Эра.

(ADONA – Hit Me With Your Best Shot)

Этим утром я не могла смотреть на своего соседа.

Не оттого, что у меня что-то болело или всплывала к нему ненависть, отнюдь. Этим утром я чувствовала себя на удивление сносно: мои конечности не выкручивали судороги, не расплывалась по внутренностям боль, даже сознание оставалось чистым, без примесей. Если бы не одно но…

Я его хотела. Кайда.

До идиотизма, как пьяная потаскуха, как женщина, наглотавшаяся таблеток для нимфоманок. Если его губы, то желание их мягко кусать, если спина, то аккуратно царапать ее ногтями, если глаза, то тонуть, если его дыхание, то глотать, как тоник с мятой…

Меня крутило и вело, меня полонили жаркие мысли – я могла только тяжело смотреть и воображать.

А Дварт, как назло, расхаживал после утреннего душа по квартире с обнаженным торсом.

«Уж лучше бы судороги…»

Я чувствовала его приближения и отдаления, как радар, я ловила исходящие от него волны, я сканировала и впитывала его тепло даже дистанционно.

– Я приготовил завтрак. Ты голодная?

– Очень.

У меня зрачки, как у зверя, нюх вывернут на сотню, пульс монотонно стучит и смотрит в одном направлении.

С дивана я поднялась и пошатнулась.

– Кайд…

– Да?

Он обернулся уже в дверях.

– Оденься.

Пауза.

– Хорошо.

Не стал ни о чем спрашивать. У меня же пульсировала промежность.

Я очень хотела есть. Сесть с ним за стол, придвинуть свой кофе, откусить от булочки, с упоением жевать свежую сдобу… Я даже попыталась это сделать. Но вместо кофе и сдобы ощущала рядом чужую брутальность. Свежую мощь, силу и скрытую агрессию. Ощущала ее, как запах, как то, чем можно обмотаться, как то, что может тебя сплющить… Вогнать внутрь жар, пришпилить, придавить к стене, смять, как алюминиевую банку.

Булочку пришлось отложить, кофе отодвинуть.

Прохладный утренний воздух мне в помощь.

И дилдо… Если бы он был.

– Эра?

Футболка ничего не исправила. Как ни одень железного голема, а его силу ничем не скрыть. Красоту, впрочем, тоже. Я в тонкой майке и легких шортах, снаружи сквозняк, мне должно быть холодно, но внутри меня источник с кипящей лавой.

Дварт стоял в трех шагах. Четко очерченные губы, жесткие складки у рта, ровный с сотней слоев взгляд. И каждая черточка скул, носа, абриса лица, подбородка выдает характер. Дерзкий, упертый, практически несносный. Волевой… Сексуальный.

В воображении я готова была сделать то, что «пристойной» женщине непозволительно: затащить Кайда обратно в комнату, повалить на кровать, привязать его руки к спинке и стянуть брюки. Влезть в трусы, достать то, что принадлежит мне, сосать это, пока не нальется сталью, а после скакать сверху долго и дико, пока не отпустит…

– Что с тобой?

Что со мной?

– Не чувствуешь?

– Опиши.

Он издевается? Всегда знает лучше меня, как работает моя внутренняя программа, а тут «опиши».

И не отвертишься.

– Я тебя хочу, – выдохнула я горячо, и мои зрачки, кажется, вообще сделались вертикальными. – Очень. До одури, до умопомрачения.

Он продолжал стоять на месте. Лишь дрогнули в улыбке уголки рта.

– Начался тест на совместимость наших сексуальных энергий.

«Раньше времени. Я не ожидал».

Что ж, у меня все происходит «раньше».

– Тебе смешно? Мне не очень. – В моей голове сплошные «толчки», выдохи в губы, наращивание огня, все большее помутнение рассудка. – А ты ведь меня даже не поцелуешь, так? Нельзя.

Взгляд синих глаз менялся медленно. Темнел, приобретал мягкую и звериную поволоку.

– Не дразни меня…

– Хочешь хорошую новость? – он шагнул вперед. И лучше бы не шагал, потому что теперь сокращение расстояния между нами ощущалось для меня физически.

– Хочу. – Хочу любую хорошую новость. Даже ту, в которой мне сообщат о ледяном душе, а после о принудительной спячке в отсеке космического корабля. Все, что угодно, лишь бы не мучиться.

– Сейчас, в состоянии твоего «теста», я могу это сделать…

– Что… именно?

Он приближался, а внутри меня выла сирена. Вот она – добыча, вот она, вот она, вот она… Близко, не упустить. Но упускать уже не собирался сам Дварт.

Обычно люди запоминают поцелуй таким: вот губы коснулись, вот языки поласкали друг друга, вот губы разомкнулись. Я ощущала иначе все. Все! Как если бы дистанцию с тремя отметками вдруг разделили на три миллиона засечек. Меня крутило с его приближения… Лицо все ближе, ближе, ближе. Близко настолько, что я чувствую запах лосьона для бритья, вижу едва заметные искры на дне синих глаз, захлебываюсь от проникающей в меня ауры. И эти губы, этот жесткий рот в нескольких миллиметрах от моего. Кайд сокращал дистанцию, как садист, непозволительно медленно, позволял чувствовать себя настолько близко, насколько не находился прежде никогда. Он просачивался в меня, еще не коснувшись, вдыхал в себя, сливал нас, топил в собственной властности.

Я больше не помнила ничего, кроме жажды его почувствовать. Прежде чем это случилось, мою щеку погладил-обжог его ласковый палец…

Просто поцелуй. Это должен был быть просто поцелуй, но мою женскую часть нокаутировали волны с отметкой в десять баллов. Всего лишь легкие касания губ, почти невинные, такие обманчиво-ласковые, невесомые. Судорога во влагалище, еще одна, еще… Кайд агрессивен, Кайд мощен настолько, что его нет сил терпеть, он сейчас, наверное, без щитов. Он – пытающийся казаться спокойным зверь.

Это случилось, когда он усилил напор, когда проник в мой рот и отщелкнул внутри себя внутренний замок. Показал, кто в доме «хозяин», хотя всего лишь положил мне на затылок ладонь.

