Когда умолкнетъ день назойливо крикливый,

И ночь, ведя съ собой толпу эфирныхъ сновъ,

Неслышно внизъ сойдетъ и съ лаской молчаливой

Разстелетъ надъ землей свой сумрачный покровъ, —

Съ волною сумрака въ окно мое влетаетъ

Неуловимый гость, безплотный легкій богъ,

И надо мной во тьмѣ невидимый витаетъ

И трепетнымъ крыломъ съ души моей свѣваетъ

Налетъ мучительныхъ томленій и тревогъ.

И вдругъ больная грудь поднимется привольно,

Какъ будто сбросивъ прочь неуловимый гнетъ,

И жгучая тоска уляжется невольно,

И злоба страстная смирится и заснетъ.

За полночь въ комнатѣ огня не зажигая,

Я въ уголъ изъ угла шагаю наугадъ,

И у окна стою, разсѣянно мечтая,

Вперивъ въ густую тьму глубокій, долгій взглядъ.

Чѣмъ грудь моя полна, взволнованная смутно,

Какія странныя, несвязныя мечты

Толпой причудливой встаютъ ежеминутно

Изъ нѣдръ таинственной полночной темноты?

У нихъ нѣтъ образовъ, нѣтъ очертаній ясныхъ,

Я ощущаю ихъ въ туманѣ смутныхъ грезъ,

Какъ отзвукъ голосовъ далекихъ, но прекрасныхъ,

Какъ слабый ароматъ давно увядшихъ розъ.

Но эти смутныя, расплывчатыя грезы

Несутъ желанный миръ и сердцу и уму,

И льются мягкія, непрошенныя слезы,

Какъ тихая роса, упавшая во тьму.

Когда жъ вернется день съ его обычнымъ шумомъ,

Какъ часто въ омутѣ житейской суеты

Я предаюсь моимъ завѣтнымъ, тайнымъ думамъ,

Я вспоминаю ихъ, тѣ смутныя мечты!

И вновь подавленный тоскою безысходной,

Измученный трудомъ, истерзанный борьбой,

Я жадно ночи жду спокойной и свободной,

Обвитой сумракомъ, какъ ризой голубой.