Земля. Ленинск.

(The Piano Man – The Lovers of the Sun)

Заведующая изучала врученные ей документы так долго, будто не просто хотела, но должна была отыскать в них изъян и отправить посетителей прочь «делать ксерокопии/доплачивать пошлины», а после все равно покачать головой с делано-разочарованным выражением лица. Мол, извините, ничем помочь не могу. Что за мир такой, в котором постоянно нужно побеждать и обыгрывать «соперников», даже если они не соперники?

Бумаги кропотливо, как ученый из ядерно-физической лаборатории, готовила Бернарда; Мак знал, что изъянов в них нет, и оттого он, обычно спокойный, начинал злиться. Если эта мымра сейчас отправит их прочь, он применит навыки ментального давления и убедит Надежду Васильевну дозаполнить все необходимые заявления самостоятельно. Нет, он не сенсор, но «уговаривать» умеет не хуже.

Предчувствуя скорое закипание, его руки осторожно коснулась Лайза. Мак неохотно выдохнул.

Тугие листья фикусов; запах недавно съеденного прямо в кабинете завтрака. На столе так и лежали зеркальце и помада, которые заведующая не успела убрать до прихода посетителей.

Росчерк шариковой ручки, грохнула о лист печать с датой.

– Все… в порядке. Идемте.

Аллертон ждал этих слов, как выхода солнца из-за туч после затяжной зимы.

– Лидия Степановна, за вами пришли!

Заведующая-корабль вела гостей через унылый зал к дальней стене.

Баба Лида едва успела примоститься на диван, все еще держала в руке дешевую палку-трость, на которую опиралась, покинув столовую.

– Ко… мне?

– За вами!

– За мной? Кто?

Прищурились подслеповатые глаза.

– Сынок! Как хорошо, что ты… – Сначала его просто взяли за руку, после заключили в хрупкие объятья. – Холодно на улице? Не замерз? А нас уже покормили. Я еще тебе хотела сказать…

Она хотела сказать так много, что забыла, что именно, просто боялась не успеть озвучить главное, то, что накопилось в душе.

– Я хотела сказать…

Мака попытались усадить на диван, чтобы произнести главные в жизни напутствия, но Лидию Степановну осторожно перебил он.

– Мама, где твои вещи?

Настоящий сын звал бы ее «мамой», оттого теперь звал и он. Не путал, кто «мама» по слову, а кто мама по крови – родную из души не отпустит никогда. Чувствовал, что ни действиями, ни фразами себя не предает.

– Какие вещи? Все здесь… Сыночка, вы только живите счастливо, слышишь? С женой своей…

– Кстати, – он сделал жест рукой стоящей позади Лайзе – подойди, – я хотел тебя с ней познакомить…

– С кем?

– С моей женой. Знакомься, это Лиза.

На «Лизу» смотрели с радостью, как на родную дочь, после поцеловали в обе щеки, погладили по голове – приняли без всяких слов.

– Как хорошо, – сообщили удивленной Лайзе, – что ты для него нашлась, дочка… Скажи, живете и не ругаетесь?

– Нет, – Лайза улыбнулась. Ей совсем не приходилось врать. – Мы хорошо живем, душа в душу.

– Как же хорошо, что Бог ее тебе послал, Мишенька. Значит правильная, если не ругаетесь. – Лидия вернулась к сыну, положила ладони ему на грудь. – Береги ее, сынок, берегите друга, потому что вы самое ценное…

– Мама, мы пришли, чтобы забрать тебя домой.

– Домой?

Их слушали другие старики, слушали, как строки из сказки, которые звучат не для них. Лида почему-то не обрадовалась, зачала головой.

– К вам в гости? Не надо, я старая. Мне ведь… недолго, я лучше здесь. А у вас своя жизнь, молодая, отдельная. Не пойду я вам мешать…

– Мама, не в гости. Мы вернули вашу квартиру.

На сказавшую эти слова Лайзу смотрели, как на отделенный от послевоенного мира стеклом райский остров в океане – красиво, но недостижимо.

– Нет у меня квартиры, Лизонька, не то подписала я когда-то…

– Есть.

– Есть, – подтвердил Мак. – Мы наняли адвоката, вернули твое жилье.

– Мое?

Он понял, что сейчас она будет плакать.

– Твое. На Лесной.

– Кто помог? Адвокат?

– Адвокат.

Мак до сих пор не знал, кто именно был тем посланным на задание Дрейковым «адвокатом», но сработал последний быстро и чисто. Судя по всему, обошелся без крови.

А внутри Лиды и робость, и неверие – все это залито сверху желе из надежды.

– На Лесной? Моя… квартира?

– Да. Мы едем не к нам, а к тебе домой. Ты ведь пустишь нас в гости?

– Мишенька… – Куда только исчез протест и нежелание покидать чужой казенный дом. Лидия Степановна вдруг забыла о том, что стара, улыбнулась, соседям своим сообщила. – Я еду домой, слышь, Павловна? Никадим, Григорий (это своим соседям), домой еду!

Собираться счастливице помогала та самая «Паллна» – седая полноватая женщина с короткой стрижкой, – между фразами «все взяла?» прячущая собственные слезы.

Такси ждало за воротами.

«Мама» перед ним затормозила, заволновалась:

– Дорого ведь…

– Сейчас уже не дорого. Садись, пожалуйста.

Он разместился с ней рядом позади, Лайза на переднем сиденье – хлопнули дверцы, завращались, размалывая бурый снег, колеса.

– Лесная двадцать пять, пожалуйста.

Сознание старой Лиды уже давно было заключено в некий уберегающий от потрясений шар-сферу – Мак это отчетливо чувствовал. И туда потихоньку, чтобы не напугать, чтобы не лишить почвы под ногами, проникало понимание – сын вернулся, он рядом. Не убит на войне, выжил. Женат счастливо, детки когда-нибудь будут. Что еще нужно для ровного сердцебиения, для ощущения, что закончилось все хорошо? Почти уже закончилось.

Про квартиру она до сих пор не верила – решила, что чего-то перепутала, недопоняла. Как это – вернули? Ведь не бывает такого. Если окажется в гостях, постарается не мешать. Где сможет – приберет, где получится – сварит.

Аллертон ловил обрывки ее ощущений про дороговизну, про такси, на которых лет тридцать назад ездили друг к другу только работники парткома. Про «партком» он не знал ничего, но смысл уловил – подобные поездки «простые смертные» позволить себе не могли. Лида чувствовала себя некомфортно. Но рядом лежала родная рука – она ей теперь оплот.

Расплакалась она уже перед собственным домом, когда вышли из машины, когда выдал из багажника водитель чемодан.

– Пойдем, – Аллертон аккуратно взял Лидию Степановну под локоть.

– Сыночек, правда, что ли?

«Мама» шла рядом с ним, то и дело поскальзываясь лысыми подошвами старых пимов по льду.

Ее запустили внутрь первую, ждали, когда осознает. Стояли позади в коридоре, пока Лидия Степановна, опершись на стену коридора, зажимала пальцами глаза.

Дом, милый дом. Здесь с момента ее «отъезда» не делали ремонт, мебель тоже толком не меняли – кому нужно? Так и остались обои старыми, полы скрипучими, мебель темной, местами потрескавшейся. В спальне кровать на пружинном металлическом матрасе, шифоньер у окна, в гостиной шкаф и кресло, которому на вид лет пятьдесят, и продавленный залетными парочками диван. Телевизор с выпуклым «аквариумным» стеклом, побывавший во владении «Гредьента», так и стоял на покрытой вязаной салфеткой тумбе – Мак проверил, рабочий.

И хорошо, что почти ничего не поменялось, возвращаться всегда проще туда, где все осталось как прежде.

– Что ж я… на пороге-то держу, проходите…

Лида вошла в гостиную, как сомнамбула, и видела она не то, что видели гости, а летящее сквозь бесконечность время и его моменты. Как получили эту квартиру с Анатолием от завода, как радовались первым покупкам. Как ступал маленькими ножками по тогда еще новым коврам маленький годовалый Мишка. Ей здесь и помирать будет легче, в своих-то стенах…

– И пахнет как хорошо. Чистым…

Чистым. Потому что все утро Лайза мыла пола, подоконники, окна, двери. Потому что старалась, варила свой первый в жизни суп на чужой незнакомой плите – получилось хорошо, вкусно. И всего один маленький ожог на пальце.

«Мама», как разделась, почти сразу ушла в спальню – стыдилась плакать перед детьми, сидела на постели, смотрела в выходящее на узкую дорогу дальнего от центра района окно, знала этот перекресток, как свои пять пальцев. Бывало, ждала Тольку с работы, смотрела на машины, автобусы, светофоры. Распускались тогда на молодых березах почки, после выстреливали по весне листья, а сейчас эти березы вон какие – давно выше дома уже, выше его антенн.

– Как думаешь, все хорошо?

Мак обнимал Лайзу в коридоре, гладил ее по голове – молча благодарил за помощь и поддержку.

– Думаю, да.

– Она… плачет.

– Это нормально.

Она долго здесь не была.

Ничего, все устаканится и успокоится. Высохнут на старческом лице слезы, вернется в глаза улыбка. Привычка – вещь великая, а «маме» теперь нужно снова привыкнуть к дому, а не интернату, где хоть и заботились, да без души.

– Раздевайся, принцесса. Это наш с тобой дом пока.

«Я рядом».

«Это самое главное».

Зашуршали куртки.

– Буду накрывать на стол тогда?

– Давай.

А он покрутит карты в местном телефоне, отыщет магазин сантехники, сбегает туда, а то кран в ванной течет.

– Мама, вы кушать будете?

– Так я же… ничего не варила…

Лидия Степановна спохватилась, прижала руку к груди.

– А уже все сварено. Сейчас только тарелки расставлю и хлеб нарежу.

Мак гордился ей, своей принцессой. Не столько гордился даже, сколько чувствовал, что она из любой халупы и при любых обстоятельствах сделает для него дом. А он всегда укроет ее от тревог и холодных ветров. Они проживут это время вместе и запомнят его хорошим, пусть и отличающимся от привычной им жизни.