И все. Оргазм сотрясал меня, как фанатичную истеричку, впервые увидевшую вблизи любимую рок-звезду. Тело в спазмах, живот в узел, и полет к звездам. Он забирал мои стоны ртом и глазами, впитывал их, и в прямом смысле держал меня, потому что, неспособная стоять, я висела на его руках. Дрожала, до сих пор тряслась, как от удара током, импульсы стихали невыносимо медленно.

Я только что кончила. От одного его поцелуя.

В меня не входили, меня не трогали ни за грудь, ни «там». Просто поцеловали.

Если бы я могла от него сбежать, я бы сбежала. Просто, чтобы побыть одной, чтобы «переварить» случившееся. Странная смесь чувств внутри: блаженство и стыд, успокоение и напряжение, попытка скрыть лицо, не смотреть ему в глаза. И потому я не в кухне или гостиной, я – на противоположном балконе, том, который выходит на площадь. Мне не до фонтана, не до нарастающей жары, не до прогуливающихся внизу жителей. Мне бы просто перестать вздрагивать, унять, наконец, следы почти затихших пульсаций, обрести стабильность в ногах.

Когда он встал сзади, я почувствовала.

– Ты стесняешься собственного оргазма, но это естественная реакция на наше сближение. Сама первая, даже в каком-то смысле примитивная…

– Примитивная?

Для занимающейся сексом пары – это сладкий и долгожданный финал. Который случился со мной так скоро.

– Да. Я не обычный человек, ты тоже, наше слияние – вещь очень глубокая, затрагивающая многие слои. Физический слой – самый первый. И чем дальше, тем интенсивнее будут чувства. Оргазмов может быть по пути много – они, как побочный эффект…

«Побочный эффект?»

Я развернулась, взглянула на него прямо.

– Насколько же далеко мы будем с тобой падать в этот… колодец? – Или взлетать. Или расширяться. Слов было не подобрать.

– Не знаю. – Кайд смотрел долго. Он действительно не знал. – Проверим.

Я готова была начать проверять прямо сейчас и потратить на это годы, но правильное время ускользало. Начинала неметь рука, возвращалась во внутренности слабая боль. Успеть бы поесть, не до поцелуев.

Но то, что случилось, это… Это было… Теперь я хотела Кайда больше, чем когда-либо. Однако знала кое-что еще – мне не хватит с ним просто секса, каким бы сумасшедшим по глубине чувств тот ни ощущался. Мне нужна была вся нежность Кайда, вся его искренность, вся его любовь. Только ради такого слияния я согласилась на адаптацию.

Мне только что дали попробовать конфету. Описали, насколько вкусной она окажется внутри, сколь сладкой, тягучей, волшебной. Бесконечно сильно хотелось еще, хотя бы маленький кусочек.

– Может, повторим?

Надежда слабая. И ответ «нет» даже не удивил.

– Тебе нужно поесть.

Нужно. Он прав.

(SEV – To Be Loved)

Проблема заключалась в том, что вместе с телом этим утром размякла моя душа. Мечталось о том, что сейчас на кухне за чашкой кофе мы будем говорить о пустяках, улыбаться, вспоминать о произошедшем на балконе долгими глубокими взглядами, с запутавшимся между строк обещанием.

Но вышло иначе. Кайд, кажется, забыл обо мне. Деловито просматривал газету, мысленно делал в голове какие-то пометки – я догадалась по залегшей меж бровями морщинке, – строил планы на день. Меня в себя не включавшие. Сейчас он плыл мимо, как арктическая льдина, следовал своему пути, а Эра – кто такая Эра? Поцеловал и забыл… Есть дела поважнее.

Ах да, он же должен быть холодным…

Эта мысль отогревала мало. Даже надкушенная булочка теперь не казалась вкусной, кофе и вовсе остыл.

– Что ты сделал вчера с Рори?

Хотелось о чем-то поговорить. Не молчать же, не после того, что между нами случилось.

– Я его… проводил. Деактивировал, – пояснил на меня не глядя.

– Как именно?

Взгляд Кайда переполз с газеты на меня.

– Ты точно хочешь знать?

И я вдруг поняла, что на самом деле не хочу, даже боюсь. Фантазия Дварта при его же возможностях может быть крайне опасной штукой.

Жаль, что близости между нами больше нет. Как будто даже и не было. Очень быстро, будто несмазанная конструкция с ржавыми болтами, расшатывалось и мое сознание, и настроение.

– Я сейчас уйду на час. Мне нужно купить карту или атлас мира, а также тебе сменную одежду.

Конечно. Меня с собой не звали.

– Если почувствуешь себя плохо…

– Сообщу, – завершила я за него. Я помню, не нужно напоминать мне о клятве.

– «Вливание» через полтора часа.

Чудесно. А мне разве что и осталось, лежать на диване и вспоминать то, что уже растворялось, исчезало из головы, как предрассветный сон – не удержать, как ни старайся. И все сильнее, все безнадежнее хотелось по-глупому спросить: «Ты меня любишь?» Зачем вообще это все? Начинал ныть желудок и мерзнуть ступни – возвращались мучения.

Я ни о чем не спросила. Покинула кухню в молчаливой меланхолии своего настроения.

(I am waiting for you last summer – Away from Here)

– Эра?

– Да.

Чужой диван стал мне родным; время спуталось, как клубок ниток. Кайд еще не уходил? Уже вернулся? Когда мои внутренности взялась грызть костяными зубами боль, я свернулась калачом лицом к стене и силилась «не быть».

– Можно попросить тебя мне кое-что пояснить?

– Спрашивай.

Шевелиться опасно, потому я не поворачивалась.

– Мне не понравилось то, что я увидел вчера в сознании Рори. Поэтому организацию Теней я хотел бы… подчистить.

Ясно.

Он стоит там, все такой же красивый, крепкий, пока не достижимый. Если вообще когда-нибудь…

– Ваш мир строится на балансе. Мены – творцы добра, Тени обеспечивают тьму?

– Нет. Когда-то Теней не было вообще, и баланс был превосходным.

– Это я и хотел услышать.

«Что их всех можно вырезать».

– Значит, стабильность мира с их исчезновением уцелеет.

– Да. Только одно… но.

– Какое?

Кажется, на меня накатывала тошнота, а заодно и ставшая привычной тьма. Как жаль, хорошее было утро. Но главное, что время идет, и адаптация идет тоже.

