заговорила поучительно. — Сына не боитесь после всего вот так оставлять надолго?

— Вот за Юру я спокойна. Друга нашел, Борьку. Все у Липских торчит дома. Его Катя даже кормит. Там щенок, она его откуда-то принесла. Возятся с ним. Знаете, мой сын ничем не отличается от ровесников. Я в его возрасте тоже хотела иметь собаку. Сомов животных не любит. Говорит, четвероногие должны жить на улице или в лесу. Не место им рядом с людьми.

— Не повезло вам, Лариса. Еще о чем мечтаете?

— О кошке.

— Кажется, тот мальчик, Боря, старше вашего…

— Не слишком.

— Он, кстати, не записан в библиотеку. Один из немногих. Я говорила с Екатериной, как ее. — палец слегка коснулся лба, — Игнатовной. Та отмалчивается больше, но как-то буркнула: мол, нечего моему мальчишке там читать. Понимаю, на какие книги женщина намекает. Но у нас же и Жюль Верн есть, и Дюма, даже Франко, «Захар Беркут». Куда же без этого мальчику?

— А мне нравится, что они разные. То есть абсолютно разные, совсем. Хотя бы тем уже, что Боря не читает. Зато больше слушает, тоже немало. Юра у меня умеет рассказывать. В том числе пересказывает того же Дюма. — Лариса улыбнулась. — Противоположности притягиваются. Это тоже кто-то сказал, правда?

— Закон физики вроде бы.

— Так точно.

— А вот это уже мой квартирант говорит. Мы слишком часто его вспоминаем нынче, вам не кажется, Лариса?

— Само срывается. Но вы правы. — Гостья обеспокоенно взглянула на часы. — Засиделась. Вечер уже, пока за Юрой зайду. Все объяснили. Хотя так напугали… бр-р-р, — повела плечами. — За всем этим так и не поняла, ждут ли меня неприятности и на самом ли деле они неприятности. По сравнению с тем, что я услышала.

— Изменения.

— То есть?

— Я про изменения говорила. Не про неприятности или какое-то другое бедствие. Но в наше время изменения не обязательно могут быть желанными. Тут я за стабильность.

Лариса не соглашалась.

Но вслух об этом решила не говорить. Для чего ей в который раз по наименьшему поводу признавать — мало войны, еще и личная жизнь не сложилась.

И так будет всегда.