Он как раз снова крутил в ванной кран, чтобы понять, какого типа нужны резиновые прокладки, когда прозвучал вопрос:

– Миша, ты сколько кусков хлеба съешь?

Улыбнулся.

Ответил:

– Три.

И кивнул в ответ на просьбу «купить по дороге колбасы».

* * *

Нордейл. Эра.

(Audiomachine – The Gallows)

Всю осознанную жизнь я училась получать от жизни удовольствие. Нет, не как избалованный ребенок богатых родителей, но как человек, способный радоваться простому и малому. Сегодня эта способность меня покинула – ночь прошла как в аду. Наутро сухое першащее горло, воспаленные глаза и разбитость, будто последние сутки я провела под катком. Ломило виски, тряслись ладони.

– Что происходит?

Глухое рассветное небо – мрачное, как мое настроение. Кажется, утро отказывалось вползать в мой дом, обходило его стороной. Напротив сидел Кайд. Глаза его более не смеялись, ушла из зрачков вечная веселая сексуальная дерзинка, осталась царапающая серьезность.

И он огорошил меня: «Процесс пошел в три с половиной раза быстрее. Я сумею удержать, волноваться не о чем…»

Не о чем. Но он волновался. Всю ночь сидел возле меня – его невозможно было не чувствовать.

– Это… хорошо?

– Это плохо. Потому что твое тело не отдыхает, не выдерживает пауз в спокойном режиме, не успевает восстанавливаться.

– Что это значит? Все… разом. Не ходи вокруг…

Я редко видела его таким – тяжелым и набухшим, как дождевая капля.

– Будут случаться приступы. Сбои в работе нервной и мышечной системах, судороги…

– Что еще?

– Возможен временный паралич.

Так…

– Дальше?

– Все что угодно.

«Вплоть до отказа важнейших функций жизнедеятельности».

Приехали.

– Остановить процесс уже невозможно?

– Я предупреждал.

– Что же… делать?

Я струхнула. Почувствовала, будто под моими подошвами затрещал очень тонкий озерный лед, хрупкий, как стекло.

– Я буду рядом. Исправлять, предотвращать.

– Двадцать четыре часа в сутки?

– Практически.

– А работа?

– Я взял отпуск.

– Отпуск?..

Теперь я смотрела на него иначе – почти с ужасом.

Влюбленные мечтают находиться рядом друг с другом с утра до вечера. И я мечтала. Но не в подобном ключе, когда «он» вдруг превратился в работника медсанчасти, а «она» в невменяемого и сотрясаемого приступами истерика и эпилептика. Не так все было в моей сказке, да и вообще, это уже не сказка, а серия страдальческой мелодрамы, смотреть которую я бы не стала.

– Нет…

– Да. – «Никто не мог предположить. Твоя Суть Мены…» – У меня для тебя есть еще одна не очень приятная новость.

Теперь мне до колик в животе хотелось откатить этот день назад до вчерашнего вечера, до возвращения в собственную гостиную, до пляжа на Литайе.

– Какая?

– Облучения придется делать чаще. И гораздо плотнее, жестче. Наслаждение при этом уйдет полностью. Извини.

«Я обещал тебе мороженое на палочке, но осталась одна палочка. Да и то измазанная в дерьме и песке, но бери, потому что другого нет…»

Ужасающая мысль настигла следом.

– Когда?

Я поперхнулась, почти закашлялась.

«Когда следующее облучение?»

Дварт посмотрел на часы. Теперь весь его некогда привлекательный вид вдруг начал вызывать во мне раздражение. До отчаяния, до воя хотелось остаться одной в тишине и спокойствии, просто выспаться, просто побыть. «Просто». И не нужно этих литых бицепсов, красивых глаз, дорогих часов на запястье… Больному не требуется смотреть на идеально ограненный бриллиант или многомиллионный болид «Форше», ему требуются покой и таблетки.

– Твои мысли и настроение тебе больше не принадлежат. Сейчас чувства, эмоции – все ложное. Твое тело и сознание «распадаются» на части и воссоединяются вновь в не всегда верных последовательностях…

– Когда?!

– Через семь минут.

Семь минут. А после меня будет крючить на полу в судорогах.

– Ты уйдешь.

– Нет.

– Не будешь на это смотреть.

– Буду.

– Ты обещал!

Я уже вела себя как неврастеничка. Но валяться перед ним на полу с пеной у рта…

– Я обязан быть рядом. Все пошло иначе, Эра, придется пересматривать на ходу.

– Но я… – Не хватало слов. А еще смелости произнести их вслух. – Я буду… некрасивая. Дергаться, хрипеть… Как наркоманка, как припадочная…

– Мне все равно.

– Мне нет!

– А если остановится сердце?

Мы смотрели друг на друга молча, как гладиаторы на арене, которые решили биться бессловесно, побеждать друг друга тугой тишиной.

– Тогда… ты хотя бы отвернешься.

Он принял ничью, опустил щит.

– Хорошо.

Он наступал, я отступала. Не хотела класть свои ладони поверх его – мне хватило, я не отдохнула. И теперь пятилась к стене, глазами просила «не надо», хоть и понимала, что бесполезно.

Шаг назад, еще, еще… Жалкая попытка убежать, когда бежать некуда и нельзя. Дварт наступал неохотно, с едва различимой жалостью на дне синих глаз. Остановился, когда я уперлась спиной в спину, попросил тихо:

– Подними руки, положи на стену.

Подчинилась, думая лишь о том, что «быстрее начнется – быстрее закончится». Но когда и кому это помогало? Вздрогнула, когда он шагнул ближе, содрогнулась сильнее, когда поднес свои ладони к моим, чтобы прижать.

Попросила сухими губами.

– Сделай это… хоть немного приятно…

– Не могу.

И в глазах та самая жалость – извини.

– Смотри на меня, не отводи взгляд.

А его невозможно отвести, меня уже поймали на крючок, подвесили.

– Открывайся, принимай…

Слова-приказ. Прижались и тут же обдали морозным жаром ладони. Принялись распахиваться мои внутренние двери, зашипели, оживая, невидимые шланги и провода – хлынул внутрь, как цунами, безжалостный газ. Новая порция вирусных команд, призванных превратить меня из человека в бесформенное «ничто».

Корчиться я начала, не прошло и минуты. Гореть, как в лихорадке, хрипеть, изгибаться. Съезжала на пол, уже забыв о том, что Кайд обещал отвернуться и не смотреть. Пыталась, как вчера, ухватиться за спасительную мысль о том, что «всего пять минут», а после спокойные «двадцать четыре часа», но ее больше не было, этой мысли. Ускользнула, как юркая рыба, растворилась в бескрайнем океане, лишь сверкнула серебристым хвостом на прощанье. Эфемерное будущее отступило далеко, но облепило, как сырая вата, бесформенное нежеланное «сейчас», в котором мой пульс грохотал, как колеса от состава, в котором меня, стоящую на четвереньках, после череды спазмов все-таки стошнило.

Хорошо, кто-то успел подставить пластиковый тазик…

Он обтирал меня чем-то влажным. Салфетками… До этого шумел в ванной водой, полоскал посудину, в которую почти ничего не попало. Желудок был пустым – без завтрака, без ужина накануне. Кожа на мне горела, будто натянутая поверх тела смазанная перцем и подожженная резиновая оболочка. Одежда опять насквозь мокрая, сил нет. И хотя теперь, спустя еще десять минут после окончания ломки, я уже могла подняться и небыстро пройтись до кухни, чтобы налить себе воды, я продолжала лежать.

«Мне придется это принять. Что он видит меня такой… Принять свой стыд, пройти через него, отпустить». Мы оба это начали. Оба должны это закончить. И не важно, что в конце, уже не важно.

– Сейчас я оставлю тебя на час-полтора…

«Какое счастье. Мое время».

Не думала, что возжелаю этого так скоро.

– … после ломки – самое спокойное время. Ничего не должно произойти. А мы с тобой отправляемся на Литайю…

– Мама? – радость вспыхнула во мне столь стремительно, что рассеяла даже сгустившиеся плотной пеленой тучи.

– Никаких родителей. Никаких свиданий и общения. Только, когда адаптация завершится.

Тон его был непреклонен, как фонарный столб. Моя радость истлела словно яркая, но недолговечная сигнальная ракета.

– Я найду нам жилье. Скажи, где кристалл географически подходит ближе всего к поверхности? Или везде одинаково?

– Каталона, – шепнула я тихо.

Дварт услышал. Самый жаркий город. Красивый, но сухой и старинный, с потрескавшимися колоннами, старинной архитектурой и обилием ярких балконных цветов, которыми жители гордятся и на полив которых тратят по полдня.

Чужой взгляд изучал меня, как рентген; я же думала о том, чего еще он не видел – как я мочусь под себя? Как изрыгаю проклятья в беспамятстве? Смеюсь, как сумасшедшая старуха, пытаюсь отгрызть себе руку?

Мое настроение мне точно больше не принадлежит, обидно. Мысли – одна страшнее другой, хотелось закрыть глаза и провалиться в бесконечный черный тоннель.

«Смогу ли я сама переодеться?» А ведь еще нужно собрать вещи…

Он читал мои вялые размышления, как азбуку для слепых.

– Вещи собирать не нужно. Я куплю новые. Там.

«Пусть».

Лишь бы удержаться и не начать грубить, говорить гадости, хоть как-нибудь удержать себя в узде.

– Эмоции не принадлежат, чувства тоже… А что тогда мне принадлежит? – спросила я шепотом. – Тело и ум деформируются, сознание распадается… Что стабильно? За что мне держаться?

– За меня. – Его глаза находились близко. Я не заметила, когда Кайд опустился на корточки, но рассматривать его лицо сейчас не хотелось тоже. – Держись за меня. Я для тебя стабилен.

Рассуждения о «стабильности» Кайда – спорные рассуждения. Веры в них мало. Значит, опоры нет, придется учиться парить. Обычно влюбленные решают пройти долгий путь вместе уже после заветных слов и обещаний, именно после них приобретают веру друг в друга, мне же эту самую веру придется соткать для себя из облаков и тумана.