– Если ты начнешь убивать в больших количествах, Кристалл распознает как угрозу балансу уже тебя.

– Но ведь я же хочу «как лучше»?

Он, наверное, знал об этом до моего предупреждения и потому теперь улыбался. Довольно прохладно, как мне чуялось.

– Они тоже хотят «как лучше».

– Я тебя услышал. Убивать не буду, обезврежу иначе.

«Удачи!»

Мне следовало радоваться, но в этот хрупком состоянии души хотелось только кутаться в плед и обниматься. Дварт же уже настроился на иную волну; когда он покинул квартиру, в ней, несмотря на жару, стало холодно.

* * *

Мир Уровней. Уровень 14.

(Kesha – ResentmentKesha – Resentment)

– Кто это сделал?! КТО… ЭТО… СДЕЛАЛ?!

Ор Дэйна срывался на визг.

Сначала он не верил собственным глазам, потом зеркалу, затем тому, что кто-то действительно мог это с ним сделать. Мог так пошутить!

– КТО?!

Собравшийся внизу народ глазел на него, как на смешного сумасшедшего, вроде опасного, но такого забавного. Все потому, что фиолетовый гребень! Сливовый, баклажановый, темно-аметистовый, фиалковый, мать его! ФИАЛКОВЫЙ ЕЖИК! И лиловая косичка – это смешно?!

Они пытались не смеяться, он видел. Эльконто желал смеяться вместе со всеми, но не мог, впервые обиделся до глубины души.

Ани? Нет, не Ани. Она рассматривала его новую прическу с тем же ужасом, с которым недавно рассматривал ее он сам. Сколько разных шампуней он перепробовал в надежде, что в ванную стечет эта едкая дрянь – пять? Ни один не помог. Новый цвет въелся в его платиновый ежик, как забеременевшая от миллионера проститутка, то есть намертво.

Меган, Элли, Шерин, Райна… Нет, все мимо, это однозначно не девчонки, они на подлость не способны. Дэйн в бешенстве рассматривал собравшихся с самого утра в гостиной людей. По кругу, как перед расстрелом.

Стив? Тот отвел смущенный взгляд – не он. Док любил посмеяться, но гадости в открытую не делал. Рен? Декстер холоден и открыт, как морозильная камера, дебильные шутки не его стезя. Дэлл? Нет… Всем этим заведовал тот, кто привык стебаться, кто не боялся этого делать. Ничего, скоро начнет…

Аарон?

Канн бледнел и краснел, взгляд мыльный, он что-то знал, но напрямую не чувствовал.

Баал?

– Ах ты гондон…

Снайпер двинул к Регносциросу так уверенно, что тот, несмотря на внушительные рост и габариты, попятился. А взгляд веселый и виноватый – точно ОН!

Убить. Расчленить. И сожрать не готовя.

– Брось, тебе идет… Выглядишь как рок-звезда…

– Я тебе каждый месяц теперь новую гитару буду об башку ломать.

Они никогда не видели злого Дэйна? Теперь увидят. Нашли «свиную отбивную», плюшевого медведя-лоха для шуток.

– Мы не хотели… Да ты же сам говорил, что мечтал побыть брюнетом…

– Но не голубым. Погоди… мы? – включился в работу мозг. – Ты сказал «МЫ»?! Кто еще с тобой был?!

– Дэйн… – попыталась вмешаться Дина, но Эльконто отмахнулся от нее, как от мошки.

– КТО ЕЩЕ В ЭТОМ УЧАСТВОВАЛ?

– Я. – Халк двинул вперед, когда понял, что от зычного и гневного баса скоро рухнут стены.

– Пойдем, мужики, выйдем, поговорим.

Эльконто двинул к выходу с такой зверской рожей, что никто не решился выдать вслух слова поддержки и утешения, даже если очень хотел.

– Это смешно по-вашему?

– Слышь, ну просто шутка… Не поняли, как краска работает, хотели не так…

– Не так ярко? Не так по-пидорски?

– Нет, не так…

Друзья действительно выглядели виноватыми, однако помогало это мало. Душа все равно, что обожженная, не реагировала на добрые слова, ей нужна была мазь, медикамент. То есть правильный исход и праведная месть.

– Как я теперь на работу ходить должен?

– Может, в парикмахерской…

– Или отрастет…

– Отрастет?

Прекрасное новое утро, ясное, чуть морозное. У Дэйна было бы отличное настроение, если бы ни сизый отсвет с собственного лба.

– Ты сказал, отрастет?! – Эльконто сжал челюсти и взглянул на Баала яростно. – Не отрастет. Потому что «это» я сейчас сбрею. Все! И вы оба побреетесь вместе со мной!

– Эй…

– Не «эй»! Я. Сказал.

Он произнес это так, что стало ясно – им придется побриться. Обоим. Наголо. В качестве платы, в качестве жеста дружеской поддержки, в качестве возмещения морального ущерба.

– Дэйн… – Халк пытался возразить, но кто бы его слушал.

– Заткнись, Конрад. Пусть Шерин тоже какое-то время погладит ладонями твою лысую башку. Черт, я ведь думал, что там Ани, рассказывал…

На душе втройне стремно. Потому что все слова предназначались для собственной женщины – он долго их готовил, долго решался, хотел наедине, а в итоге вылил в уши друзьям.

– Ты чего-то бормотал, – кивнул сенсор, отводя взгляд. – Неразборчиво.

Регносцирос поддержал.

– Вода лилась, снизу музыка – шумно.

– Пена лопалась… Неясно было, что ты бубнил.

– Плюс мы торопились, не слушали.

Конечно, они все слышали, но пытались его поддержать. В дурацкой ситуации, «в горе и в радости», как молодожены, несмотря на то, что обосрались, по сути, сами.

Неприятно, противно, гаденько внутри. Но он вдруг почувствовал их попытку сказать: «Эй, мужик, мы здесь. И ты нас извини…»

– Бриться все равно будете!

Рыкнул обиженно. Кое-как потеплел на градус. Спросил:

– А чего внизу все собрались?

Халк крутил в руках незажженную сигару, которую отчаянно мечтал раскурить.

– Пытались выяснить, почему вечером все отрубились, как по команде. Одновременно.

– И почему?

– Оказалось, что это Бернарда с Тайрой на пиве поколдовали. Перестарались.

– Ясно.

