Уровень 15. Лоррейн.

Кайд.

Он не мог к ней идти. Не должен был. Чувствовал себя в десять раз нестабильнее, чем тогда, когда набирал «тишину». Боялся не только того, что не даст ей отдохнуть, но того, что снесет все своим напором.

Кайд сидел в кресле и познавал смысл слов «сдерживаемая одержимость».

Он стал зверем.

Коснись он ее сейчас, сразу подомнет, ни о чем не спросит, просто начнет «делать» и будет делать это так долго, что…

У него сводило от напряжения челюсти.

«Дыши. Дыши. Дыши».

На этот раз он говорил это себе, чтобы просто сейчас не встать, не шагнуть в портал, не показать ей наяву, на что именно она подписалась, однажды сказав ему «да».

Это пожизненное «да». Очень серьезное.

В ее доме разойдутся по швам стены, она вылетит с орбиты в космос, она, наконец, увидит, что именно бурлит в нем и вскоре начнет кипеть в ней. После возвращения с Литайи Дварт поспал всего три часа, но чувствовал себя так, словно бездействовал и заряжал батарею трое суток кряду.

Она должна набраться сил. Придется терпеть. Возможно, она не придет к нему ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. «Это норма. Норма. Норма!» Понимал. И зверел еще сильнее.

Нужна последовательность и поступательность. Медленное вторжение в зоны друг друга, осторожность, крайняя аккуратность.

Сейчас он не был на нее способен.

Блокировал себя, как зараженную вирусом ядерную боеголовку, пытался оставаться хоть сколько-то стабильным, но рисовалась в голове сама собой предупреждающая надпись: «Эра, я иду…»

* * *

Уровень 14. Нордейл.

Эра.

«Отдыхай. Набирайся сил…»

И зачеркнутая буква рядом после слова «сил». Вот, что гласила найденная мной возле кровати записка.

Я набиралась. Спала, ела, снова спала, принимала душ. К пяти вечера вдруг поняла, что чувствую себя не просто хорошо – отлично! Грешно сказать, но лучше, чем до начала адаптации, а ведь полагала, что на восстановление уйдет в лучшем случае неделя.

Физически просто прекрасно.

А вот морально…

Я хотела его видеть. Должна была после пережитого, наверное, ненавидеть, сторониться, хотеть вожделенного одиночества. А вместо этого ждала. Его. Сама не знала для чего… Для слов? Сразу для большего? Вдруг напрочь расхотела спокойствия и тишины, не для этого же адаптировалась, в конце концов…

И раз за разом перечитывала записку – почему зачеркнутая буква в конце? Кайд всегда точно знал, что хотел выразить словами, но не в этот раз? Желал что-то написать, но не написал. Что именно?

«Жди меня в семь»?

«Знаешь, где меня искать»?

«Приходи»?

Может, «люблю»?

Он так и не произнес этого. Завершил процесс, вытянул меня практически с того света. И ушел.

Время пять – его нет.

Шесть – нет.

Семь – нет.

Не знаю, что со мной случилось после того, как я многократно развалилась и сложилась по атомам, и пережила серию из десятков вливаний и тысяч судорог, но терпение во мне отказало.

Наверное, следовало дать нам паузу, вытерпеть хотя бы пару суток, «восстановиться», как мне и советовали, но вместо всего этого я поднялась с места и направилась в зимний сад, к порталу.

На секунду испугалась, что его там не окажется, что Дварт его закрыл, но марево продолжало приглашающе висеть у стены.

«Черт, почему не он? Почему сама?»

Сидеть бы гордо и ждать, но я не для этого адаптировалась, чтобы ничего не увидеть, не позволить и не попробовать. Хватит. Хочу свое. Хотя бы кусочек.

* * *

(Kings & Creatures – The March)

Он был только из душа, когда я вошла в коридор. Как раз. Влажный, с голым торсом, в тех же тонких штанах, прекрасно обрисовывающих то, что мне очень хотелось увидеть.

И практически сразу снесла с ног мощь, которую он внутри себя сдерживал. Смесь агрессии и секса, плывущая вокруг него нестабильность – совсем, как тогда, когда он набирал «тишину». Хуже. Невероятная сила, галактические ветра в глазах, и при этом вымеренное бешенство зверя, посаженного на цепь.

Так вот, почему он не приходил. А я-то дурочка…

– Не приближайся.

Теплая встреча. Первое слово, и сразу приказ.

– Ты мной больше не командуешь.

– Я опасен.

– Ты всегда опасен.

Дварт встал у стены, будто желая, чтобы я просочилась мимо, чтобы обогнула его по широкой дуге. Напряженные жилы, ладони прижаты к стене – я еще никогда не видела, чтобы он так старательно контролировал себя.

Я же приближалась. Вопреки предупреждению в его глазах, вопреки тому, что за синими человеческими скрывались черные звериные вертикальные зрачки.

– Эра…

– Просто стой. Просто не мешай мне. Раз ты такой нерешительный.

– Нерешительный? – слово-вопрос. Приговор. Решение о деактивации объекта, печать сверху.

– Просто. Стой. Не касайся меня.

Это мое время. И я сделала то, что хотела очень давно – опустилась возле него на колени, потянула вниз тонкие мягкие штаны. Меня моментально обдало волной чужого шторма. Вселенная действительно подернулась рябью, напряглись лежащие на стене руки – сегодня он, наверное, сдерет с нее штукатурку.

Трусов не было. Только он – толстый, красивый, скрипящий чистотой член. Многократно наливавшийся сегодня и многократно остуженный. Иди ко мне, лапочка. Такой большой, такой толстый, великолепный – я мечтала его увидеть, и да, я «очаровалась».

Не обращая внимания на то, что воздух вокруг меня ведет от мощи, лизнула головку, втянула ее в рот – такую выпуклую, такую теплую, заполнившую собой вдруг все. Моментально вскипел во мне впрыснутый не единожды «газ» Кайда, собственная голова пошла кругом, сознание вздрогнуло…

Вот оно, то, чего мне хотелось. Контакта. Не важно, каким образом, как… И как вообще должны по логике развиваться отношения. Логика закончилась.

Осталась лишь дурманящая мощь самого сильного и желаемого мной самца на свете, его хриплое дыхание, жар. Мои ладони на его налившемся органе, моя слюна, ускоряющиеся движения, нарастающая до безумия похоть, желание, чтобы в меня брызнула моя победа и его первое поражение. Один оргазм на том балконе в Каталоне. Сейчас будет еще один – в Лоррейне. Треснет от невидимой силы стена, раскрошится на куски время, между нами выровняется равновесие, недолгая и очень хрупкая, судя по его зрачкам, ничья.

Этим красивым, воистину достойным остального тела, пенисом – уже стальным, налитым, – я буду наслаждаться со всем вырвавшимся из меня наружу желанием, всей чувственностью, всей нимфоманской дурью.

Я пришла взять свое.

И уходила, спустя несколько самых горячих минут своей жизни, едва разбирая дорогу. С все еще скользкими ладонями, триумфальным вкусом на своем языке, оставив позади поврежденный шелк стены и многообещающий рык, до сих пор летящий сквозь пространство.

* * *

(Kings & Creatures feat. Aeph – Occult)

Я еще не успела включить дома свет, так и стояла в темноте, пребывала в эйфорическом подвешенном состоянии, лишь глотнула из стоящего на столе стакана воды. Погруженные во мрак комнаты, свет от уличного фонаря в окно.