– Я скоро вернусь.

Он уходил, рассматривая мое лицо с закрытыми глазами.

– Эра…

А я не думала открывать веки. Буду учиться парить.

– Если начнутся перебои с пульсом или дыханием, немедленно сообщишь мне.

«Нет!»

– Это приказ.

Слова упали, как обрубки ртути в темную воду. Звякнуло сталью пространство.

Тогда сообщу.

Я куталась, лежа на диване, в собственные руки.

«Иди».

И услышала, как открывается Портал лишь потому, что научилась различать этот тихий звук среди миллионов других.

* * *

Земля. Ленинск.

(Ryan Stewart – Here and Now)

Лидия Степановна даже у себя дома старалась не мешать. Поела, помыла за собой посуду, аккуратно вытерла со стола крошки, поблагодарила. Удалилась в «зал», попыталась включить телевизор, но что-то пошло не так – то ли кнопку не до конца вдавила, то ли забыла вилку вставить в розетку, – Лайза не поняла, только услышала вздох, после тихие шаги. «Мама» ушла в спальню, села, не зная, чем себя занять, на кровать, стала смотреть в окно, в котором, если не подниматься и не подходить к подоконнику, видно одно только небо.

«Чужие. И вроде не чужие».

Как-то бы наладить контакт, ведь сколько-то жить под одной крышей.

Но как?

На кухне чисто после обеда; Мак отправился в магазин.

Баба Лида и Лайза скучали и бессловесно маялись, не умея себя в новой ситуации ни к чему конкретному приложить, по разным концам квартиры.

«Нужно зайти, поговорить…» О чем – не важно, о чем-нибудь…

На вытертый палас дальней комнаты Лайза ступила тихо. Несколько секунд силилась понять, почему Лидия Степановна держит левую ладонь прижатой к груди – может, сердце?

– «Мама», вам плохо? – Шагнула ближе. Мак научился произносить это давно позабытое для них слово, она тоже. – Что-то болит?

– Ой, нет-нет, – встрепенулись на кровати, – это я держу, потому что пуговица… вот…

Ладонь убралась, пуговица – третья сверху – висела на тонкой нитке.

– Я бы пришила. Да вот только ниток нет, иголки тоже.

Она все еще чувствовала себя как в гостях, почти как в пансионате, где все люди не родные. «Лиза» ведь ей пока чужая тоже, даром, что сыновья жена, человек-то новый.

Действительно, ни иголок, ни ниток, они не подумали. Ничего, отыщут магазин, пополнят запасы, все предусмотреть заранее невозможно. Не успела Лайза мысленно смастерить ободряющую фразу, как послышалось:

– Раньше здесь, у стены, машинка моя швейная стояла – Зингер. Старенькая, с ножным приводом. Сколько я вещей на ней пошила, сколько скроила… Продали, наверное. Или выбросили…

«Жаль, если так».

У Лайзы вновь завращалась в голове сирена – не нужно позволять циклиться на негативном, сменить тему беседы. Но Лидия Степановна и сама циклиться не захотела, улыбнулась, и будто растянули на лице давно состаренное морщинистое полотно.

– Там у меня и нитки были, и иглы. Наборы целые.

Где-то в далеких годах и в чужой памяти, в той же самой комнате, залитой солнечным светом душевного тепла, так и стояла машинка «Зингер» – равномерно стучал, посылая иглу вверх-вниз, исправный ротор; возле нее, наверное, шлепал босыми ногами мелкий сынишка. Пил на кухне чай в самом расцвете сил любимый муж, ронял на новую кухонную клеенку крошки от бублика, листал газету…

– Я посмотрела в шкафу – пусто. Нигде, ничего… Вот и не знаю, чем заняться. Все хорошо, – встрепенулась Лида, испугавшись, что перекладывает «с больной головы на здоровую». – Зато у себя, зато дома. А вещи… Что вещи?

В вещах для нее крылось многое – жизнь.

Лайза уловила.

И не поняла, почему у нее щелкнуло только сейчас – чемодан! Ведь заведующая попросила кладовщицу принести им чемодан. Смущаясь, объяснила, что вещи Лиды давно еще, сразу после прибытия последней в «Березки», прислал «Градьент». Но постоялице их не отдали, побоялись эмоционального раздрая, инфаркта, не дай Господь… А после о них забыли. С кем не бывает? Случается. Дела-заботы… И выкатили к ногам Мака пыльный и очень старый саквояж.

Лайза ведь сама, пока Мак занимался «мамой», передала его водителю для погрузки в багажник, сама же потом приняла. А ступила через порог – и из головы вылетело.

– Подождите, я сейчас!

Ящик с колесиками, похожий на атрибут фокусника, так и стоял в темном углу, спрятавшись под полой ее теплого плаща.

Квадратная ручка легла в пальцы неудобно, вес показался почти неподъемным, но в комнату находку Лайза тащила с восторженным рвением.

– Вот! Может, здесь?

– Ой, Лизонька, это же мой!

– Ваш… Может тут и иголки найдутся?

– Где ты его отыскала?

– В коридоре стоял…

Ответ получился неопределенным и правдивым. Не хотелось про заведующую, про «Градьент», про тот период, который они сегодня отсекли невидимым стеклом. Теперь только будущее, только вперед, сколько бы его, этого самого будущего, ни осталось.

– Не выбросили, надо же…

Похожие на пасти аллигаторов защелки узловатые пальцы отворили умело; глянули на Лиду ровные спины старых писем и матовые обложки фотоальбомов.

Лайза боялась смотреть на настоящего Мишу и на чужое счастье. Опасалась, что заворочается внутри нечто забытое, некое припорошенное радостным настоящим прошлое, которое по ее же желанию (ведь ее же?) стерла Комиссия… Что фальшиво будут звучать ответы, что вопросы невпопад.

Но, оказывается, зря боялась, уже через минуту поймала себя на настоящем интересе, на том, что смотреть на молодую Лиду и Анатолия легко.

– Здесь Мишеньке пять, мы тогда в первый раз пошли в фотостудию. А как он не хотел после снимать адмиральскую фуражку, почти что истерику закатил. Толя ему после пообещал достать такую же – так и увели.

Супруг Лиды оказался мужчиной невзрачным, ушастым, но с добрым взглядом. Невысоким, темноволосым, коренастым. А Миша и правда чем-то походил на Мака – Лайза этому факту поразилась. Конечно, «упрощенной» версией, не такой ярко-выраженной и рельефной, но все-таки. И подумалось вдруг: «Каким Мак был в детстве? Сохранились ли в далеком мире и у совершенно другой женщины его фото? А ее собственная мама? Почему в голове провал?»

Додумать не дали.

– Здесь он уже перед школой, тогда, видишь, все несли георгины… И он тоже.

Новое фото, выцветшее от времени, но мальчишка на нем озорной, любопытный.

– Он ведь всегда был таким…

– Каким?

– Бойким. Каждый день с кем-нибудь воевал, отстаивал честь девочек во дворе, друзей. Всегда хотел сражаться за добро. Вот и ушел… в службу. То Д’Артаньяном был, то Атосом…

Все имена чужие, незнакомые. Книжные герои?

– А ты Констанцией никогда не была?

От улыбки Лида даже помолодела, зато впала в ступор Лайза – кто такая Констанция?

– Н-нет. Мы больше… в куклы, в мяч…

То, чего она и боялась – комментарии невпопад.

– Мяч они тоже любили. Гоняли с утра до вечера. Закинули раз к Валентине под окошко на провод, так доставали потом полдня…

Фотографий было миллион. Целая жизнь в картинках, запечатленные моменты чьей-то счастливой реальности из другого времени и чужого мира. Лайзе нравилось их рассматривать, а с бабой Лидой и вовсе произошло чудо – будто взошло в немощной груди второе солнце.

«Она будет их рассматривать, эти фото, каждый день. Не по одному разу».

А уж когда выяснилось, в чемодане, помимо писем и альбомов, хранились расшитые вручную наволочки, часы-календарь в виде солдата Второй мировой войны и еще вязальные спицы, Лидия Степановна окончательно воспряла духом.

– Это ж можно Мише свитер связать. А тебе шапку и шарфик. Жаль, пряжи только нет, я бы…

Отражался в старческих глазах тот вагон вещей, которые можно было бы навязать, отыщись материал.

– Пряжу купим, – нашлась Лайза, – вот вернется Мак… Миша. И съездим все вместе в магазин. Хотите?

– На такси?

Видно было, что второй раз «мама» в такси не сядет ни под каким предлогом.

– Если близко, то на автобусе.

«На автобусе можно».

Уж очень хотелось бабе Лиде заняться любимым делом, в «Березки» то спицы никто ей, сколько ни просила, не привез.

– Вот и здорово!

Главное, дождаться Мака, а там все решится.

Хорошо, что получилось. Контакт удался – спасибо забытому чемодану, на содержимое которого смотрели, как на бесценную мировую сокровищницу. В недра саквояжа скидали, казалось, все содержимое шкафов и полок, перебирать теперь – не перебрать.

Лайза радовалась.

И потому, когда ей предложили показать вышитые гладью наволочки, с неподдельным энтузиазмом кивнула.

* * *

Литайя. Кайд.

Когда-то давно (в прошлой жизни) Кайд занимался сексом относительно часто – раз в месяц. Но к любви этот процесс не имел никакого отношения. Менторы, как и обычные люди, уставали, и уставали порой сильнее обычных людей, да еще сексуальная энергия – куда денешь?

Для них растили жриц. Нет, не тех девушек, которые могли избранных «принять», но тех, кто умел от них защититься.

Дварт до сих пор помнил: комнаты в храме большие, гулкие и полутемные. Всегда холодные. Входящая девушка закутывалась в невидимую анестезию, как пациент операционной, ложилась на кровать, раздвигала ноги. Он вершил нужный ему физиологически процесс и всегда боялся что-то сломать, за груди трогал редко, старался отключаться, фантазировал. Потому что смотреть в лицо той, кто яростно и тщательно следила лишь за тем, чтобы защита не треснула, неприятно. Остужает, как ушат воды.