Красивый черноволосый демон смотрел в сторону. И видно было, думал, как объяснить жене и дочке, почему вернулся домой лысым.

Пожалеть бы, посочувствовать, да вот только «сострадалка» тоже посмотрелась в зеркало и отсохла.

* * *

Бернарда.

Морды они друг другу не били – и то хлеб. Но в коттедж вернулись один смурней другого, только на лице Эльконто недобрый триумф, мол, «потеряет нынче кто-то другой». Хорошая вышла вечеринка, веселая, жаль только, что немного чересчур.

Дэйн, не глядя на других, проследовал к лестнице, двое виноватых за ним. Их я перехватила до подъема наверх. Прошептала Халку:

– Отключи его. Можешь?

– В смысле?

– Эльконто, – шепнула я одними губами, чтобы мистер «надо-мной-все-посмеялись» не услышал. – Отключи ему сознание на десять минут. Я перенесу его в Реактор, там все исправят.

Недоверчивый взгляд: «Уверена?»

Я кивнула. В парикмахерской не смогут, но Дрейк – не парикмахерская. Поймет, поможет.

Сенсор с Регносциросом переглянулись. Последний кивнул, соглашаясь:

– Давай! Я не хочу домой лысым.

Халк втянул воздух. Взглянул с сомнением.

– Если там не исправят, он меня за свою «отключку» потом уроет.

– Не уроет. Доверься мне.

Конрад вздохнул. Качнул головой: «Тогда дуй за нами».

* * *

Дэйн никогда еще не видел смеющегося Дрейка. Улыбающегося – да. Веселого? Может, пару раз в жизни. Но смеющегося так, что помолодело вдруг лицо, что разгладились морщины, и повеселел вокруг мир? Никогда. И это зрелище настолько заворожило Эльконто, что он временно забыл о том, что должен обижаться.

Дрейк выглядел посвежевшим, каким-то «облегченным», почти юным. Тем, кто впервые за долгое время сбросил с плеч невыносимую тяжесть мира и его проблем, кто забыл о том, что последние несколько сотен лет был невыносимо и порой занудно серьезен.

– Спасибо, – поблагодарил он, отсмеявшись.

Поблагодарил всех сразу – Дину, снайпера, всю их дурную компанию за чрезвычайно глупые шутки.

– Любишь меня, выпендрежника? – спросил у Бернарды. И Эльконто въехал, что совершенно не улавливает контекст.

– Люблю.

Ответили человеку в форме искренне, и тот просто щелкнул пальцами. Просто щелкнул. И коса на плече Дэйна стала белой, такой же, какой была вчера, позавчера и год назад.

– А эти гады? – вдруг набычился снайпер, хоть и испытал колоссальное облегчение от того, что вернул себе прежний вид. – Им даже премию не сократят? Выговор не сделают? Будут ходить волосатые и хихикать, что все сошло им с рук?

Его приволокли сюда вырубленного. Сначала надругались, поиздевались, похохотали, а после отключили и принесли, как куль с капустой. И он должен вот так просто все оставить?

– На, держи!

Ему навстречу прямо через комнату поплыла маленькая яркая сияющая точка – искра. Уткнулась в область плеча, впиталась в жесткую ткань куртки, в тело. Растворилась.

Наверное, потому что смех, как секс, отлично расслабляет, Дрейк был добр. Пояснил.

– Сделай с ними все, что захочешь. Я только что дал тебе одно желание на выбор. Дерзай!

И Эльконто понял, что Начальник себе в памяти отложил главное – его фиолетовый ежик, и что сегодня еще не раз на серьезном обычно лице появится улыбка.

Что ж, пусть. Дрейку спасибо, Бернарде тоже. А одно желание – это очень хорошо, это просто прекрасно!

* * *

Земля. Ленинск.

(Mattia Cupelli – Touch)

– Хорошо, что ты больше не стреляешь, сынок. Ни к чему ведь… Мир – он любой лучше войны, даже если холодный, даже в голод.

Мак был с бабой Лидой согласен. Любая война по определению чья-то манипуляция, она редко выгодна тем, кто на ней погибает. Никогда, если быть точным.

Он сидел на диване, смотрел, как ловко движутся в морщинистых руках спицы, выписывают в воздухе невидимый рисунок, как ловко набираются одна за другой петли.

Лидия Степановна торопилась связать ему свитер. Чувствовала, что неверное сердце стучит все слабее, хотела что-нибудь оставить ему после себя, кроме сердечной теплоты.

– Я все ждала, верила, что придешь. А не верила бы, уже мертвая была бы, я знаю. Бог есть, он мне тебя вернул…

Лайза отправилась в магазин. Хотела купить мяса на рагу, а также «лото», если найдет, чтобы было чем заняться вечерами. Баба Лида обмолвилась, что когда-то эту игру любила. Вот и они попробуют.

Лайза. Не ее мир, не ее ситуация, жизнь, как в чужих башмаках, а она старалась. Перебирала вместе на кухне пшенку по утрам, училась замешивать блинчики, даже завела кулинарную книгу, хотя никогда не испытывала тягу к готовке. Рассматривала на улице местные машины, искала ту, которая бы ей понравилась, покупала журналы, вечерами, когда тихо, читала характеристики моторов…

Он же занимался другим – учился определять местные невидимые связи. Они в мире Бернарды были очень сильны – те самые, родственные. Мак нюхал их, как пес, анализировал, «уточнял», прояснял для себя схемы, искал соединения. Тренировал ментальную мышцу, которая в Мире Уровней, ввиду отсутствия этих самых родственных связей, атрофировалась.

От бабы Лиды шел вбок шлейф – тянулся к Мише. И гас. Настоящий Михаил погиб на войне около двух лет назад, теперь Мак чувствовал это наверняка. Но остался после сына трехлетний внук, Аллертон его нащупал. Его и его маму – жену, которую Лаврентьев не успел привезти домой и представить. Вот и отойдет после смерти Лиды квартира им, живущим в четырех тысячах километров отсюда. Вечером он поговорит об этом с Лайзой, вместе подумают, как быть…

Спицы вязали петли, петли складывались в ряды, а воспоминания Лиды текли словесной рекой. Про подруг из дома престарелых, про их тяжелые судьбы, про детей – плохих и хороших, ответственных и не очень. Про Анатолия, отца Михаила, про то, что на подоконнике когда-то стоял радиоприемник, часто играл.