Когда он пришел.

Он впервые пришел. По-настоящему. Не для того, чтобы поговорить и уйти, он пришел. Как тот, кто входит на твою территорию и жизнь, и уже не уйдет из нее бесследно, кто возьмет то, что очень давно хотел. По полной.

И почему-то был иначе одет – в черные джинсы, черную футболку. «Как охотник, – подумала я, – он выглядит как охотник».

– Ты меня ждала, – подытожил тихо, спокойно, – я уже здесь.

Двинулся навстречу, и я впервые инстинктивно начала отступать. Дварт, совсем как тогда, в нашу первую встречу, заполнял собой пространство: мой дом, мой воздух, мои внутренности. Создатель мне в помощь, но я слышала его размеренный пульс, его дыхание.

– Я хотел начать все медленно, – пояснил почти с сожалением, – но ты сняла предохранитель.

– Давай… медленно… – попросила зачем-то.

– Поздно. Пришло время начинать наш второй с тобой процесс адаптации. Длиною в жизнь. Готова?

Недавно у себя в квартире он просто «позволил» мне взять бразды правления в собственные руки, теперь он их забрал. Я впервые ощущала его без щитов, расползающимся по каждому сантиметру гостиной. Кайд был силен, он был почти страшен. Неумолимый, жесткий, совершенно несгибаемый, как ни проси.

Подошел вплотную, когда я коснулась спиной стены.

– Ты же хотела принять меня полностью, – шепнул в губы, – начинай.

С ним невозможно было не начинать. Он был не просто господином, он был маньяком, а меня скручивал синдром обреченной на любовь жертвы. Хотелось отдать все и на все согласиться; исчезала воля, менялась на чистый лист – я уже чувствовала это когда-то давно, но тогда был лишь отголосок. Били по телу одна за другой волны, на этот раз сладкие, вскипал героин в крови.

Тогда на балконе его губы были нежными, почти невесомыми, но не в этот раз. Они ласкали и сейчас, только иначе, с тем нужным правильным напором, от которого мысли прощально машут рукой – все, мы пошли, оставайся.

– Ты сказала мне «да», Эра, – жаркий шепот на ухо. И ощущение, что приведение приговора в исполнение началось.

Дорожка из касаний по шее; на пояс моих хлопковых штанов легли с двух сторон его пальцы, одновременно с этим прошило понимание – бороться бессмысленно, бесполезно. Штаны сползали неспешно, со смаком, опускалось вместе с ними и его лицо, пока не оказалось на уровне моего обнаженного лобка. Нежный поцелуй прямо в кожу над клитором – такой ласковый, каким одаряют в щеку священники, приветствуя вступившую в ряды монастыря монашку. Секунда любования. Затем Кайд поднялся и довольно жестко развернул меня лицом к стене, на шею ощутимым захватом легла его рука, пресекла любое мое движение. Сзади прижалось горячее и твердое мужское тело – когда он успел снять джинсы? Ах да, ему же хватит моргания глаза, чтобы сменить одну реальность на другую – в одной он одет, в другой уже обнажен. Дварт не человек, он страшен по сути, я видела его изнутри, однако видела мало и лишь теперь начала понимать, с кем связалась. Несмотря на ощущение, что распята за крылья, как бабочка, я мысленно трепыхнулась. И сразу услышала:

– Поздно. Не двигайся. Привыкай.

Он просто стоял, прижавшись, просто держал за шею. Он давал к себе привыкнуть. Потому что в тот момент, когда он, казалось бы, ничего не делал, он вливался в мою каждую клетку, вытеснял из меня же меня, он уже входил. Мучитель в прямом смысле, знающий, что жертва не сбежит, но хоть развернуться, посмотреть…

– Нет.

«Не смотри мне сейчас в глаза».

Попросил, не приказал, но попросил так, что стало ясно – нельзя. Всего будет слишком много, я даже после адаптации не сразу ко всему готова.

А после начал входить. Раздвинул, вторгся и заполнил собой, вырвав мой стон. Дальше не тянул, он задвигался, потому что моя готовность превысила тысячу процентов, мое желание его почувствовать испугало даже меня. Он заполнил меня снизу, а казалось сразу везде, он задал темп, от которого я задымилась лавой. И это, несмотря на начало, был мой конец. Конец меня, как прежней женщины, конец моей прежней жизни. Та, с кем Кайд решил слиться, уже никогда не станет прежней – все…

Затанцевала Вселенная. Взметнулась и заполонила собой все уже знакомая кокаиновая взвесь, и это означало, что больше я себе не принадлежу. Не знаю, сколько в этом было любви, но химия… Оказывается, не человек может управлять химией, а химия человеком. Наша была обречена на вечный магнетизм.

Именно тогда, когда я поняла, что сейчас полечу в пропасть – снова начну содрогаться от кульминации, – Дварт нагло выскользнул, развернул меня к себе лицом, снова пришпилил за шею и вошел, на этот раз спереди. Я не понимала, зачем он это сделал, какой во всем этом смысл, кроме прихоти, пока он вновь не нарастил темп, и меня не начало накрывать первыми волнами оргазма, прервавшими мое дыхание.

Он держал взглядом в прямом смысле. Меня трясло, меня рвало на части вместе с этой комнатой, вместе с той землей, которая меня держала. А напротив взгляд маньяка, который знает, что водит по самому краю, водит на свидание со смертью, потому что секс с таким, как Кайд – это почти гарантированный сход с орбиты разумом, потому что шаг влево, и навсегда уйдешь в астрал, потому что случайно не сдюжишь очередной волны, хоть и готов.

Я кричала, содрогалась, а он не давал упасть. Он вдыхал меня, впитывал, знал, что это все для него, что все предназначено ему одному. Он был очень холоден и удивительно горяч, он прекрасно понимал, что делает, несмотря на то, что был заволочен дурманом, как я. Он был тем, кто втыкает невидимое лезвие ножа и сам же лечит порез.

Я висела на нем, я тряслась, меня не держали ноги. Но прижимал снизу его торс, а член внутри такой горячий, такой напряженный, что невозможно терпеть без новых судорог. И через мгновенье Дварт вновь задвигался, выдержал достаточную паузу, чтобы не допустить моего сумасшествия, и принялся входить быстро, жестко, очень глубоко.

Когда издал рык он сам, меня, как Эры, уже не было. Напрягся до состояния стали и выпустил внутрь горячую струю пенис; от наших тел, как от эпицентра взрыва, разошлась невидимая волна.

Вспыхнул искрами и погас за окном фонарь.

Оказывается, я не знала, на что подписывалась. Только теперь поняла, что эту химию мне уже никогда не перебороть. Даже если Кайд поведет себя как сволочь, как последняя мразь. Он сказал – поздно, он был прав.

– Думаешь, я закончил? – выдохнул тихо, но очень жарко, как только чуть стихла дрожь. – Думаешь, мы закончили? Нет. Мы только начали…

Как я оказалась на кровати, когда? С ним не заканчивалась смазка, и лишь усиливалось возбуждение. С ним невозможно было устать, но возможно окончательно потерять разум. Вокруг лишь пелена из взрывающихся маков – он снова во мне. Он движется не прерываясь, но это как танец, как единственно верное, что можно делать в жизни. Собственный организм не давал передышки, а Кайд – выплыть на поверхность. Он скользил так ладно, что подхватывал и какое-то время нес с собой в пенной пучине пик, растворялся, происходило медленное наращивание темпа, снова пик, снова бесконечно медленные, очень нежные ласки… Наверное, с ним в постели можно было, как обдолбанному, провести жизнь и закончить ее там же просто потому, что истощились резервы. Каждый оргазм – полет и пропасть. Смерть теперь уже не в переносном смысле, где твою ладонь, твой взгляд, твою суть не выпускает чужая рука, каждую твою судорогу впитывают в себя мужские губы. Мои стоны – его топливо.