Тот секс он не любил. У всех жриц были темные гладкие волосы и зауженный разрез глаз. Наверное, с тех пор он и не любил брюнеток, и потому же не мог принять Айрини – срабатывал предохранитель.

Тогда, будучи гражданином Триона – родной планеты, – Дварт с раннего юношества знал, что любовь ему всегда будет доступна лишь в подобной форме.

Когда его раненого на Уровни переселил, вылечил и подлатал Дрейк, Кайд впервые взглянул на женщин иначе – с возросшим интересом. Но и тут не вышло: на него, синеглазого и привлекательного, человеческие женщины западали быстро, но защищаться от его фона не умели. А при собственных закрытых щитах он пробовал – «не вкусно». Бросил эту затею вновь, разочаровался, с новым интересом взялся грызть «кость», которую подбросил ему Начальник, – глубокие слои осознанности. Безграничная сила, владение миром, руки на пульте управления собственной жизнью – комиссионер Дамьен-Ферно совершенно точно знал, чем заскучавшего Ментора можно увлечь.

И стоило ему разогнаться в этом направлении, как на горизонте возникла она – Эра.

Кайд не знал, когда именно это случилось, когда именно его челюсти сжались, ухватив «добычу». Но вечно пустая ниша в самой глубине души вдруг заполнилась, в ней заклубился туман из незнакомых чувств – нежности, наполненности, ласкового тепла. И стало ясно, он уже не отпустит идею их слияния… Жизнь выдала авансом дорогой подарок, уникальный, единственный в своем роде – не просто женщину, но женщину, готовую его принять, желающую его любить, жаждущую быть с ним.

И, Создатель свидетель, теперь он хотел этого не меньше. Оказывается, ходил сторонними тропами и даже не подозревал, что совсем рядом существует мир, в котором есть «двое». Только сейчас начал ощущать аромат грядущего будущего, того, как много они познают, пребывая «вместе». Сколько глубин исследуют, сколько ярких чувств себе позволят, как бесконечно много волшебства ощутят. Они – два элемента одного механизма. Да, придется где-то подточить, подшлифовать и залить все машинным маслом, чтобы сошлось и заскользило, но адаптация уже началась, то самое будущее не за горами. Он уже сунул свой любопытный нос за привычную грань и теперь был готов отложить постижение многомерной осознанности на десять, двадцать, тысячу лет. И все эти минуты, складывающиеся в вечность за вечностью, он отдаст другому чувству – любви, у которой нет дна. Падению, невесомости, парению…

Жаль, что предвосхитит приход этого прекрасного события боль, которую он должен будет Эре причинять.

Но хирурги режут, чтобы пациент выжил.

И он будет резать. Закрывать глаза, сжимать зубы, терпеть, перемалывать чужую боль, как отголоски собственной, и резать дальше.

Просто период.

Она выдержит.

И однажды он «весь», как она того и хотела, станет для нее наградой.

(Joel Nielsen – The Hunting)

Каталона встретила жарой.

Стоя в одном из узких затененных переулков, Кайд принюхивался. Он близко к площади; температура плюс тридцать один, обстановка спокойная. Граждане расслаблены и неторопливы, почти все местные, туристов нет и потому нет суеты, лишнего гомона и болтовни. Фон, как на удаленном от населенного центра курорте; кристалл под слоем почвы вибрировал. Дварт сделал себя невосприимчивым к его частотам, какое-то время смотрел, как на балконе второго этажа колышется от сухого ветра выстиранное белье, затем отправился туда, где журчал живительной влагой фонтан.

Укрытая солнечными лучами площадь сонно дремала. По периметру мелкие магазинчики, лавки, два ресторана, булочная. Он ошибся, туристы все-таки были, но мало – группа из трех человек сидела на лавочке в тени раскидистого дерева.

Здесь они и поселятся – в центре. Чтобы кристалл под самыми ногами, чтобы в шаговой доступности продукты, чтобы красивый вид с балкона.

Стоило ему подумать про балкон, как задели зрение чьи-то оранжевые с красным шорты…

«Второй этаж. Вид на площадь – то, что нужно».

Подошедший к перилам парень с голым торсом и чашкой кофе в руке не знал, что через минуту к нему явится гость.

Кайд поднимался по лестнице с удовольствием «разминаясь». Он вжился в стены, въелся в перекрытия, вдохнул в себя весь воздух в помещении, сделался всеми жильцами старинного дома, их мыслями и чувствами. Разлил себе по венам чужое беспокойство, как порцию наслаждения. Выловил одного – того, с чашкой кофе…

Леов Атура – ленивый студент архитектурного колледжа, бездельник, внук богатой бабушки, оставившей ему дорогую квартиру в центре. Есть невеста и средства для того, чтобы путешествовать, проблемы в жизни стремятся к нулю, уровень развития, впрочем, тоже.

Перед дверью Дварт остановился, остался доволен тем, что увидел мысленным взором – квартира Эре понравится.

«Если ей вообще в этом состоянии может что-либо нравиться».

Детали.

В дверь Леова он звонил, уже послав сигнал хозяину «открыть».

Здесь, если бы не некоторый беспорядок, было идеально. Тепло, но не жарко (спасибо вентиляторам), просторно, даже по-своему уютно. Разбросанные вещи студент уберет за десять минут, свои пожитки скидает в сумку еще за две…

– Здравствуйте…

Кайд не пользовался переводчиками. Любой язык он понимал не по словам, по вибрациям. Именно из них моментально улавливал и складывал смысл, потому звуками человеческой речи попросту не мог быть обманут.

Атуру он подцепил за сознание, как манекена. Обездвижил, «обезволил», подвесил слушать себя очень внимательно. Произнес четко, зная, что его поймут.

– У тебя двенадцать минут для того, чтобы убраться в этой квартире и покинуть ее на следующие десять дней. Вещей возьмешь минимум, оставишь на столе две пары ключей и деньги.

– Много?

Леов спросил не из жадности, в режиме выключенного самоконтроля он старался максимально угодить. А еще до спазмов в кишечнике боялся того, кто стоял напротив. Кайд страшен, если смотреть ему в глаза, он ощущается судьбой, после прихода которой все обязательно меняется.

– Всю наличность. Невесте скажешь, что везешь ее в свадебное путешествие – сам придумаешь. Когда вернешься обратно, дверь будет открыта, ключи на столе. Никто, кроме тебя, не войдет. Понял?

У Леова узкое (слишком узкое, чтобы быть красивым) лицо, теперь безвольно вытянувшаяся к полу челюсть. Пухлые губы, вьющиеся волосы, субтильное сложение. Невзрачный, безвольный и без помощи Дварта – невеста скоро это заметит. Не через месяц, так через два. Но пока все еще хорошо – цветы, конфеты…

– Понял.

– Начинай убирать свое барахло.

Конечно, что-то придется убрать самому, не беда. Ковры на полу узорные, дорогие, шторы хорошо защищают от солнца, софа новая. Спален хватает, с обратной стороны теневая терраса, вид на сад – просто отлично.

Атура бегал по квартире, не замечая гостя, в его мозгах вели обратный отсчет минуты.

Дварт, чтобы не мешать, покинул квартиру, спустился вниз по лестнице, встал у входа в парадную, прикрытую лианами свисающих почти до земли розовых цветов.

Пахло летом; висел над головой безбрежный небесный океан, журчал, освежая слух, неугомонный фонтан.

Нордейл.

Его поход занял меньше часа – сорок три минуты. Портал обратно он пробил прямо из Каталоны.

Эра, свернувшись на диване, как была во влажной одежде, так и уснула – самый лучший для нее сейчас исход. Бесценные минуты покоя. Ее сон он углубил максимально, чтобы не проснулась «при транспортировке». Перед тем, как взять на руки, почему-то долго сидел рядом, просто смотрел.

Бледные щеки, морщинка меж бровей.

Сейчас он ее «убийца» в прямом смысле, ее мучитель. В будущем – ее мужчина.

Хрупкая, как котенок, и сильная, как вечный двигатель. С загадочной сутью Мены внутри, которая однажды обволокла его так, как не обнимали руки властной матери, лишившейся к нему теплых чувств, когда стало ясно, что семилетнего Ментора своей воле не подчинить. Ничего, у нее в «рабстве» остались два более покладистых брата.

Эра выбрала просто любить, просто доверять.

За ее доверие он отплатит своим.

* * *

Эра. Литайя.

(Aviators – Endgame)

Я проснулась, будто от удара в живот. Сложилась пополам и захрипела еще до того, как открыла глаза, от болевого шока перевернулась на бок (полагая, что упрусь коленями в стену), но не рассчитала – диван оказался чужим, я рухнула на пол.

Ко мне прыгнул Кайд.

– Не подходи! – рычала я раненым тигром. – Не подходи!

Это все он, из-за него…

– Не трогай меня…

Он не тронул.

Смотрел, как я корчусь на полу, держал себя в узде, пока я силилась отдышаться. После попыталась подняться и вдруг поняла, что не чувствую ног.

– Ноги… Мои ноги…

И почти сразу воспарила – Дварт оторвал меня, бессильный куль с картошкой, от незнакомого узорного ковра и водрузил обратно на диван. В глазах жгучие слезы, дышать тяжело. Почти сразу же на горло легла его рука – горячая и холодная одновременно.

Что с моими конечностями? Когда закончится чертова боль?

Из горла хрип, пульс зашкаливает.

– Тихо… – голос в уши, – тихо, полежи… Сейчас пройдет.

Спустя несколько минут я дышала самостоятельно, канат в животе раскрутился – отпустило. Вот только настроение испортилось необратимо, а ведь и так было не ахти.

– Тебе нужно поесть.

Поесть…

Еда – это что-то далекое, из другого мира. Квартира вокруг чужая, воздух жаркий; стены светло-желтые, углы арочного прохода скругленные. Где мы? Точно, в Каталоне…

– Я принесу.

– Нет. Я сама.