За окном валил снег: косой, летучий.

– … а детки пойдут, так совсем другой смысл в жизни появится, сам увидишь. Лизонька-то красивая, внучки у вас получатся загляденье. И ладно, что не увидела, тебя дождалась – это главное.

Она действительно успокоилась внутри, размякла, отпустила и прошлое и будущее. Жила уже только этим днем и часом, не ждала, не заглядывала вперед, радовалась тому, что он сидит рядом.

Он в какой-то момент обнял ее, сам не понял зачем. Из благодарности. Притянул к себе, легла ему на плечо легкая голова в платке.

– Все хорошо, слышишь? Все уже хорошо.

Его погладили по руке.

– Люблю тебя, сынок. Каждую минутку. Ты об этом помни…

Наверное, потому что она так сказала – от сердца, от души, – та самая мышца, которую Мак в последние дни неустанно мучил, вдруг ожила, прочертила ему в голове еще одну родственную связь, на этот раз собственную. Указала стрелой в другой мир, нарисовала в воображении координаты. На этот раз не мутные, не обрубленные, а яркие и точные.

Он запомнил их, как выжег на коже клеймо. Координаты местонахождения собственной матери.

Он найдет и время. И ее. Позже, когда здесь все закончится.

– Спасибо… мама. – Сам не понял, к какой маме обратился.

Вот ведь как бывает: Бернарде согласился помочь бескорыстно и по доброте душевной, а тут вернули ему самому тепло сторицей. Неожиданно и так, что душа задрожала.

Координаты… Родственная связь. До сих пор не верил, что увидел, вдруг ощутил, что счастлив так же, как баба Лида – тихо, но всеобъемлюще, целиком.

Когда в двери вошла пропахшая снегом и свежим хлебом Лайза, обнял ее так крепко, словно пытался изменить восковой статуе форму.

– Соскучился?

Улыбка принцессы родная, озорная.

– Очень.

– А я нашла лото. Мама, слышите? Я нашла лото! Будем сегодня играть.

– Правда, что ль? – послышалось из комнаты. – Как хорошо! А в восемь вечера чемпионат по фигурному катанию, я в программе подчеркнула, чтобы не забыть. Вместе посмотрим.

– Хорошо!

В этот самый момент Мак понял, что счастливым можно быть в чужом мире и в чужом доме, в транзитном, казалось бы, состоянии, когда ничего не определено; а за окном косой мокрый снег…

– Еще новых журналов взяла. Будешь читать?

– Буду.

Он принял из рук пакет.

* * *

Нордейл. Уровень 14.

(Vinito – Jellyfish)

– Возьму и поменяю их телами на часок! Вот обделаются. Или обездвижу на сутки. Или немыми сделаю…

Сегодня щедро политыми ванильно-сливочным соусом бон-бонами объелся даже Барт. Ани напекла их столько, что Дэйн уже которую запихивал в рот, а тарелка все не пустела. Ну вкусно, черт возьми, сладко, липко. Вот он – настоящий оргазм для больной души! Уж его-то женщина точно знает, как вылечить раненое самолюбие, а Дрейково желание – настоящий пламенный мотор. Предвкушать ответную «шутку» друзьям – занятие само по себе вдохновляющее, а уж если способен воплотить все по щелчку пальцев, как Начальник, вообще от восторга сон потеряешь.

– А если им тоже волосы в синий, как думаешь? Или в розовый…

Ани смеялась. За окном искристый солнечный день; в доме тепло, сухо, волосяной покров в зеркале снова белый. Все как надо. Барт на полу валяется, как туша, от довольства язык на бок вывалил.

– Может, лобки им в радужный?

– Чтоб девчонки напугались?

– Или члены…

– В радужный?

– А что? Я злой, да?

– Чуть-чуть. Просто обиженный. Но любой на твоем месте был бы.

– Конечно обиженный! Я вчера там болтал лишнего, думал, что со мной ты. А они слушали и ржали… Может, заставить их мне свои тайны выболтать, чтобы все честно?

– А какие тайны ты им выболтал?

– Э-э-э…

Кажется, он опять брякнул лишнего, а ведь сегодня даже не пьяный. Это вчера язык был, как шнурок, без костей, и потому болтался из стороны в сторону, а сегодня… Дэйн вдруг разозлился на себя – а что сегодня? Скажет он ей когда-нибудь, в конце концов, или нет?

– Скажи, что не будешь смеяться?

– Не буду.

Она умела держать обещания – эта довольно тонкая и хрупкая на вид девчонка, которая на деле выносливей большинства его солдат. Уселась напротив, подперла подбородок ладонью, принялась сверлить любопытным взглядом. Волосы соломенные, глаза зеленоватые, смеющиеся, но меж бровей серьезная морщинка – она же обещала не смеяться.

Эльконто хлопнул по столу пятерней, решился.

– Понимаешь, я вчера им сболтнул сдуру то, что тебе хотел давно. Про Эру… Точнее, про то, что хотел попросить ее поменять нас с тобой телами. Ну, чтобы мы… попробовали. Чтобы ты – это я, а я – это ты. Понимаешь?

Он объяснял путано, как балбес.

Смутился, кажется, даже покраснел. Но Ани – его родная Ани, – в отличие от вчерашних идиотов, все поняла правильно. Сначала просто глядела с удивлением, пыталась «въехать» в смысл, затем, наконец, уловила его, отвесила челюсть. И разгорался одновременно с этим во взгляде интерес.

– Что, правда, что ли?

– Ну, я не знаю, сможет ли она. Но, если сможет… Прикинь, если у тебя мой агрегат… Только, это, я не готов… все пробовать. Ну, не все подряд.

– Как это не готов? Сам ведь предложил.

Дэйн вдруг понял, что свою вторую половину он недооценил.

– Лично я всегда хотела узнать, что чувствуют мужчины. Когда внутрь «входят» или между грудями вкладывают, между губами…

Теперь челюсть отвесил Эльконто.

– Значит, собралась его мне в рот вкладывать?

– Собралась! А чего такого? Один раз живем.

Черт, они сроднились, стали даже мыслить схоже. Как говорится, с кем поведешься…

– Хочешь узнать, что чувствуют мужчины?

– Хочу!