Я спустила предохранитель… Я не знала, что сделала.

Когда Дварт разрядился в меня в третий раз, я видела космос в его глазах. Настоящие черные дыры – страшные и притягательные. Казалось, еще чуть-чуть и я постигну тайну мироздания. Но до нее всегда оставалось еще немного, полшага, треть касания.

– Все… – в какой-то момент раздалось тихо. – Больше… нельзя.

Он лежал на мне, не двигался. Мысленно готовился к тому, чтобы отлепить себя от меня, хотя сам практически не устал.

– Не вздумай… уходить, – прошептала я хрипло. Отчаянно хотелось воды.

По моей щеке прошелся кончик его носа, разочарованный выдох – он не желал отделяться так же сильно, как и я.

– Будет передоз.

– У меня от тебя… всю последнюю неделю передоз. Одним больше, одним меньше…

И он просто лег рядом. Я на спине, он сбоку. Закинул на меня тяжелую ногу, укрыл чуть ниже груди рукой.

– А ты дерзкая, Эра. Очень.

Я хотела повернуть голову.

– Не смотри.

Его взгляд никогда не был просто взглядом – он был идеальным инструментом. Мог сотворить, что угодно, и всегда удваивал, утраивал, множил на сотню ощущения.

Я не стала смотреть. Я опустела изнутри, как никогда раньше, отдала все, себя новую не узнавала. При этом понимала, что наполнюсь, и тогда он придет еще, чтобы превратить мой мир в бордель, чтобы снова заимствовать свое.

Сколько-то мы лежали в полной темноте; фонари, похоже, перегорели по всей аллее.

– А ты когда-то хотела заплатить мне натурой.

Я (и Айрини) умерла бы тогда. Теперь знала об этом наверняка. Я и сейчас сумела взять лишь то, к чему оказалась готовой, он был прав и тогда, когда сказал, что второй процесс – он длиною в жизнь.

– Так будет всегда? – спросила ровно.

– Как? – Моих волос касались пальцы. – Сильно, ярко, сочно? Нет. Будет еще сильнее. Еще глубже, будет… очень.

Он не договорил, и не требовалось. Он заклеймил меня собой навсегда.

– Тебе страшно?

Я молчала. Потому что мне действительно было страшно. Эту химию уже не порвать, от секса с Двартом невозможно будет отказаться. Даже если не будет слов о любви, даже если как проститутка. А это само по себе ужасно, это наваждение. Когда в тебя впрыскивают наркотик не через иглу и в кровь, а напрямую. Во мне же даже собственной крови уже не осталось, только его инертный газ, вскипающий при сближении и без. Это, по сути, конец. Пройдя адаптацию, я думала, что пропасть осталась позади – я ошибалась.

– Иди, – прошептала ему и закрыла глаза.

Он ушел не сразу. Предварительно напоил, долго лежал рядом. Исчез лишь тогда, когда меня накрыл теплый без видений сон.

* * *

(I'm Waiting For You Last Summer – Abyss)

Всю ночь я рвалась к нему, как наркоманка. Просыпалась, немыслимым усилием воли удерживала себя от того, чтобы броситься к порталу, перешагнуть, забраться в чужую постель, слиться опять. Обнять себя его руками, заставить его греть меня. Я была готова на что угодно, лишь бы сблизиться вновь.

И ненавидела себя за это. Стала себе чужой. Не могла более ни думать о работе, ни замечать мир вокруг, ни даже успокоиться толком – медитации не срабатывали. Ненависть к себе – худшее, что может испытывать человек. Полное неприятие, отторжение, разрушение, и я не могла с этим справиться. К одиннадцати утра поняла, что не смогу и дальше, пока остаюсь в этой квартире, в этом доме, отделенным от бульвара Аттика тысячами километров, а на деле тонкой перегородкой портала. Меня ломало изнутри от непривычной одержимости, самой настоящей нужды, а ведь раньше я никогда ни в ком и ни в чем не нуждалась.

Уйти. Я кружила по комнатам, как сумасшедшая. Я должна отсюда уйти, сбежать. От этих мыслей, от соблазна, от своей ненормальности.

Впервые в жизни телефон Бернарды не отвечал – та была занята. Что ж, она мне ничего не должна, и уж точно не бросаться на помощь по первому требованию. Что тогда? Вертолет в отель? Не поможет, слишком близко, в любом месте на Уровнях – это слишком близко к нему.

Не знаю, до чего бы я додумалась, но вломившись в спальню, чтобы переодеться, я вдруг заметила то, чего раньше не замечала – мерцание за кроватью.

То мерцал открытый Кайдом сутками ранее портал на Четырнадцатый из Каталоны. Он уже не был различим прямым взглядом, но, если чуть отвернуться. Почти исчез, почти закрылся; наверное, Дварт от усталости перестарался, создал его более стабильным.

И я, едва успев схватить с полки обувь, с отчаянием суицидника ломанулась в марево. Решила, что смогу, пройду через него, чего бы мне это не стоило, ведь я стала немножко как он. И если не сомневаться…

Сомневаться я себе не позволила.

И потому прошла.

Литайя. Каталона.

Полуденная жара; тот же холм. Дерево, на ветви которого я смотрела лежа на матрасе, сбоку пепелище от костра.

Здесь Кайд был моим дыханием и пульсом.

Прочь.

Мне требовалось очистить разум, просто идти без цели и направления, шагать, шагать, шагать, пока не устану стопами и не обрету ясность головой. Кто я теперь? Что со мной? Нет, виноват вовсе не он, я сама зарекалась, что больше не влюблюсь, но вместо этого влипла так, что больше не могла нормально дышать. С этим нужно бороться? Или учиться с этим жить?

Впервые я мечтала об одиночестве так сильно, как не мечтала тогда, когда впервые узнала, что все последующие дни нам с Двартом двадцать четыре часа в сутки суждено быть вместе. Для меня даже Каталона пропахла им – везде отметки, маркеры, воспоминания.

«Сейчас ты успокоишься, подышишь… Потерпи, подожди».

Требовалось незнакомое место, не виденный мной ранее пейзаж. Сухая песчаная тропинка огибала холм тонким пояском, через пару сотен метров спускалась вниз и оканчивалась развилкой. Левое ответвление вело к подножию, в город – мне туда не нужно. Что я забыла среди людей, на той самой площади с фонтаном? Нет, мне вверх, мне туда, откуда открывается лучший вид на бесконечный простор и небо, туда, где я смогу стабилизироваться и хоть немного расслабиться. Впервые за долгое время.

Стопы в неподходящих для походов по песку босоножках проскальзывали, грозил порваться ремешок, но я пыхтела от крутого подъема, толкала себя вперед. Над головой безжалостное солнце, вдоль склона прогуливался жаркий ветер, о воде я даже не подумала, как и о собственном возвращении. Глупо. А если портал закроется?

Что ж, так тому и быть.

Прочь от собственных мыслей. Ничто так не очищает сознание, как изнуренное физической нагрузкой тело. И значит, выше, еще выше, еще…

Я почти поднялась на вершину, когда услышала, как пистолетный выстрел, позади его голос.