Я умею ходить. Я все еще умею делать сама.

Дварт провожал меня цепким, как у питона, взглядом. И я была уверена, что видит он не мою фигуру, а набор взаимодействующих микросхем, кодов и команд, конфликтующих между собой.

Я смогу, я доползу. Осталось найти кухню.

На столе в вазе горкой лежали фрукты: виноград, груши, яблоки. Их не хотелось. После выпитой воды, стекшей вниз по горлу ручьем из ледника, хотелось чего-то существенного – мяса, например. И в бумажный пакет, принесенный из соседней булочной, я ввинтилась буром. По запаху, как собака, отыскала учари – хрустящие конвертики из теста с ароматной мясной начинкой, – впилась в них зубами, принялась яростно жевать.

И чуть не расплакалась.

Вкус был «зеленым». Я не могла этого объяснить. Раньше он мог быть сладким, кислым, горьким, соленым, а теперь он был «зеленым». Жевать выходило с трудом. Мир вокруг вибрировал и дрожал, как пустынное марево, но ступни пробирал ледяной холод, ладони тряслись. Я знала, что в Каталоне жарко – в ней всегда было жарко, – но я мерзла.

Тесто – набор химикатов с кристаллической решеткой, мясо – нечто салатное с фиолетовой примесью. Я обрастала иллюзиями, как ширнувшийся наркоман.

И все равно ела. Давилась, запивала безвкусные куски «пакли» водой, глотала, откусывала еще. Голод в моем состоянии не помощник, скорее, усугубитель проблем, которых и без того хватало.

(Becky Shaheen – The Open)

Жизнь превратилась в сидение на бомбе с часовым механизмом. Никогда не знаешь, когда скрутит очередной приступ, когда пронзит с макушки до пят спазм, когда в очередной раз откажут легкие. О хорошем настроении речи больше не шло, о расслаблении тоже… Один-единственный, как тусклый полярный день, стресс длиною в маленькую жизнь.

Терраса с обратной стороны оказалась массивной и широкой, стелющийся сразу за домом сад – пышным и сочным, как юбка матерой танцовщицы. Но сквозь деревья мне виделась потрескавшаяся выжженная земля – все то же марево, наложение друг на друга двух миров, и неясно, какой настоящий. Оставалось надеяться, что бред однажды рассеется. И согреться бы…

Когда рядом неслышно встал Кайд, я силилась понять, что делать с плохим настроением, которое омывало меня, словно море. Раздражение, беспричинная злость, желчь… Хотя, почему беспричинная? Вот она, причина, стоит слева…

Дварт, в отличие от остального мира, не дрожал и не вибрировал, оставался стабильным островом в центре молекулярного хаоса.

«Красиво здесь!» – так надо было сказать? Так сказала бы нормальная Эра, я же, более не доверяющая больному сознанию, силилась унять разложение реальности на составляющие.

– Надо наслаждаться, да? – спросила хрипло. – Тепло, вокруг сады, птичий гомон… Но я больше не наслаждаюсь. Разучилась.

– Все вернется, Эра.

Со мной разговаривали, как с пациентом психбольницы, очень ровно, спокойно.

– Ты уверен?

– Уверен.

Кем он был на самом деле? Наваждением, влившим в меня порцию такого яда, что мир расслоился? Текучей смесью с видом «под человека», инородной субстанцией с другой планеты, своего рода монстром?

Голова отказывалась мыслить «прямо», только криво, почему-то в темноту.

– Скажи, а я могла тогда… тебя стереть?

Не знаю, зачем спросила, поддалась горечи.

– В теории? Могла.

– А на практике?

Тишина. Сады и впрямь были красивыми, будь я нормальной, не смогла бы оторвать от них взгляда, а теперь старалась в рисунок из листьев не вглядываться, чтобы не увидеть лишнего, не глюкнуть.

– Ты не хочешь знать ответ…

– Если я задаю вопрос, значит, хочу знать ответ!

За кого он меня держит?

Сейчас смотреть на него все равно, что на арку из электрических проводов. Теперь мне под любым объектом виделось нечто другое, проступающее из потустороннего мира.

– На практике – нет.

– Почему? Потому что ты сильнее?

– Потому что я этого не хотел. Быть стертым. И значит, тебе не удалось бы.

Мистер «я-все-могу». Бесит.

– От тебя невозможно сбежать, да?

Он мне нравился таким – жестким до предела, со сжатыми губами. А теперь хотелось сделать еще жестче, несло.

– От меня невозможно сбежать, Эра.

– Я найду способ.

Я гладила его против шерсти, как когда-то. Сама не понимала зачем, но чувствовала, что пока бешусь, пока бурлю изнутри, я борюсь. А это важно.

Он облюбовал себе кресло в углу, сложил ноги на пуф; на коленях прозрачный ноутбук, я никогда таких не видела. Две совершенно прозрачные толстые пластины, похожие на кристально чистый пластик, экрана нет, клавиатуры тоже. И все же бегали по горизонтальной плашке пальцы, высвечивались на вертикальной яркие, похожие на кривые, символы. Инородная техника. Кайд внимательно рассматривал изображения.

Я снова лежала на диване, смотрела на своего «надзирателя», как заключенный, мечтающий, если не сбежать, то хотя бы качественно досадить. Не узнавала саму себя, да уже и не пыталась узнать, тщетно.

– А если бы я попросила Бернарду перенести меня в другой мир? Втайне?

Он даже не повернулся и не посмотрел в мою сторону. Ответил коротко и по существу.

– Нашел бы по шлейфу за несколько секунд.

– А если со сдвигом во времени? Если туда-сюда, в будущее, в прошлое, обратно… Если бы запутала временные следы?

– Распутал бы. Заняло бы чуть дольше, но результат один.

В этот самый момент я почти не помнила о том, что люблю его. Мне хотелось любым возможным способом «стабилизироваться», стать прежней, но не выходило. И от этого до боли сжимались зубы, и хотелось отыграться на чужих нервах.

– Получается, только сдохнуть?!

Не может быть, чтобы от Дварта не сбежать. Что, совсем никак?

– Сдохнуть? – Он оторвал взгляд от прозрачного «ноутбука» – злой взгляд, ледяной. – Можешь попробовать. После этого я отмотаю время назад, и ты оживешь. Сдохнешь еще раз – оживешь снова. И так по кругу, пока не надоест.

Адов парень. Отвисла и вернулась на место моя челюсть.

– От тебя что, правда, не сбежать? Никак?

Его глаза прищурились.

– Хочешь знать правду? От меня не сбежать. Никак.

– Я найду способ…

– Зачем тебе это, Эра? – усталый выдох. – У тебя даже права на это нет.

– Я не об этом… Ты не понимаешь? Я люблю в этой жизни «возможности». А не невозможности.

Меня заводил сам процесс поиска, он отвлекал от наваливающегося со всех сторон бреда.

– Ты дала клятву…

– А я не собираюсь ее нарушать. Но найти способ мне это не помешает.

«Ищи…»

«Найду!»

Кайд не ответил, вернулся к изучению формул на экране ноутбука – челюсти сжаты, вены на шее вздуты, желваки напряжены. Стало ясно, что злить его сейчас не стоит.

* * *

Кайд.

(I Prevail feat. Justin Stone – Rise Above It)

Он забирал на себя часть ее раздражения и злости, умалчивал об этом. Сознание Эры сейчас находилось под таким прессом, какое редкое психотропное может создать. Кайд распараллеливал себя: часть его неотрывно наблюдала за ней, часть сканировала взятый из памяти фон Рорке Товача, еще одна часть уже искала местоположение последнего на Литайе. Спустя некоторое время нашла – далеко отсюда, в трех тысячах километров, в столице.

После очередного «вливания», в момент затишья, он сходит туда через портал, проведает этого предателя, давно хотел.

Дварт никогда не отличался склонностью к неоправданной жестокости, но сегодня у него чесались ладони – напряжена Эра, напряжен он сам. Где-то это напряжение придется сбросить (лучше, если она этого не увидит). Или все-таки привести его «на поклон»?

– Кристалл… не помогает, – донеслось с дивана.

Она боялась. Новых приступов, незнания того, как именно они будут выглядеть, проседала под напряжением, но держалась.

– Он помогает. – Наверное. – Насколько это возможно.

Они никогда не определят, насколько хуже все выглядело бы на Уровнях.

– Можно… я… погуляю?

– Нет.

– Просто… до магазина.

– Нет.

Она скрипела зубами так, что слышал даже он. Боролась с ним, с собой, с видениями, со страхами. Она, несмотря на муть в настроении, держалась так прочно, что он сквозь грусть восхищался.

Ей хотелось драть ногтями обои, мстить, ее скручивала неконтролируемая агрессия. Едкие слова «я тебя ненавижу!» она пока прочно держала внутри.

Кайд укрывал плотным покрывалом тепло, которое рвалось наружу.

* * *

Эра.

(Beauty – Layto)

Мне хотелось кого-то рядом. Кого угодно. Маму, брата, сестру, незнакомца… Того, кто укрывал бы, гладил по плечу, читал бы книжку со сказками. Повторял бы в стотысячный раз: «Все будет хорошо, малышка, я знаю. Уже скоро».

Если я садилась, меня тошнило, если лежала, корячило в желании выдать очередную словесную пакость. В итоге я легла на бок, притянула к груди колени, кое-как затихла, успокоилась.

– Кайд…

Короткий взгляд в мою сторону.

Я для него сейчас как программа, в которую иногда надо вмешиваться, на которую смотришь с мыслью: «В каком месте на этот раз вылезет ошибка?»

– Ты мог бы быть со мной… потеплее? Не таким… холодным.

Это бы очень помогло.

– Мог бы. – В ответе прохлада арктического ветра. – И это ускорило бы процесс еще примерно в два раза.

– Так, может, и хорошо?

– Привело бы к агонии.

– Пара дней агонии, а там…

– Твоя смерть. С вероятностью сто процентов.

Теперь синие глаза смотрели на меня прямо, до неприятного тяжело.

– И да, я мог бы быть с тобой потеплее. Но я не буду этого делать.