Эльконто отбросил прочь полотенце, которым вытирал липкие пальцы.

– А я вот тоже хочу. Себе напомнить. Прямо сейчас. А то вдруг уже забыл…

Когда с кухни с визгом вынеслась сначала хозяйка, а затем хозяин, Барт поднял голову, после вернул ее на пол. Балуются, радуются и пусть! Он постучал по полу хвостом.

* * *

Литайя.

Кайд.

(The Score – In My Bones)

Казалось бы, что еще необычного мог пробудить один-единственный поцелуй, кроме нежности, которую Кайд и без того испытывал в избытке? Ничего. Но пробудил. Зверя, который «моё», который «не отдам».

Дварт никогда не был собственником.

Не цеплялся ни к объектам, ни к ситуациям, ни к людям. И впервые начал. Смотрел на лежащую лицом к стене Эру и думал о том, что «затрахает ее до смерти». Не в буквальном смысле, конечно. Скорее, залюбит, утащит к себе, задарит, занежит и запрет.

И затрахает тоже.

Она действительно мучилась, переживала, возможно, худшие времена в своей жизни, а он бредил наяву и не хотел останавливаться. Чувствовал, что ей больно, что ее мутит, но продолжал думать об их будущем. Что делать с проснувшимся зверем? Пытаться его приструнить?

Оказывается, что-то новое постигала не только она, но и он сам. Был готов разрушать и создавать, ломать и строить, ради нее он просто был готов.

Утром она выдохнула свой оргазм ему в губы, и он уловил – это только начало их чувств. Дальше будет глубоко, сильно и очень долго.

Придется потерпеть не только ей, но и ему. Не сдаться, самому не разрушить стену отчуждения, которую должен держать, ни на секунду не потерять бдительность. И потому – лучше работать.

Большую часть времени жаркого и сонного дня Кайд проводил с ноутбуком в кресле, но плавал не в физическом мире, а в тонком. Вычислял строение организации Теней, находил главных персонажей, отсеивал второстепенных, делал невидимые пометки. Когда начнется бой, придется многим стирать память, заменять ее новой, чтобы не сходили массово с ума, чтобы не «напрягся» Кристалл. Нужно заранее предупредить Санару о том, что потребуется его вмешательство. Никто не умеет работать с чужими судьбами так, как Аид, никто настолько сильно не любит свою работу. Вскоре Тени забудут о том, кто они такие, скоро у правителя появится новый главный советник – кто-нибудь из Мен. Отличный план. С Санарой легко выполнимый. Дварт справился бы и сам, но вдвоем не только быстрее, но и веселее.

Он как раз скользил пальцами по клавиатуре, создавая трехмерную карту, когда выплыла из дремы Эра. Поворочалась на диване, застонала – ее мучили галлюцинации.

– У меня… отрастают жабры. Да?

– Нет.

– Да. Как у тебя.

– У меня нет жабр.

– Хорошо…

Затихла. Сумела немного поспать. После проснулась резко, скорчилась от боли, хныкнула – он едва удержался, чтобы не подскочить к ней. Но его близость все усугубляет, ей станет только хуже, а ведь ей и так видится, что над ее телом двадцать четыре часа трудятся садисты-хирурги.

В два он принес ей сок, напоил. В половине третьего она хрипло спросила:

– Если я сдохну, будешь еще кого-нибудь адаптировать?

– Нет, – выдохнул он так зло, что моментально выморозился в комнате жаркий воздух.

«Ты не сдохнешь», – хотел добавить, но она сама уже усмехнулась.

– Я помню. Команды не было… – Помолчала. Спросила с горечью. – У тебя хоть член-то большой?

И Кайд, все еще злой после ее последней фразы, едва не рассмеялся.

– А то я ведь даже не видела. Вдруг… все это… того не стоит.

– Боишься разочароваться? – спросил, маскируя улыбку.

– Боюсь, конечно.

– Не бойся, – ответил мягко, глядя в экран с картой, – когда придет время, ты «очаруешься».

– Хоть так.

Кажется, ей стало легче. Радужные перспективы – отличный мотиватор для движения вперед.

– А возможности твои «космические» я тоже перейму? Ты же вливаешь в меня… себя.

– Не совсем. Я учу тебя взаимодействовать со своим типом энергии, но не быть им. Даю тебе коды расшифровки, чтобы ты могла нормально меня воспринимать – без искажений и ненужной защиты.

– Значит, не перейму…

Он думал, она расстроится. Умолчал о том, что сильнее и многократно чувствительнее после адаптации она станет в любом случае. Но Эра удивила.

– Это хорошо. Не хочу чужой опыт, хочу… сама. Остаться собой.

«Свой путь. Свою дорогу».

А она молодец. Он опять подумал, что запрет ее, окутает, опутает собой, защитит. Но еще больше хотел нового поцелуя, хотел настоящего погружения, слиться, наконец, с ней.

– Обними меня, – послышалось с дивана так некстати.

– Нет.

– Скажи, что хочешь…

– Не скажу.

Скрипнул зубами от раздражения. Врать не видел смысла, а правду не мог.

– Ненавижу тебя, Кайд. – Ее опять скрутило приступом. – Ненавижу…

Вот за это он терпеть не мог слова – за то, что сочетание звуков почти никогда не передавало верный смысл. Она корчилась от боли, но любила его так, что Дварту делалось жарко. Сквозь страдания она источала нежность, тянулась к нему, обнимала его мысленно, он чувствовал.

А если бы верил словам?

Больше всего хотел подойти и укутать собой, но не имел права.

«Работать! – рычал на себя мысленно. – Работать, пока еще есть время хоть иногда отлучаться, потому что впереди самые сложные последние дни. И кто знает, какой ад для них обоих они готовят».

* * *

(Gabriel Saban, Philippe Briand – Mission into Deep Space)

Эра.

Раньше «нырки» моего сознания под воду чередовались с просветами, сон перемежался явью, свет мраком.

Не знаю, когда все изменилось. Я более не спала, но и не просыпалась, чувствовала, что внешний мир отдаляется от меня прозрачной, но тугой пеленой. Сутки превратились в беспросветную ночь, зрение практически отказало, остался слух. Временами. Кто-то ходил по комнате, иногда присаживался на диван, приносил воду. Пить хотелось. И вода лилась по сухим губам тонкой струйкой. Возникал и растворялся в желудке голод, физическую боль укутало моральное равнодушие – кажется, я разваливалась на части без права на возврат. Все ровнее, все тише, все дальше – вот как я себя чувствовала. Забывала, как пользоваться собственным телом, шевелить руками, ступать ногами, работать языком и мыслями. Я уходила.