– Эра…

И даже не обернулась. Мне нужно было подумать, а рядом с ним я не могла.

– Ты пытаешься от меня сбежать? Или мне кажется?

Отстань. Не ходи за мной.

Верно, я пыталась убежать, хоть и знала, что это невозможно.

– Оставь меня, Кайд, не трогай…

Пошла вперед, но он догнал, завязалась короткая борьба, закончившаяся предсказуемо – мной, лежащей на песке, и им сверху.

– Что… ты… делаешь? – спросил раздраженно, встревожено. Брови хмурые, взгляд-аркан.

А я на грани истерики – с чем-то не справилась, не смогла. Вот такая странная ошибка выплыла в самом конце, уже после адаптации, сдвиг по фазе. Кто же думал, что я такая, отклонившаяся с привычной орбиты, стану себе противна?

– Отпусти!

– Да что, черт возьми, происходит? Объяснить можешь?

Я тщетно пыталась выпутаться из его хватки, лишь делала больнее запястьям.

– Отпусти…

– Объясни!

– Сам не видишь? Ты же умеешь без слов, вот и загляни в меня… – последнюю фразу почти прокричала, боялась, что начну рыдать.

И он заглянул. Нырнул в меня, как в глубину. Не то, чтобы противно, вчера он нырял еще глубже, выжила. Смотрел пару секунд, затем вернулся в «сейчас». Пояснил жестко, как переживающему нервный срыв пациенту психбольницы.

– Это всего лишь этап, Эра! Этап! Он пройдет. Да, сейчас для тебя все «слишком», меня для тебя слишком много, но это оттого, что ты пока научилась только взаимодействовать с моей энергией, но не вливать ее в себя тоннами. Я переборщил накануне…

Меня отпустило. Почти сразу. Как плачущего ребенка, к которому подошел не глупый взрослый, спросивший пустое: «Отчего плачешь, малыш?», «Потерялся?» или «Где твоя мама?», а нормальный взрослый, который сразу понял суть и утешил: «Вижу, ты потеряла мячик, ничего, не расстраивайся, сейчас мы пойдем и купим тебе новый». Стало чуть легче дышать, я хотя бы прекратила бороться.

– Слишком много, – повторила тихо. – Я одержима…

– Я тоже. Но пройдет неделя, две, три – начнет отпускать. Твое тело привыкнет к таким количествам «меня», я… немного остыну. – Чуть-чуть. Сам не верил в последнее. Чтобы остыть, ему понадобятся не недели, десятилетия. – Это просто надо перетерпеть.

У меня пока не выходило.

– Пойдем домой.

– Нет.

– Тот портал, через который ты проскользнула, обратно уже не пустит. Если я уйду, как ты собираешься…

– Не важно. Оставь… меня.

– Эра!

Я впервые видела в его глазах цепь из темных облаков. И очень глубокую, как колодец, печаль. Не знаю, как он смог это сделать – подняться с меня, – но сделал. Протянул руку. А я ее не взяла.

– Я… сама. Прости, но тебя для меня пока… слишком много.

Он стоял, опустив голову, несколько секунд, после развернулся, вычертил в воздухе сразу две двери, в одну вошел сам – она сразу же схлопнулась, вторая осталась.

Выход для меня из Каталоны на Уровни.

Он не оставил, не бросил даже теперь.

Никогда не бросал. И вернулся бы сразу, если бы я позвала.

Но я молчала, кусая губы. Хотелось плакать.

* * *

Кайд.

(Epic North – Atomic Damage)

Он не понял, куда шагнул. Вокруг ночь, пустая планета, беззвездное небо. Потрескавшаяся земля, мало воздуха; невесомая пыль под подошвами.

Стоял, сжимая кулаки, чувствовал, как заворачивается в смерч собственная аура. Только теперь сообразил, что сделал – интуитивно уберег тех, кто рядом.

Много… Его всегда и для всех слишком много…

Сжималось от напряжения в камень сердце.

Неужели не найдется никого, для кого его будет «как раз»?

Кайд присел, занес руку над поверхностью безжизненной планеты, вложил всю свою боль, все свое отчаяние и ударил с такой силой, что треснула и начала разламываться в каньон земная кора.

– Почему? – гневно проорал черному небу. – Почему так?!

И разошлись по воздуху, как от взорвавшегося звукового динамика, круги.

* * *

Эра.

(Audiomachine – The Shores of Forgiveness)

«Что с тобой, Эра? Ведь все же хорошо? – спрашивала я себя в который раз. – Ты прошла адаптацию, она закончилась, и закончилась хорошо. Ты жива, с тобой мужчина, которого ты мечтала видеть рядом …»

Жаркий, жарче Каталонского ветра в сотни раз, секс. Прекрасный, волшебный. Такой, который со временем будет становиться лишь ярче и глубже, Кайд прав. Моя способность принимать его энергию будет увеличиваться, потенциал Дварта – бесконечен, чего еще желать? Все замечательно.

Только не замечательно.

Моя родная Литайя; отсюда виден далекий синий океан. На другой его стороне живут мои родители – когда-то Каталона показалась им слишком жаркой, я в ней и сама до нашего первого с Кайдом посещения никогда не бывала. Где-то внизу, под толстым слоем земли, глины и песка, огненный кристалл – Литаниум. Даже он не был способен помочь мне теперь залатать внутреннюю брешь. Пока еще совсем маленькую, почти незаметную. Брешь, которая возникла для того, чтобы заполниться словами о любви, но так и не заполнилась. Мне их не сказали.

Наверное, глупо было об этом думать, но я думала.

Если Кайд не скажет мне «люблю», никакой волшебный секс мне с ним не нужен. Зачем? Чтобы мое сердце сначала заполнилось водой – непролитыми слезами, – затем принялось постепенно ржаветь? Каждый раз мы будем лежать с ним рядом, разморенные, наполненные чувством, что соединены, но ржавчина будет расти. Пока не треснут, не раскрошатся и не распадутся стенки.

Я никогда не умела и не хотела начинать себе врать. Возможно, следовало просто подождать, но так уж вышло – я любила ясность. Во всем. Тот, кто любит, говорит об этом прямо, все остальное, пусть даже очень красивое, ложь. Мне она не нужна.

Стало вдруг понятно, что именно со мной было «не так», и что я желала с самого утра для себя прояснить.

Печально, но, если я желаю что-то знать, мне придется пойти и спросить об этом прямо. А это как на войне – никогда не знаешь заранее, какой исход.

Я еще не поднялась с песка, а жизнь вдруг этим жарким спокойным сонным днем опять разделилась на «до» и «после».

Вырвать Дварта из себя я уже не смогу. Жить без его любви тоже.

Но должна хотя бы понимать, что происходит.

«Помоги мне быть стойкой, жаркий ветер Каталоны, помоги быть сильной, Кристалл. Помоги не сломаться, что бы ни случилось, внутренняя Суть».

Обратно к двери я шла не торопясь. Не хотелось приближать невидимый, но ставший вдруг возможным конец. И впервые не раздражал забившийся в подошвы песок, показался родным и безопасным холм, впервые за долгое время не хотелось пересекать стоящий в зимнем саду портал.

Оказывается, война не всегда начинается с приземления во дворе чужой ракеты, иногда она начинается с обычного внутреннего решения.