– Ясно.

Я отвернулась к стене. Сейчас она была мне милее, чем вид человека с ноутбуком на коленях.

Он заговорил спустя длинную паузу, проведенную нами двумя в тишине, нарушаемой лишь скольжением пальцев по прозрачной пластине. Без предисловия, тихо, но очень отчетливо.

– Она распланировала для меня все будущее.

От неожиданности я перестала дышать – не спазм, сама. Затихла.

«О ком речь?»

– Когда узнала, что я Ментор, решила, что именно я буду делать сейчас, через десять лет и через двадцать. Какие интриги и смещения свершу, какой пост займу и когда.

– Кто?

Он о некоей девушке из его мира? Зачем мне об этом знать?

– Когда я ответил, что этого никогда не будет, что никто не решает за меня, с отрешенностью преданной королевы подписала документы о том, чтобы меня забрали в закрытую школу. Никогда не навещала, хотя не запрещали. И не звала на выходные домой.

– Ты о ком?

– О своей матери.

Я резко, насколько позволяло состояние, перевернулась на другой бок. На меня смотрели непривычным, затянутым пеленой воспоминаний, взглядом.

– При чем… здесь… твоя мать?

Как мы вообще вышли на эту тему?

– У нее зеленые глаза.

«Значит, он помнил…»

– У отца серые, – предварил мой непрозвучавший вопрос ответ. – Мои синие, в меня самого. Так случается.

Взгляд Кайда прояснился.

«Он обрезал те провода, которые когда-то жгли». Принял случившееся, как Вселенная принимает все собой же сотворенное.

«Есть люди. Они ведут себя так, как хотят, согласно накопленным шаблонам. В этом нет ни плохого, ни хорошего, в этом есть бесконечная ровность бытия, его великолепное разнообразие. Можно бурлить, можно пропустить через себя».

Вновь дуновение галактических ветров в глазах.

Он пытался быть мне ближе, вот что он сейчас делал. Теплым быть нельзя… Но хотя бы так.

Я обниму его за это потом, когда смогу.

Спустя еще пятнадцать минут я уснула, а через неопределенный промежуток дернулась, потому что Кайд сидел на краю кровати.

– Что?…

Может, проснулась, потому что он смотрел, может, сама по себе. И почти сразу уловила этот едва заметный шлейф, исходящий от пустынного варана, который уже наметил жертву и собирается укусить.

– Облучение.

– Сейчас?!

Сейчас.

– Ненавижу… – обещала себе этого не произносить, но не сдержалась.

«Я тоже тебя…»

Прежде чем он прижал свои ладони к моим, я была почти уверена, что уловила нежное тепло, которое исходит только от слов «обожаю», «трепетно к тебе отношусь», «лю…».

И канула вместе с новой порцией газа в беспросветный мрак.

* * *

Недалеко от Нордейла. Уровень 14.

(Aquilo – Always Done What You Say)

Рен.

Он бы никогда не сказал об этом вслух, но он был рад, что она не выбрала горнолыжный курорт. Домик-коттедж посреди леса именно то, что нужно. Тишина, покой, искристые всполохи на сугробах, когда вдруг выглядывало солнце. Конечно, не Магия, куда он идти отказался, – на Магию нужен настрой, нужна цель, в конце концов, мысленный вопрос. У Рена вопроса не было.

Или, может, только один. Как, почему эта прекрасная женщина все еще с ним? Нет, Декстер не страдал заниженной самооценкой, но трезво оценивал себя – неразговорчивый, угрюмый, сложно идущий на компромиссы. Убийца. Что добавить?

А в кровати нежилась Элли.

Они отправились сюда с самого утра, чтобы не терять времени, попросили «доставить» их Бернарду, так удобнее – без машин, без проблем.

Два утренних занятия любовью практически расслабили его напряженный мозг и уж точно расслабили тело. Еще пять минут назад он наслаждался текущим сквозь пальцы светлым шелком ее волос, касался губами теплого бархатного плеча, теперь курил снаружи, впихнув босые ноги в ботинки. Ткань джинсов потихоньку стыла на некрепком морозе; шуршала куртка, не холодно и без шапки.

Он не прожил бы эту жизнь, если бы ни Дрейк. Когда-то Начальник выдернул его оттуда, где Рен никогда не должен был повстречать Элли. Декстер полагал, что вообще не имел права стать счастливым – не тот склад ума, темное порой сердце, точный, как скальпель хирурга, мозг.

Но стал им. Счастливым. Отцентровался вдруг, как катавшийся до того без цели и направления металлический шар, обрел равновесие, собственное дно и стабильность. Поначалу боялся, что станет слишком мягким, податливым, но не стал – наоборот, обрел ясность мышления. И вместо уязвимого пятна нашел вдруг щит, прикрывающий тыл. Парадокс.

С ней он остался собой – Реном.

И Эллион, несмотря на его частую несговорчивость и молчаливость, нежилась в его компании месяцы, вот уже годы напролет. И такое, оказывается, возможно. Не слабело притяжение, скорее, увеличивалась глубина, многогранность чувств. Она оставалась его пушистым котенком, он – ее темным хранителем. Идеальная, несмотря на кажущуюся несовместимость, пара.

А теперь еще неожиданные выходные. Кристально чистый воздух, хруст снега под подошвами, пахнущий деревом интерьер отличного коттеджа. С едой только прогадали – сварганили наспех бутербродов, которые уже давно съели, а магазинов в этой глуши поди найди…

Его телефон в кармане завибрировал тогда, когда он прикрыл стеклянную балконную дверь и принялся отряхивать снег с ботинок.

– Слушаю.

Звонил Дэйн. Спрашивал: «Вы где? Куда решили податься? Какие планы?»

Декстер объяснил, что они в уединенном коттедже где-то посреди леса.

– Отследи координаты моего мобильника.

После вопроса «А мы с Ани вам не помешаем?», прикрыл трубку ладонью, взглянул на Элли – расслабленную медузу.

– Дэйн и Ани хотят к нам. Они нам не помешают?

Его белокурая красавица, с которой он наверняка до приезда гостей успеет заняться любовью в третий раз, улыбнулась.

– Если они с едой, скажи, что мы ждали их еще час назад.

«Логично». Рен хмыкнул.

– Координаты отследил?

Трубка самодовольно отозвалась: «А как же!»

– Возьмите поесть. На нас в два раза больше, чем на себя.

Дэйн уловил с полуслова. Отключился не прощаясь.

Декстер стянул с плеч куртку, взялся за ширинку на джинсах. Спросил уже на ходу, приближаясь к кровати.

– Скажи, как ты меня терпишь?

– Иногда с трудом.

О, эта милая и дерзкая улыбка. И этот ласкающий взгляд сквозь полуприкрытые веки.

– С трудом ты сегодня будешь ходить.

– Буду порхать, – выдохнули ему в губы, притягивая к себе.

(Isabela Merced – I'll Stay)

Он так и не понял, как это работало.

Дэйн и Ани понятно. Дэйна позвали они сами, и потому спустя пятьдесят минут он шуршал пакетами, водружая на стол пластиковые контейнеры с едой – пирожки, готовые мясные шарики, лапшу для варки.

Но почему еще через час уже курил рядом на крыльце сигару Халк? Причем смотрелся в плетеном кресле так естественно, будто всегда здесь был. Усилился с кухни женский щебет, вплелся смех, грохот кастрюль.

Когда Декстер моргнул еще раз, в дом как раз вваливались Стив и Тайра, за ними практически сразу Дэлл и Меган.

И уже практически не удивился, когда «кто-то» позвонил Аарону, тот прихватил с собой Баала и попытался вытащить из-за компьютера Логана. То ли не вытащил, то ли тот еще ошивался снаружи, не понять.

Больше всего он переживал, что Элли, которая хотела их уединенного времяпрепровождения, расстроится, и с облегчением выдохнул, когда увидел, как она в компании Шерин смеется.

Тренькала на кухне микроволновка; кто-то переодевался сверху и орал, что «здесь, кстати, отличное джакузи!», кто-то скрипел деревянными ступенями, кто-то уже тянул лимонад из пластиковых стаканов.

– А дрова никто не захватил? Там такой мангал…

– А у нас есть мясо?

Они точно с утра приехали сюда одни?

«Как это случилось?» – отправил вопросительный взгляд своей спутнице, когда та отвлеклась от разговора. Женские плечи легко дернулись – не знаю, мол. Но ведь здорово?

И Рен вдруг понял – здорово! Все правильно, все так, как должно быть – хорошее продолжение дня. Свое главное успокоительное «лекарство» он уже принял в тройной дозе утром – дальше, что угодно.

– А Дину никто не позвал?

Когда Элли вот так прижималась к нему и шептала на ухо, у него всегда возникали мысли обнять ее за талию и уволочь в темный угол.

– Нет…

– Надо позвонить. Сделаешь?

– Сделаю.

Верно, без Дины не то, присутствует в воздухе некая незавершенность.

И раз уж пошла такая пьянка…

* * *

(Rachel Platten – Lone Ranger)

Бернарда.

Кажется, еще этим утром коттедж пустовал, не был толком протоплен и, до того как принял двоих гостей, тонул в первозданной тишине рассветных сумерек.

К обеду ситуация изменилась кардинально: теперь комнаты полнились голосами, как зрелый бутон мака семечками. Кто-то налаживал в гостиной аудиосистему, кто-то колол на заднем дворе дрова. Звякали друг о друга пивные бутылки, тянулся из-за угла сигаретный дым.

Рен встретил меня на пустующем заднем крыльце. Пожал плечами еще до того, как что-либо объяснил. После выдал:

– Я только позвал Дэйна.

– Ясно.

Я пыталась не смеяться.

– Ты не занята?

– А что? Что-то нужно принести?

– Я хотел тебя официально пригласить на вечеринку. Незапланированную.

– Я с удовольствием.