Внешний же мир жил.

Кайд время от времени с кем-то общался – кажется, к нам пожаловал гость. Я видела его единожды, когда рефлекторно, мучаясь от судорог, распахнула веки и встретилась с очень странным взглядом белесых глаз. Раньше бы напугалась, теперь долго смотрела на чужое спокойное лицо. Затем нырнула обратно.

Изредка включался телевизор, и тогда диктор захлебывался волнующими новостями, передавал сводки последних событий. Несколько раз на площади кричали люди, злились и бушевали, скандировали, кажется, гнали кого-то… Революция? Или моя очередная иллюзия?

Кайд в параллельной жизни продолжал разрабатывать и обсуждать с кем-то странный план. Исчезал, появлялся, занимался тем, что меня уже не волновало.

Впрочем, ту меня, для которой не стало ни дня, ни ночи, вообще теперь мало что волновало. Зацепиться бы за что-нибудь невесомое, не уплыть слишком далеко, но под руками лишь пустота, под ногами провал – бесконечный полет. А крыльев все нет.

* * *

(Emmit Fenn – Blinded)

Когда я, наконец, выплыла на поверхность, над головой больше не было потолка. Но было черное, как смоль, и удивительно звездное высокое небо. Вместо вентилятора теплый ветер; треск костра рядом. Матрас под спиной поверх песка.

Трещали цикады, легко пританцовывала трава; ночь.

– Кайд?

Я попыталась подняться, но не смогла, сразу уложила обратно на лопатки слабость.

– Я здесь. – Голос откуда-то сбоку.

– Пить, – прошептала тихо.

– Сейчас.

Он приподнял подо мной складную спортивную подушку, непонятно откуда взятую. Позади разложена палатка, мы, судя по живописному виду из далеких огоньков внизу, почти на вершине холма. Кружку мне поднесли прямо ко рту, наклонили, позволили смочить горло.

Голова ясная, мысли тоже. Зрение нормальное, руки и ноги двигаются. Полусидя, я имела возможность оглядеться вокруг, рассмотреть местность – пологую вершину, заросшую песчаной полынью. Вдохнула запах ночной розовой тринии, дыма, углей и далеких грозовых облаков, в Каталону от океана обычно не доходящих.

Он сидел рядом долго. Вглядывался в мое лицо, в глаза, померил тыльной стороной ладони температуру.

Мне же было почти хорошо. Впервые без привычной боли, без судорог и мрака, впервые, как раньше.

– Уже… все?

– Еще нет.

– Сколько…

Дварт понял. Поднялся, чтобы поставить кружку на лавку-бревно.

– Прошло трое суток. Сегодня последний день, самый сложный. Все завершено на девяносто восемь процентов. Мы здесь, потому что Литаниум. В этой точке он ближе всего к поверхности.

Значит, меня перенесли. Купили снаряжение, оборудовали точку; собственная транспортировка, увы, не запомнилась. Жаль, ведь это часть путешествия.

– Но… мне уже так хорошо.

А его взгляд встревоженный, хмурый.

«Радоваться рано».

Сложно не радоваться, когда впервые за долгое время находишься вне затхлых стен и существуешь без боли.

Он сел рядом, у огня. Легли на лицо оранжевые всполохи, окрасили синие глаза в золотой.

Свежо, привольно.

– Можно мне поесть?

Без еды я уже непозволительно долго.

– Нет. – «Чуть позже. Прости». – Сейчас… самый сложный момент. Пищевод может отказать. Или глотательный рефлекс, еда застрянет.

Ясно. Я почти привыкла. Только не объяснить, насколько легко мне, столько времени проведшей вне физического измерения, вновь чувствовать под собой плотную землю, песок, слышать, как трещат поленья. Я – дома. В собственном разуме и теле, я вернулась. Не ушла.

А два процента – это немного…

– Расскажи мне, что случилось. Кто приходил к нам? И крики на площади – мне показалось?

– Не показалось.

Я любила, когда его улыбка едва просматривалась сквозь серьезные черты, угадывалась по изменившемуся выражению глаз, по разгладившемуся лбу. Красивый Кайд, давно уже ставший мне чрезвычайно близким.

– Приходил Аид. Аид Санара – мой коллега. Когда ты сказала мне, что массово убивать нельзя, я позвал его, чтобы он поработал с памятью. Я мог бы и сам, но это времязатратно…

«Скучно».

Колыхались чуть в стороне голые ветви баум-дерева. На них никогда не было листвы, но иногда возникали цветы; ствол узловатый, плотный, удобный для лазанья. В детстве мы карабкались по такому, растущему недалеко от родительского дома, с друзьями, сидели сверху, смотрели на закат. Однажды попробовали большой сухой и несладкий плод, к вечеру все, как один, сидели в уборных. Причитали мамы.

Здорово теперь было вспоминать. В какой-то момент я поверила, что потеряла их все – свои воспоминания. Но нет. Блестел и переливался в памяти голос отца, незло втолковывающего на следующее утро, что баум – не дерево, а куст, и куст, плодоносящий несъедобно.

Узнавались из далекого детства и некоторые созвездия, висящие сейчас над головой.

– … а крики. Это Санара усовершенствовал мой план. Сделал так, что у служащих младшего ранга возникал на лбу знак «тень-крыло», и их стали узнавать на улицах. Вычислять. После закидывать камнями, гнать из городов, – рассказывал Кайд. – Они, похоже, многим жить мешали. Всех старших по рангу я чистил сам, затер им в головах лишнее. Не очень аккуратно, каюсь. Наверное, кому-то понадобится помощь психологических лечебниц.

Он помолчал. Не то чуть виноватый, не то, наоборот, довольный собой – не понять. Нашел на песке тонкую веточку, принялся крутить ее в пальцах, продолжил:

– Сейчас у Правителя нет советника, но скоро эту должность займет одна из Мен. Как тебе план?

План отличный. Он… Они… сделали для Литайи больше, чем кто-либо, и людская благодарность растянется на века.