* * *

(Celine Dion – Seduces me)

В зимнем саду я стояла решительная, но в то же время потерянная, знала, что все еще имею шанс отступить, не перешагивать внешний и внутренний порог. Еще пока могу попробовать притвориться, что не замечаю внутреннего дискомфорта, что ничего не жду, что продолжаю надеяться, что все каким-нибудь образом наладится само собой. Оно, возможно, и наладится. Но скажи он «люблю» вчера, и все то, о чем Кайд говорил сегодня – новые этапы, «потерпеть», – возымело бы новый, правильный смысл. Я, точнее «мы», проходили бы их легко, держась за руки, а так все осталось как раньше: я – Эра, он – Кайд. По-отдельности. Постель душевные разломы не лечит.

За окнами снег; в душе белизна. Тонко и нежно пахнут креллы, цветут пышным цветом щедро политые разбрызгивателем остролистые розэллы. Я так и не удосужилась пригласить сборщика, чтобы установить в углу круглое подвесное кресло.

Портал – творение Кайда – глядел на меня белесыми мутными переливами.

«Что он говорил перед адаптацией? Что обещал?» Себя, взрывную химию, наше слияние. Про сердце – ни слова. Говорил, все увидишь сама, когда дойдешь до конца.

Я дошла. Пора увидеть.

Деревянная изнутри, я сделала шаг вперед.

Уровень 15. Лоррейн.

Я нашла его в дальней комнате. С взглядом собаки, зачем-то пережившей хозяина. Он, как и я, словно не способный решить, остаться или из квартиры уйти, стоял, опершись на спинку развернутого к телевизору дивана; в глазах недавно прошелестевший ураган и остатки ливня.

Приближалась я медленно. И с каждым шагом все ближе понимала, что была права – рядом с ним я теряла способность мыслить, лишь чувствовала, что люблю его до неспособности дышать. Что не хочу даже начинать думать, размышлять и сомневаться. Хочу нас цельных, без страха и тревог, нас, слившихся, скомкавшихся до умопомрачения.

Дварт не шевелился. Даже прикрыл, как когда-то, щиты, более не давил, чтобы не быть «слишком». Я, сама того не желая, ударила его по сердцу. И все же не оттолкнул, когда я с дрожащим подбородком и не менее дрожащим сердцем, подалась вперед для поцелуя. Держал в узде свою бурную энергию и буйный нрав, и от скрытой тоски в его глазах ныло в собственной груди.

Касание губ, сплетение дыхания; его аура обволакивала меня, как никогда осторожно, нежно. Она хотела меня всю, но расстелилась у моих ног морем, лишь бы моей походке было комфортно и ласково, лишь бы еще раз не напугать.

А я знала, что сейчас поддамся тому, о чем мечтала всю ночь – дам ему невидимый сигнал о том, что хочу его, хочу, чтобы он делал со мной все, что угодно, и это «все» начнется. Кто-то из нас станет чуть смелее, кто-то приоткроет щиты… и расцветут невидимые маки. Прикурится запал, огонек жадно поглотит фитилек, и никто не поймет, как и когда рванул ящик с напалмом.

Вот только для разговоров станет поздно.

Потому я отстранилась.

Понимала, что взгляд той самой собаки – брошенной в одиночестве, тоскующей – теперь есть и у меня.

– Я… люблю тебя, Кайд.

Он смотрел глубоко, видел каждую мою клетку. Смотрел так долго, что от тишины у меня начало ломить уши.

– Я знаю, Эра.

И ведь действительно знал о моем чувстве все, не сомневался в нем, жил в нем, купался. Но «знаю» не тот ответ, которого мне хотелось. Совсем.

– Я тоже хочу… знать. О твоей любви. Хочу чувствовать ее…

– Не чувствуешь?

Нечестно. Он знал, что чувствую.

– Хочу об этом… слышать…

Разочарование не добавило его взгляду ни легкости, ни веселья.

– Моих действий не хватило?

Синева радужки темная, как вечернее зимнее небо.

Горько. Его действия касательно меня всегда были идеальными, даже «показательными», но я все равно, все равно хотела слышать. Я человек. И отсутствие нужных фраз лишало сердце баланса.

Подкрадывалось гадкое ощущение того, что меня водят за нос, обманывают… И в то же время не обманывают.

– Я знаю, ты не фанат слов…

– Я не доверяю словам, я доверяю чувствам.

– Но ведь можешь ради меня сделать исключение?

(Audiomachine – Tangled Earth)

– Зачем ты просишь об этом? Ты уже не человек… не совсем человек. Просто посмотри на меня. В меня. И все увидишь.

– Я не умею.

– Попробуй.

– Как?

– Просто загляни внутрь меня. Сегодня, Эра, сейчас!

Он был разочарован, он был на взводе. Потому что считал, что вложил в меня некое новое умение – уникальное и бесценное, – а я это умение игнорировала, прикрываясь старыми привычками.

Смотрела. И видела лишь пропасть, которая растет, стену, которая утолщается.

– Не вижу… Давай пойдем по простому пути…

– Если мы пойдем по простому пути, ты навсегда потеряешь мотивацию научиться видеть сразу чувствами. До конца жизни будешь нуждаться в речевых подтверждениях.

– Разве это так плохо?

– Это плохо.

Вот и грянул гром. Выкатились, лязгая грязными шинами, на поле танки, их подперли массивные ракетницы; заволокло горизонт тяжелыми тучами. Сейчас взмоют вверх сигнальные ракеты, и рванут друг на друга армии. Его сильнее, его сметет. Но и моя будет стоять до последнего.

Вопреки всей своей любви я ощущала скопившуюся внутри обиду.

– Пусть я чего-то не умею, но разве это так важно?

– Внутри тебя новый инструмент…

– Не вижу. Не чувствую его пока, может, позже… когда-нибудь?

– Воспользуйся сейчас. Или отложишь навсегда.

– А если не смогу? Никогда не смогу?

Ну почему так сложно? Текло по мои артериям чувство вины, приправлялось злостью, обращалось тяжелым обвинением. Женщины испокон веков любят слова – это нормально, об этом знают все мужчины. Не такие упертые, как этот… баран!

Поднес ко рту рупор главнокомандующий. Сейчас он выкрикнет: «Бо-о-о-о-о-ой!!!»

– Ты либо говоришь, – потребовала я. Забыла, что от Кайда требовать нельзя. – Либо…

– Либо что? – зловещий ответ. – Не будь дурой, Эра. А что, если я сейчас скажу тебе, что меня наняла для твоей адаптации Комиссия? Что после ее прохождения они заставят тебя работать на них. А твое тело я получил, как бонус, в придачу. Ну трахнул и забыл, подумаешь… Что у меня внутри к тебе ничего нет. Ничего. Равнодушие. Ты этому поверишь?

(J2 feat. Eivør – I Am Fire)

– Что?

Я забыла о том, что у меня есть главнокомандующий. И танки. Что есть самолеты, пехота, лучники…

– Что?… – потеряла дар речи. – Что ты сказал?

Не поверила ни ушам, ни собственному разуму, расшифровавшему последние предложения в смысл. Любимых не обманывают и не обижают. И ведь это неправда, так? Неправда… Так не могло быть.

«Могло?»

– Чему ты выберешь верить?!

«Наняла Комиссия… Тело – бонус… У меня к тебе… равнодушие». А я не могу заглянуть ему внутрь, не могу узнать, что есть правда, а что иллюзия. Говорил, что смогу. Я – плохая ученица?