Класс. Через минуту ввинчусь туда, где настоящее «веселье» – на кухню к девчонкам, пробегусь по комнатам второго этажа, побалдею от того, что такие места вообще существуют – острова уюта посреди природных просторов. Кайф. Помучаю Дэлла вопросами по поводу плейлиста, посмотрю, есть ли здесь камин и можно ли к нему придвинуть кресла…

– А принести все-таки кое-что нужно.

Я прыснула.

– Догадываюсь. Не хватает еды, закусок и выпивки?

Кажется, Рен действительно удивился.

– Видишь, каждый вез для себя и «двух друзей». Догадываюсь, что через час это добро закончится, а магазинов тут…

– Без проблем. Скоро все будет.

Зайду внутрь. Заодно составлю список того, кому что нужно.

Он собирался уйти, но ушел не сразу. Добавил:

– Я твой должник.

– Да брось ты…

Должник-ассасин – это серьезно. Это как пожизненная грамота над камином.

– Ты ведь не служба доставки. Я сказал.

Взгляд тяжелый, «Реновский».

– Э-э-э, я услышала. Спасибо.

Мелочь, а приятно.

А может и не мелочь – время покажет.

Я любила эти суматохи. Вроде бы все группками и в то же время все вместе.

– Кто-нибудь видел жидкость для розжига?

– Да, на верхней полке крайнего ящика на кухне.

– А ножей больше нет?

– Духовку проверяли? Работает?

Что-то резали, строгали, наполняли посуду, заставляли стол…

– А Бойды не пришли?

– На тренировках вроде…

– Тренировку можно отложить…

– Не здесь, уехали на какие-то холмы.

– Хантеры тоже в поисках сокровищ?

– Как обычно.

– Жаль, я по ним соскучилась.

– Я тоже. Кстати, у меня есть краска для волос, кто-нибудь умеет красить?

– Я умею…

Я улыбалась. Все разные, но витал по комнатам дух сплоченной команды. Чуть позже начнется то еще веселье.

Спустя десять минут мой список пополнился не столько новыми пунктами, сколько пометками о гурманских предпочтениях каждого – вскоре одному из шеф-поваров Нордейла придется привлечь для приготовления блюд каждого имеющегося работника на кухне. И неплохую выручку получит один из винно-водочных магазинов.

Мой сотовый зазвонил, когда я вышла на крыльцо. Не могла отказать себе в удовольствии прогуляться по лесу до прыжка обратно в город.

– Алло?

Поджигало всполохами укутанные снегом ветки солнце; колыхалось внутри невесомое ощущение грядущей «студенческой party». Дрейк как чувствовал.

– Тебя не ждать сегодня на лекцию, не освобождать время? Что-то подсказывает мне, что ты будешь занята.

– Правильно подсказывает.

Мы оба знали, что никуда в этой жизни не опаздываем. Будут еще лекции, будет наше личное время, и всегда правильно делать то, что приносит максимальное удовольствие именно сейчас. Потому что тот, кто откладывает, не живет никогда.

– Решили расслабиться?

– Решили.

– Молодцы.

Вспомнились знакомые лица – мужские, женские. Улыбки, счастливые глаза, беседы ни о чем, но в радость. И всплыл, будто пузырь со дна, вопрос.

– Скажи, Дрейк, а они… все они (я была уверена, что он поймет) не встретились бы, если бы ни ты? И ни Уровни?

– Ты сама знаешь.

– Значит, нет.

– Вот видишь, все знаешь.

Он понял, что вопросов больше не будет. Просто сказал «люблю» и положил трубку. Как обычный человек, как любящий, но занятый мужчина.

– Я тоже тебя люблю, – шепнула, улыбаясь, спустилась с крыльца и какое-то время стояла, подставив лицо лучам зимнего солнца. Пока не скрипнула за спиной дверь.

– У «RGX» движок в два раза мощнее, говорю тебе! Вот на нем бы я покатался, но не могу выбрать время.

– Просто купи его себе.

– Купи? И храни в гараже? Как часто мы выезжаем на природу, чтобы я его использовал? Сколько бы вез сюда?

Я не сразу поняла, что речь идет о снегоходах, только когда услышала слово-марку «Артик». Здесь действительно полигон из непроложенных еще трасс. Идеальное место.

Дэйн продолжал втолковывать Баалу:

– Заходил я вчера в салон, мне предложили взять его напрокат. И что, по городу рассекать? По этой грязи между машинами?

– Ну, тогда не знаю…

В моей голове роилась неоформленная еще идея, копошилась, как голокрылый птенец, готовящийся полететь.

– О, Дина!

Регносцирос обрадовался мне, как родному человеку. Шагнул навстречу, запахнул плотный бежевый тулуп, тряхнул темной гривой. Разве что не обнял – чувствовалось, мог бы.

– Чего стоишь здесь?

– Собираюсь в магазин.

Он выглядел не так, как остальные. И «пах» тоже не так. Больше, как человек моего мира, у которого семья, дети, у которого время – это субстанция значимая, а не потерявшая смысл.

– Помочь тебе?

– Помочь?

Дэйн приготовился помочь тоже. Чудики. Они действительно думали, что я сумки в руках несколько километров понесу?

– Разве что перенести ящики в дом, когда сюда доставлю.

– Не вопрос.

Вот за это спасибо.

– Как там Аля?

– Хорошо.

Регносцирос улыбался, как отец, которого недавно обнимали дочкины руки. Так улыбаются те, кто познал семью не наполовину, по полной.

– Ты зайди к ней, она ждет.

«Они ждут».

– Зайду.

Обязательно зайду. А пока короткая прогулка – хруст льдинок под подошвами, миллиарды искр на снежном поле, строгие темные стволы и запах сосен. Ничто не заменит человеку лес, его напоминание о монументальности мироздания, о бренности и вечности бытия, о скоротечности моментов.

Я втянула в легкие стылый воздух и шагнула на тропинку.

* * *

(Rupert Pope, John Robertson & Eller – Delicate)

Борьба с менеджером салона, не желающего давать мне напрокат сразу четыре снегохода, стоила усилий. Стоила его удивленного лица, когда я попросила оставить их в ангаре и не открывать ворота. Представляю, насколько глубоко отвисла его челюсть, когда, спустя пять минут после подписания мной документов, он обнаружил пустую запертую парковку…

А Дэйн… Он впервые скакал вокруг «подарков», как шейх вокруг самых дорогих в мире арабских скакунов, даже поднял меня в воздух, и на секунду я оказалась ближе к сосновым макушкам, чем когда-либо.

Далее почти пустая гостиная, в которой все-таки нашелся камин. Стакан с газированным морсом в моих руках, удобное кресло-качалка; хлопочущая на кухне Тайра. Она так и не привыкла к «моторному» транспорту, не полюбила его, хоть и принимала в виду необходимости джип Стивена. Поэтому со всеми не поехала.

– Тебе долить?

– Еще этот не допила. Спасибо!

Она неторопливо собирала на стол, я же просто балдела, как человек, который может радоваться тому, что порадовал других. «Делание» прекрасного наполняет собственную душу светом и любовью, и тогда хочется отдавать еще и еще. Лишь бы радовались, лишь бы смеялись.

Наши ликовали. Их было слышно даже отсюда – урчание железных коней то приближалось, то отдалялось; кто-то из девчонок визжал от восторга. Я думала о том, что когда-нибудь на старости лет (ведь когда-нибудь эта самая старость случится), приобрету себе вот такой домик в лесу, чтобы в него ко мне приезжали дети и внуки. Детей еще нужно заделать, но однажды случится и этот счастливый момент. Человеку, который желает познать все прекрасные стороны жизни, дается все. Где-то зреет и плывет мне навстречу осуществление желания, в котором уже улыбается и тянет к маме руки маленький Илайка. «Мы встретимся, сын».

Дорвавшись до снегоходов, парни нарезали круг за кругом, исследовали лес, поляны, дороги вдоль замерзшего озера.

Я парила от удовольствия внутри притихшего коттеджа.

Пока в двери не ввалился Рен.

– Одевайся!

– Что?

– Давай, хватит сидеть. Поехали!

«Поехали?» Я ведь не для себя, я для них.

А ведь и правда, я никогда в жизни не сидела на снегоходе…

Никогда не думала, что по снегу можно, как по морю! По сугробам, как на лодке по волнам. По кустам, по чужим колеям – навстречу морозу, ветру и свободе. На мотоцикле нельзя танцевать, а тут под тобой будто пуховая подушка, по которой хоть влево, хоть вправо.

Рен умел водить. И гонять, как сумасшедший, умел тоже.

Теперь визжала я. Изредка он перекладывал мои руки в перчатках под свои, жал на газ, позволял почувствовать и контроль, и скорость. И мы неслись. Блестело на ветровом стекле солнце, вспыхивала алмазами поднятая в воздух снежная взвесь, рвался в бой спидометр. Когда нас обгоняла сумасшедшая пара Эльконто, мы превращались в снеговиков – засыпало шапки, очки, лица…

И тогда Рен снова жал на газ.

– Я его куплю! – орал Дэйн радостно. – Я точно его куплю!

И поцеловал кожаное сиденье, с которого только что слез.

– Вот прямо этот! Да, Ани, да?!

– Да!

– Я заберу второй, – смеялся сверкающий от искорок снега в волосах Баал. – Будешь звонить каждый раз, как соберешься в поход, понял?

Вот порадуется усатый менеджер, согласившийся дать сразу четыре машины в прокат.

Отчего-то я была уверена, что оставшимся двум очень быстро найдутся среди наших хозяева.

(Jonas Brothers – Rollercoaster)

Ели после адреналинового «райда» как не в себя, пили тоже. Обсуждали, куда бы отправиться, если вдруг новые непредвиденные выходные – может, к морю? Выдвигались предложения одно смелее другого: прочь с Уровней, в неизведанные миры, вот, чтобы прямо наобум. Исчезало с тарелок горячее, сметались закуски, уплетались за обе щеки канапе. Всем хотелось продолжения «банкета», чтобы метались, как сегодня, внутри восторженные искры, чтобы вперед и только вперед – познавать новое, путешествовать, потому что молодость и полно сил, потому что хочется каждой секундой дышать.

Вспомнил тут кто-то про Аллертонов.