– Еще мы распустили несколько самых крупных борделей. Выпустили из рабства девушек, потолковали с хозяйками.

«Потолковали. Интересно было бы на это посмотреть».

– В общем, не думаю, что кто-то теперь решится создавать новые. Не в ближайшие лет сто. А там вернемся, подчистим еще раз…

Кажется, он шутил. Рассказывал, как разрушалась изнутри Теневая организация, как пронюхавшие об этом мирные жители вдруг повалили на площади просить Правителя о содействии – никто уже давно не хотел жить под гнетом невидимого глаза…

Я слушала. И засыпала. Не сразу заметила, что сердце мое бьется все реже, что дыхание все поверхностнее. Что почти уже не дышу.

Наверное, через пару секунд мои глаза сомкнутся насовсем, но пока я все еще вижу его – мужчину с синими глазами, – слышу его голос, чувствую рядом…

– Эра… Эра!

Дварт встрепенулся, как из глубины вынырнул. Оказался рядом мгновенно, не раздумывая, лег сверху, прижал телом, однако я не чувствовала даже его тяжести.

– Дыши! – приказал жестко, даже зло. – ДЫШИ!

Но, что странно, я больше не умела выполнять его приказ… Растворялась сознанием, перестала управлять собственными физическими процессами…

– Не могу, – пошевелила одними губами беззвучно. Останавливалось мое усталое, неповоротливое более сердце, заканчивался в запасных баках бензин.

Дварт на мгновенье онемел лицом – впервые бледный, жесткий, – а после сделал то, чего не делал никогда. Стал мной.

Я не могла этого объяснить. Погрузился, проник в каждую клетку, занял все мое клеточное пространство – стал собой и мной одновременно. Усилием собственного разума дал новый импульс моей сердечной мышце, заставил сделать вдох. Заново перезапустил остановившиеся почти процессы, стал моим личным аппаратом искусственного дыхания и кардиостимулятором.

Страшно. Удивительно. Будто уже упал, но все еще паришь.

– Молчи, – оборвал, когда понял, что я пытаюсь пошевелить губами. Смотрел в глаза и держал всю мою волю в своем кулаке. – Можешь не быть со мной, когда все закончится, но дышать ты будешь.

«Будешь жить, поняла?»

А я видела сейчас то, чего не видел никто и никогда – один человек был сразу двумя. Кораблем-тягачом, не позволяющим рыбацкой шхуне пойти ко дну, парящим в синеве альбатросом, несущим к берегу раненую белую птицу. В меня сочилась его злость и его же страх, но более всего его стальная решимость. Вдох-выдох, вдох-выдох.

Он смотрел мне в глаза и был моими легкими, был мои пульсом.

Удар. Еще удар. Еще. Его сердце работало за двоих.

– Я люблю тебя, – вдруг прошептала я то, чего не говорила раньше вслух никогда.

«Люблю тебя». Если он случайно не удержит, если вдруг так распорядится небо, я уже никогда не успею этого сказать. «Полюбила тогда, когда впервые увидела. Будучи еще Айрини…»

И обняла его. Всей своей сутью, всей своей глубиной.

* * *

Кайд.

– Спи, – шептал он ей уже в два ночи. – Закрывай глаза.

До сих пор не верил – у нее отказало все разом, он почти не успел. Предполагал, боялся, что так может случиться, и все равно почти прозевал. Почти.

– Я боюсь. Закрою глаза и уже не проснусь.

– Ты проснешься.

Он дышал ей и будет дышать. Пока он рядом, ее сердце не встанет. Вот и проявилось то, насколько именно она доверилась ему тогда, когда сказала «да» сердцем, когда произнесла им же самим написанную клятву.

Оказалось – полностью. Только за счет этого он влился теперь в нее, как виртуальный хирург, моментально вскрыл все отсеки, перезалил туда чистую жидкость, дал второй старт системам. За счет ее доверия. Останься между ними хоть толика сомнения, он бы сейчас не смог ее вытащить, даже думать об этом не хотел.

Лежал на Эре, чувствовал своим носом ее щеку, пальцами волосы, своей грудью – ее грудь. Один на двоих воздух, один ритм, один полет.

Она уснула.

Кайд бдел. Ощущал тянущуюся ночь, как резиновый гудрон – жаркий и влажный. В два ночи прогрохотало на западе, усилился ветер. К трем стих. Эра спала; пикал в воздухе неслышный сканер ее сердечного ритма.

«Дыши».

Отрисовывался в его голове процесс завершенности процесса: девяносто восемь и семь. Девяносто девять и один. Девяносто девять и три…

«Дыши».

К четырем похолодало, около пяти почти незаметно посветлел край неба.

Девяносто девять и шесть.

В половине шестого присела на ветку соседнего дерева и несколько раз каркнула черная большая птица.

К семи он уснул.

Проснулся, потому что замерз. Вздрогнул и едва не онемел от ужаса от страшной мысли – сейчас откроет глаза, а она мертва. Не дышит, потому что он уснул. Потому что сам толком не отдыхал в последние дни, лишь иногда отключался в кресле с ноутбуком, все остальное время либо следил за ней, либо бегал за Тенями. Еще думать начать толком не успел, а уже покрылся холодным потом – как можно было? Ведь знал же, что сам на пределе, что контроль отпускать нельзя…

Не было ни звезд, ни птицы. Нежное рассветное небо – светлее справа, темнее слева.

Эра, рассеивая его шок, оказалась теплой. Оказывается, он замерз, потому что выпала роса, промокла одежда, и прошелся над потухшим костром ветерок.

Девяносто девять и девять.

Она дышала. Вместе с ним. И сама.

Цифры в его голове будто неохотно перещелкнулись на «100» и застыли, принялись медленно гаснуть.

Все, процесс завершен. Завершен. Аппарат искусственного дыхания можно отключать – штекер из розетки, погасить монитор. Снять халат, развязать тесьму маски на затылке, устало стянуть с головы колпак.

Пациент жив.

Кайда впервые трясло от перенапряжения.

Он держал ее даже во сне. Не выпустил. Держал.

Скакнуло и запрыгало спущенное с ошейника собственное сердце; медленно тухли многочисленные экраны в голове.

Курсор на пустом поле.

End. End. End.

И прочерк. Новых команд больше нет.