Вот только меткий вражеский снайпер выстрелил прямо в сердце, миновав мою армию. И война закончилась, не начавшись. Никто не отмотает назад время, не исправит случившегося.

Кайд, хоть и стоял близко, как раньше, отдалился для меня. Куда-то в другой мир, в параллельную Вселенную. Я вдруг поняла, что не хочу бороться. Не хочу переживать, пытаться узнать правду, слышать заверения в том, что кто-то только что пошутил. И стало почему-то вообще не важно, правда сказанное или нет.

Не хочу воевать. Хочу любить и быть любимой, разве это так сложно? Просто чувства, а не уроки – вот и все, чего я хотела.

Он что-то говорил, но уже не мог до меня достучаться – я видела только его потемневшие глаза, странную смесь ярости и отчаяния в них.

– Удачи тебе, Кайд Дварт.

Оборвала я какую-то его фразу. И зрела, как когда-то давно, внутри меня решимость – в последний раз такая вылилась в едва не спалившее мою реальность синее пламя.

Я адаптировалась не для игр, не для боев одного за другим, не для раундов.

– Надеюсь, кто-то другой освоит твои «инструменты» лучше меня.

Пусть адаптирует для себя другую девушку, он уже умеет. И вдруг поняла, что хочу уйти, уйти очень далеко, чтобы никогда его больше не видеть. Улететь, ускользнуть, стать недосягаемой. Облаком, туманом или паром… Тем, кого невозможно удержать ни петлей, ни стальным ситом. Я устала. От своей нервозности, от неоправдавшихся ожиданий, от вечного желания слышать «люблю», а взамен получать тишину. Жаль, что я оказалась права, когда после отношений с Рори решила, что невезучая в любви. Теперь назад к телевизору и мороженому? Смотреть на чужое счастье и пытаться топить мысли о Дварте в вине? Нет. Такого не будет.

«Пойдем отсюда», – протянула руку Вселенной. Держи меня, веди, пути я больше не вижу.

И отправила запрос наверх.

Ответ проявился мгновенно. Вероятно, потому, что запрос шел из души, был сильным и удивительно искренним.

«Хорошо, уходим», – неслышно прошелестели звезды.

Ошарашенная внезапным озарением, словно сомнамбула, я произнесла решение – выход из положения, который только что получила в виде четкого указания – вслух.

– Я себя отменю.

Никогда раньше я не видела таких его глаз. Шокированных, затапливаемых, как палуба тонущего корабля, страхом.

– Ты передал мне знание о том, как это сделать. Случайно, – выдохнула с тем роковым удивлением, с которым смотришь на сошедшие в невозможной траектории кометы, породившие ядерный взрыв.

Отмена рождения. Этот сложнейший непостижимый процесс уже запустился в моей голове одним только страстным желанием «не быть». Возникали несуществующие раньше структуры, соединялись, выстраивались в сложную схему. Изгибалось время, формировалась «кнопка». Нажав такую, ты отправишься туда, где никогда не появлялся на свет. Никто не будет скучать, сожалеть, вспоминать. Потому что у моих родителей родится кто-то другой, не Эра. Мои друзья по институту будут дружить с кем-то другим, не со мной. Я стану той, кого никогда не было. Этой информации однозначно раньше не было в моей голове, и пришла она от Ментора из чужого мира. Что ж, вовремя.

– Жаль было слов? – вопрос теперь уже риторический.

Наверное, было. Иначе бы сказал.

Ткалась структура «отмены». И вдруг я поняла кое-что еще – Кайд не мог ей помешать. Отмена собственных перерождений, вплоть до самого первого, вещь добровольная и сугубо личная, в нее невозможно вмешаться со стороны даже Господу Богу.

То, что творилось с Двартом, я видела впервые – он оступился, обрушилась под его ногами земля, и теперь он падал внутри себя. Без крыльев.

«Адаптировал по приказу Комиссии»… Я не верила в это. А даже если все так… Неважно.

– Видишь, я нашла способ от тебя сбежать. – Невозможно совершить «антиход» с такой «отменой». С ней вообще ничего не сделать. – Я обещала тебе, что найду его.

Внутри меня ткалась сверкающая паутина. На сердце больно, но скоро не станет.

– Ужасно чувствовать себя бессильным, да?

«Теперь ты знаешь, каково это».

Формул вокруг моего сознания все больше, они все сложнее; вскоре, если я продолжу этого желать, для меня повернут вспять шестерни мироздания.

Слова могут убить – глупые, ненастоящие, – он был прав.

И вдруг что-то прорвалось сквозь мое безразличие, что-то острое, как сталь меча, – его крик. Орало его сердце, его душа, и потому это сработало, выдернуло меня из забытья, куда я начала сваливаться.

– Эра-а-а-а!

Этот ор тряхнул меня сверху донизу, как землетрясение, на время отвлек внимание от «кнопки», которая, наконец, сотворилась, обрела для меня плотность и завершенность. Может быть, я нажала бы на нее, положив самой себе конец, а может, и нет, но крик вырвал из наваждения, заставил прибыть в эту реальность – ту самую, где пока еще находился Дварт.

– Не смей, – прошептал он, и этот шепот, полный горечи, прошил каждый мой нерв. Как и вид этих сине-черных глаз, проступивших в приступе отчаяния, и нервозности мышц на шее, пульсирующих на висках вен. Что-то заставило меня притормозить, что-то до глубины души настоящее, рвущееся из него наружу.

Я смотрела на него – на то, как он отступил назад, склонил на секунду голову, как он сдался. Медленно снял с себя невидимый шлем, выпустил из руки меч, отстегнул нагрудник, обезоружил самого себя. На это невозможно было не смотреть – Вселенная вокруг вибрировала от напряжения.

Кайд опускался на колени, глядя мне в глаза.

Опускался передо мной. Он никогда ни перед кем не стоял на коленях, я знала это из его обрывочных воспоминаний, из его чувств.

И впервые признал безоговорочное поражение. Смотрел на меня, полный боли и стали, летящий на камни, но все еще не выпускающий мою руку из своей.

– Не надо так, слышишь…

Его боль – моя боль. Тройная, десятикратная. Мы слишком тесно связаны, и сегодня я впервые отделяла свое сердцебиение от его, училась заново дышать сама. Жаль только, что за последние несколько минут я не успела разлюбить.

– Не оставляй меня…

Несгибаемый, бесконечно могущественный, практически бессмертный. Я не ожидала от него никаких просьб, от того человека, которого впервые повстречала сидящим напротив себя в этой квартире. И уж точно никогда об этом не мечтала – увидеть его склонившимся.

– Ты не такой… – покачала головой. – Ты железный голем, ты никогда ни к кому не привязываешься.

– Ошибаешься. – Нажать на невидимую кнопку собиралась я, а узником, приговоренным к смертной казни, выглядел он. – Я причинил тебе много боли, я прошу за это прощения. Я этого не хотел.

Он говорил по-настоящему. Честно, из глубины сердца, потому что звенели вокруг тонкие струны и колокольчики, совсем как тогда, когда я читала ему, сама стоя на коленях, клятву. В этом состоянии невозможно врать, потому что слова пишутся сразу в историю и на века, как обещания.

– Пожалуйста, останься со мной. Я тебя об этом прошу.

Он продолжал быть для меня самым красивым, самым любимым и бесконечно сильным. Любого другого – да, но Дварта не могла унизить даже коленопреклоненная поза. Он был главным Ментором чужого мира, им и остался. И он просил, и я слышала его просьбу сердцем.

– Если ты… примешь решение отменить собственное рождение, – произнес хрипло, – я не смогу тебе помешать. Но обещаю, что сделаю с собой то же самое.

– Что? – второй раз за вечер меня до кишок шокировало сказанное.

– Отменю себя вслед за тобой.

Он не врал. Сейчас он клялся в том, что если в мире не будет Эры Алгории, то не будет и его – Кайда Дварта. Невозможно. Абсурдно, до предела глупо… Таких, как он, больше нет, второй такой может вообще никогда не родиться.

Ни шантаж, ни попытка манипулировать или влиять – он просто сообщал о том, что случится в случае моего ухода.

Стало плохо.

– Ты хотела слов… – Он смотрел мне в глаза, и взгляд его был столь пронзительным, что я впервые подумала о том, что я действительно дура. Неужели я не вижу? Зачем прошу доказательств? – Пусть будет по-твоему, пусть будут слова…

А я уже летела вслед за ним с той же самой скалы, чтобы не дать ему упасть, чтобы удержать.

– Ты – моя женщина. И это навсегда. Я тебя…

«Люблю» – наверное, он это сказал. Я была уверена, что сказал, но я уже не услышала, потому что вдруг сделала то, о чем он меня с самого начала просил – заглянула ему внутрь. Нырнула через взгляд в самую душу и увидела то, что он так хотел, чтобы я увидела. Его пылающую, обжигающую, бесконечно яркую любовь. В изумительно чистом виде. Погрузилась в другого человека, как в океан, зашла ему внутрь и ослепла от направленного на меня солнца. От неудержимого желания меня защищать до конца дней, от готовности создать или разрушить Вселенную, лишь бы со мной все хорошо. Он желал меня, как никого другого, он хотел провести со мной вечность, он болел мной так же, как я им. И никакие слова не могли бы всего этого описать. Простые три из них – «я тебя люблю» – мельчали пересохшим ручейком в сравнении с морем чувств того, кто находился напротив. Я люблю тебя – этим светом горела каждая клетка Дварта. Я убью за тебя, умру, если нужно, приду через время и расстояние, возрожусь из пепла, я не оставлю.

Какие слова? Зачем?.. Они навсегда перестали быть мне нужны. Этот прямой канал, пробитый вдруг прямо в его душу, останется открытым для меня навсегда. И уже никогда я не спрошу «а ты меня любишь?», я просто окунусь в его тепло, в его жар, когда замерзну. Если вообще когда-нибудь теперь замерзну.

– Я люблю тебя, – шептала, опускаясь рядом с ним на колени, – очень… очень…

Знала, что он видит все у меня внутри, как я теперь вижу все в нем, но привыкла говорить.

– Не смей, – прошептал он одними губами.

«От меня. Уходить».

– Я не буду… Я увидела… Все увидела… сама.

Положила руки ему на плечи, притянула, поняла, что дрожу от нервозности. И чувствую, как сильно он хочет от меня еще одной вещи. Озвучила ее еще до того, как он попросил:

– Я никогда себя не отменю. Я обещаю. Обещаю! – последнее слово выкрикнула, чтобы его услышала Вселенная, чтобы сделала себе вековую историческую пометку. – Я обещаю, слышишь?

Одного взгляда в сердце этого мужчины мне хватило, чтобы понять, что я навсегда обрела желанные крылья. И еще то, что сильных крыльев и когтей самого Дварта хватило бы даже на то, чтобы отнять меня у самой смерти.

Жгущие синие глаза; в нас бился один на двоих пульс. Пусть от кладки его фундамента я сегодня отшибла пару камней, но эта крепость стояла нерушимой для меня, для нас.

– Я не отпущу тебя, Эра. Если ты будешь хотеть что-то слышать, ты будешь это слышать, я обещаю.

Он открывал щиты, скидывал с себя заслонку – меня привычно сносило его мощью и еще наслаждением. Я вдыхала его, как кокаин, к которому успела пристраститься, вливалась внутрь мужская агрессия, затапливало облегчением – Дварт становился привычным Двартом.

– Будет много секса…

– Будет.

– Ты будешь…

«Терпеть?»

– Не терпеть – наслаждаться. Я обожаю секс с тобой. Как полная…

И не нашла верного слова. Лишь обласкала его в ответ своим «хотящим» наркоманским взглядом. Вчера мне было его много, сегодня будет все время мало.

– Устрой мне… передоз собой… длиною в жизнь, – попросила совершенно честно.

Он держал меня под подбородок одной рукой. Взгляд тяжелый, тяжелее я еще не видела.

– Устрою.

Не просто слово – клятва. За то, что заставила его сегодня страдать, испытывать боль, шок. Я не боялась, я радовалась, потому что знала – единственное, что он мне устроит, счастье. В таком количестве, что никакая дурь для полета не понадобится.

– Теперь ты моя, Эра. Понимаешь ты это или нет.

– Твоя. А ты мой. Постигать многомерность будешь уже в моей компании.

Вместо ответа он накрыл меня ощущением – тем самым солнцем из груди, обнял им так, что я перестала дышать, но разлилась, как прибой. Кайд влился в меня сам, одновременно впустил меня в себя, и я вдруг перестала понимать, где заканчивается один из нас и начинается другой. Полное единение, какого еще не было. И это только начало, как он и обещал вчера.

Начало. Наше с ним начало – самое лучшее, самое вдохновляющее на жизнь вперед слово.

(От автора: здесь бы нужно было закончить, но я не могу, я хочу их «еще».)

(Becky Shaheen – The Open)

В сторону от душевных друг другу излияний нас увел вспыхнувший прямо в воздухе экран – вызов Комиссии.

Кайд поднялся, я следом. Вчитался в заданный ему вопрос, раздраженно махнул рукой – экран свернулся и погас.

«Позже». И почти одновременно с этим зазвонил в кармане его джинсов сотовый.

Опять вызов «сверху» – Дварт вчитался в сопровождаемое звонок сообщение, едва заметно напряг челюсти.

Пойду к себе, не буду ему мешать, пусть займется делами. Хотела просочиться мимо незаметно, шепнув «я буду у себя», но он, не оборачиваясь, поймал мое запястье, сжал его не больно, но не вырвать. Его пальцы – стальной наручник.

«Не уйдешь!»

Нажал отбой на телефоне, не ответил, выбросил мобильник. В прямом смысле отбросил – в угол комнаты, к стене.

Произнес мягко и жестко:

– Мы не закончили.

– У нас впереди… жизнь.

«Знаю, – ответил глазами, – но одну вещь хочу сделать прямо сейчас».

– Иди сюда. Обними меня сердцем. Крепко.

Мне не требовалось дополнительного приглашения – с удовольствием! Обвилась вокруг его талии руками, прижала, припечатала себя к нему. Вновь окунулась в его душевный свет, слила себя с ним, наполнила своим, растворилась в нас.

И заметила странное, лишь когда открыла глаза – комнаты больше не существовало. Но был космос, настоящий. Необъятная, глубокая чернота, вакуум. И множество далеких звезд. Мы висели в пространстве, были двумя сумасшедшими космонавтами, шагнувшими из отсека корабля в открытое безвоздушное пространство. Висели без пола под ногами неподвижно, обнявшись.

Дернулась, вздрогнула, когда поняла, что чувствую здешний холод наяву, что звезды слепят по-настоящему, что воздуха здесь нет, и мы на самом деле ничем не дышим. Но все-таки дышим.

Руки Дварта держали крепко.

«Не бойся. Сейчас мы находимся вне времени», – произнес он мысленно.

Потрясающая красота, неземная, и мы парим без крыльев. Висит вокруг бесконечная, бездонная, утыканная алмазными глазками, тьма.

«Что это?»

Спросила и словно потревожила пространство. Увидела, как со звезд зазвенела и посыпалась пыль – мельчайшая, переливающаяся, мерцающая. Потянулась в нашу сторону, сложилась в единую гибкую живую дорожку, подплыла совсем близко.

«Вытяни руку».

Я, изумленная происходящим, отняла ладонь от спины Кайда, разогнула локоть… И сразу же ощутила, как вокруг моих пальцев скручивается алмазная спираль, уплотняется, ткет новую материю вокруг выбранного одного – четвертого. Холодно и жарко, непривычно, волнительно. А Кайд держит мой взгляд своим – теплым, тяжелым и нежным, настолько многогранным, что смотреть и каждый раз по-новому любоваться.

Когда звездный процесс завершился, я поднесла руку к глазам…

Уже снова в комнате – космос исчез.

Поднесла. И встал в горле ком – на моем пальце было его кольцо. Настоящее, из белого металла, с символикой Дварта и звездной пылью, плывущей вокруг обода. Вопреки законам физики и понятию о невозможности. Россыпь мерцающих мелких алмазных частиц такого размера, что не разглядеть глазом, но уловить бесконечный переливающийся блеск.

«Оно только что соткалось… из ничего?» Кайд никогда не был обычным, и его возможностями мне, судя по всему, предстояло восхищаться не месяцы или годы, но целую жизнь.

Он только что подарил мне всего себя. Целиком. И откуда-то я знала, что на пальце его правой руки, которая обнимала меня сейчас за талию, тоже есть такое же кольцо с парящим поясом бриллиантов.

– Добро пожаловать в мой мир, Эра Дварт, – прозвучало хрипло, – в мою Вселенную.

Эра Дварт… Эра Дварт…

В жизни не испытывала столько удивительного, душащего слезами за горло, счастья, сколько в этот момент.

Но ответить не успела – сбоку от нас опять высветился Комиссионный экран.

Кайд тяжело вздохнул.

– Я должен ответить. – «Не отстанут».

– Что там?

– Спрашивают, почему в моем доме только что плелись структуры формулы «отмены личности».

«Мой процесс. Красная кнопка».

– Я не отменила его?

– Деактивировала отсутствием дальнейшего желания самоуничтожения. Но даже на один только запуск подобной формулы на уровнях требуется разрешение. Я разберусь.

Меня мягко, невесомо, коснулись теплые губы.

Он всегда со всем разберется. Подчистит остатки остановленной формулы, развеет недостроенные временные структуры, распылит, исправит, завершит, как нужно. Он умеет. Он только что, черт возьми, вот так запросто сводил меня «на экскурсию» в космос.

«За кольцом».

Я ощущала себя пьяной, застрявшей в собственной мечте.

Качнула головой: «Буду у себя».

Мне подмигнули.

«Эту ночь, с вечера и до утра, я хочу спать с тобой, – догнала его мысль. – Здесь или у тебя. Выбери кровать».

То был мой самый счастливый обратный поход к порталу.

* * *

Мягкое кресло, зажженный камин – что может быть уютнее. За окном сумерки рано подкравшегося зимнего вечера. Снаружи тьма, как толстый меховой плед – когда успело стемнеть? Будто специально, чтобы максимально красиво и романтично.

В отблесках оранжевого пламени я смотрела на свое кольцо – кольцо Дварта. Я мечтала об этом. Обо всем. Чувстве, что мы принадлежим друг другу, что впереди, вширь и в глубину на тысячи многомерных слоев, неизведанный мир, который мы будем познавать вместе. Искрились, вспыхивая по большей части белым, но иногда зеленым, красным или желтоватым, плывущие вокруг обода звездные алмазы.

Уникальное кольцо. Неповторимое. Невозможное.

Такое странное, тоже нарушающее законы физики, я видела лишь у одного человека – у Бернарды. И гордость в ее глазах была сравнима с моей.

Кайд вошел в мою гостиную плотным сладким воздухом. Тяжелым, как наркоз, начавшим сразу сводить с катушек – я привыкла к самому факту того, что так случается, но не к интенсивности ощущений. К ним я не привыкну никогда.

Подошел, опустился передо мной на корточки, долго смотрел на меня, рассматривающую кольцо. Его собственный взгляд с поволокой, веки чуть прикрыты – такой бывает у сытого хищника, заполучившего самую желанную в мире добычу.

– Я счастлива, – произнесла я тихо. – Идеальный момент – ни убавить, ни прибавить.

По синеве его радужке бежала та же алмазная пыль. Гипнотизирующая.

– Таких будет еще много.

Я опустила руку с кольцом, залипла в ласкающем меня ощущении любви. Чувствовала с внутренней улыбкой, как тяжелеет воздух, как медленно, подогреваемая чужим огнем, закипает во мне кровь. Он умел делать это – выключать мой режим «нормальная Эра», включать вместо него «сумасшедшая Эра». «Желающая Эра», «Эра – нимфоманка». Будто проступала сквозь мою адекватность совсем другая я, желающая, чтобы ее вели – иногда нежно, иногда страстно, иногда очень жестко – в непостижимую пропасть мужской рукой. Иногда даже за шею.

– Ты хочешь меня, – прошептала, неспособная уже от него отлепиться, как муха от паутины.

– Я… тебя… хочу. Очень.

Он произнес эти слова без торопливости, показывая – да, я готов ждать, но все равно сделаю это.

Мне нравилось ощущать, как наливается, набухает между нами пространство, скручиваются жгутами взгляды, становится жесткой линия его губ.

– Пойдем со мной, – слова мягкие, мягче шелка.

Внутри уже взялся за мое умопомрачение невидимый газ, уже подписала капитуляцию голова. Но зачем же так просто?

– А если не пойду?

«Дерзкая Эра». Чуть приподнятые в улыбке уголки его губ когда-нибудь сведут меня с ума.

– Тебе нужно помочь?

– Нужно.

Он знал, что я это люблю – чувствовать его силу, что проваливаюсь в дурман от нее. Не заставил ждать, мягко положил на шею невидимую руку. Одновременно с этим будто защелкнулись на запястьях наручники, протянулась ему в ладонь – человеку главному, ведущему – веревка от аркана.

– Выбрала кровать?

– Нет.

– Значит, выберу я.

Мы смотрели друг на друга, зная, что оба запомним каждый момент, что впитаем его в себя. Кайд одними глазами уже обещал, что сегодня я пройду по многим острым и сладким граням – я сама это выбрала. А он… Он столкнет в пропасть и сам вынесет из нее. Он будет требовать, одаривать, брать свое.

– Думаешь, на моей аллее уже починили фонари? – спросила его тихо.

– Они горят еще на соседних.

Его взгляд все темнее, все жестче, и уже непреодолимо хочется влить в себя его первый поцелуй, окончательно потерять голову, позволить себе и ему все.

– Непорядок. – Издевалась, подтрунивала, намеренно накручивала себе уровень интенсивности расплаты. Привыкла к передозам.

– Непорядок.

– Сегодня мы обесточим весь район…

– Пусть мне потом выставят счет.

Дрогнули ноздри. Прошлись по моей щеке ласковые обжигающие пальцы.

– Пойдем со мной, Эра…

– Пойдем.