– Как они там? Все в порядке?

– Нормально. Заняты кое-чем в моем мире.

– Вернутся скоро?

– Зависит… от нескольких факторов. Пока точно не знаю.

– Хорошо, что дали нам эти деньки. – Откинулся на спинку стула, после того как прикончил стейк на тарелке, Рен. – Вовремя.

– Да, а то последние задания что-то легко не давались, – поддержал Дэйн.

И они почти незаметно переглянулись. Все четверо: Халк, Аарон, Декстер и Дэйн.

Никто кроме меня не мог ее заметить – эту неуловимую тень на дне их глаз. Дрейк пояснил, что затер им память помехами, но все равно ведь тревожащие всполохи, а они не дураки, чтобы оставлять подобное без внимания. Тревога – она такая, расслабиться даже тогда, когда уже можно, не даст. Непонятное иногда нужно отпускать, не теребить и не «расчесывать», но за столом слишком умные парни, чтобы быть легкими.

И значит, пора брать дело в свои руки.

Выходной у нас, в конце концов, или как?

– Пошли, – шепнула я сидящей рядом Тайре.

– Куда?

– На кухню. Поговорить надо.

– Ты это тоже видишь?

– У Стивена такого нет…

– Нет, потому что он в том здании не был. Их надо расслабить. Ты ведь знаешь какие-нибудь практики?

– Знаю. Но их лучше по отдельности, по одному…

– Сегодня – не вариант. Надо сразу всех. Что можно сделать?

Мы стояли у заваленного посудой и вскрытыми пластиковыми контейнерами стола, как конспираторы.

«Я могла бы через любовь, залить ей всю комнату… Но здесь нужно прицельно, очень точно». Выбить из каждого точащего сердце и ум «червя».

За столом в соседней комнате гудели; сгущались снаружи сумерки. Пиво никого особенно не пьянило, скорее, морило – до того бодрил азарт, но он постепенно растворялся.

– Надо, чтобы они забыли о проблемах…

– Понимаю.

Тайра видела то же, что и я – опутавшую наших бойцов сетку из напряжения, сбросить которую не помогал ни алкоголь, ни день вне города.

– Слушай, – вдруг оживилась она, когда я уже подумала «значит, так тому и быть», – надо через воду…

– Что?

– Через жидкость воздействовать. Тогда сразу и на всех получится. Я просто изменю ее свойства, сделаю так, что она расплетет внутренние узлы. Но избирательно не получится, если делать, то на всю, какая есть в комнате. И они будут пить воду?

– Конечно, нет. Давай на пиве.

– На пиве?!

– А что?

– Я так раньше не пробовала. Смесь с алкоголем…

– Вот и попробуешь. – Где наша ни пропадала? – Я заставлю всех заново налить, подниму бокал, заряжу длинный тост, а ты…

За что я любила Тайру, так это за готовность пробовать. Подумаешь, новые условия и требования к процессу, зато результат всегда может превзойти ожидания.

– Готова?

– Ага…

– Идем.

(MercyMe – Happy Dance)

Я не знаю, что именно натворила эта экзотичная дева с Архана, но результат действительно превзошел все ожидания: народ танцевал. И пригодились вдруг ранние сумерки, сгустившаяся тьма за окном и установленная Дэллом аудиосистема. Вращался под потолком, разбрасывая брызги, диско-шар (кто и когда его туда повесил?), ухали басами колонки; наших прорвало на динамичные телодвижения.

Я из заколдованного стакана отпила всего пару глотков, а несло меня уже туда же – в толпу. Завлекательно мерцала светомузыка, плей-лист оказался на высоте; коттедж превратился в танцпол.

Хотелось стать этими звучащими нотами, топать ногами и вращать руками – лишь бы не пропустить ни единого такта, лишь бы отплясывать в свое удовольствие. И я, непривычно легкая, как шарик, беспроблемная, как в детстве, «колбасилась».

Прыгала, махая руками, словно празднуя окончание скучного колледжа, Меган; трясла кудрями, как бас-гитарист, Шерин. Изображал прерывистого робота, нацепив чьи-то солнцезащитные очки, Рен Декстер…

* * *

Народ подтекал к столу и оттекал от него, как прибой. Кто уставал, пережидал танец или два на стульях, допивая остатки морса, кто мог – продолжал вплетаться телодвижениями в музыку.

Баал чувствовал, что его развезло.

– Ты что, правда, не слышал эту историю? – смеялся рядом Халк. Наклонился ближе, зашептал доверительно. – Он ее за грудь сразу пощупал, как только в Эру вселился, все нудел, что тоже желал бы вот так – заснуть блондином, а проснуться брюнетом…

– Брюнетом, говоришь?

Отчего нет? Сейчас Эльконто торчал посередь танцпола, изображал, судя по драйву, жителя далеких гор. То единолично скакал на невидимом коне, выписывая ритм промежностью, то крутился, пытаясь пристроиться к задку любимой Ани, но получал смешливый отпор…

– Все, я пошла краску разводить, слышь? В ванную! А то не успею, у меня завтра чемпионат, хотела корни покрасить…

– В ванную? А я? – пытался приклеиться следом ее избранник.

– Тогда я вообще не покрашусь…

– А ты слышал про ее краску? – Регносцирос склонился к уху сенсора, чтобы не орать через музыку.

– Ну…

– Она у нее универсальная. Добавишь мало активатора – получишь белый платиновый. Добавишь много – получишь брюнета… Знаешь, ее надо просто отвлечь, чтобы она не успела ее развести…

– А дальше?

– Дэйн же хотел поваляться в джакузи? Дуй наверх, наполняй!

– Ты серьезно?

– А чего ждать?

Халк из-за стола улизнул, как угорь, был – и нет.

Баал же, испытывающий в этот момент непривычную счастливую эйфорию, родил на свет гениальный план: Аарон передаст Эльконто, что возлюбленная ждет наверху, на деле же отвлечет Ани от ее планов. Они с Халком проберутся в ванную и попробуют незаметно сменить цвет волос «мистера ежика» – претворят в жизнь его давнюю мечту. Эльконто-брюнет, ну разве не чудесно? Да просто изумительно! Тем более, когда возможность сама плывет в руки.

Сегодня идеальный день для забав, просто лучший в жизни!

Смеялся Баал в кулак так, что подавился оливкой и закашлялся.

– Эй, Ани, а что за чемпионат завтра?

– По легкой атлетике.

– Дистанции, марафон, стрельба?

– Ага…

– Из чего будешь стрелять, уже решила?

– Из ПМки…

– Почему не «Цешки»?

– Она тяжелее, отдача большая…

Когда Ани-Ра вдруг уселась рядом на диван, чтобы пояснить все преимущества легкой винтовки перед тяжелой (и не важно, что расстояние до мишени приличное), Аарон понял, что избрал для беседы верную тему.

Дэйн знал, что она позовет, был уверен в этом – Ани любила сюрпризы, как и он сам, любила баловаться в неожиданных местах и ситуациях. В этом они были едины, как шар Инь Ян. Потому, когда Канн шепнул: «Она будет ждать наверху», Эльконто тут же покинул танцпол.

А когда увидел полную пены джакузи…

О, как нежна эта горячая вода – то, что нужно. И как прекрасно шипят, лопаясь, миллионы пузырьков.

Краска лежала тут же на табурете, рядом миска с белым порошком, кисточка…

Эльконто хмыкнул – а говорила, не успеет, если отвлечется. Конечно, успеет.

Его развезло.

В джакузи он забрался, как медведь, плеснул водой на кафельный пол, вытянулся во всю длину, довольно запыхтел. Сами собой упали тяжелые каменные веки, не разлепить. Когда он успел так накидаться? Разве что «вертолетов» нет, а так, будто цистерну коньяка в себя влил…

Когда сзади зашебуршились, зашевелились, снайпер плотоядно улыбнулся.

– Иди ко мне, погреемся…

Здесь хватило бы места на четверых. Но хитрая тихоня Ани вместо этого почему-то занялась лежащими на табурете предметами.

– Слышь, любовь моя, я столько выпил… Я же столько не пил? Язык не шевелится…

Его язык действительно напоминал неповоротливый вареник, тело ощущалось размякшей галушкой, ум плыл. Щекотали ягодицы, спину и бедра многочисленные пузыри, сбивали и без того пьяную интуицию с толку; сзади как будто не один человек, а… два? Да нет, ему кажется.

– Моя хорошая…

В этот момент кто-то мягко провел по его волосам, будто причесал пятерней. Принялся расплетать косичку.

– О-о-о, моя хорошая, как приятно… Массаж головы – то, что нужно…

Запахло сквозь запах добавленного в воду шампуня аммиаком.

– Ты там красишься, что ли? Ну, ладно… – Значит, побалуются после. – Я давно хотел тебе кое-что сказать, да все как-то не решался.

Кто-то хрюкнул? Засмеялся? Эльконто набычился, но тут же расслабился – он действительно давно хотел начать этот разговор, и если уж подвернулась возможность…

– Если я попрошу эту девушку… Эру… Помнишь, я тебе о ней говорил? Махнуть нас с тобой телами…

Кто-то расчесывал его волосы, массировал, кажется, втирал что-то типа геля – пусть развлекается. Девочка, все-таки…

– …и ты на несколько часов станешь мной, а я тобой… Ты хочешь так попробовать? Чтобы у тебя, кхм, – черт, стеснялся об этом говорить даже он сам, – моя сосиска, у меня твоя… дырочка. Тебе было бы интересно посмотреть на все это моими глазами?

О, какие же у нее нежные пальчики, краска только воняет некстати сильно, аж глаза режет, если открыть. И он не открывал.

– Как тебе мысль? – Если она продолжит так массировать его и дальше, он уснет прямо в этой пене. – Конечно, мне пришлось долго морально готовиться и решаться, но если ты скажешь, что согласна, я…

Он не смог сразу продолжить. Прочистил горло, собрался, насколько мог, с духом, договорил.

– Готов один раз побыть «девочкой» и раздвинуть перед тобой ножки…

Когда Баал услышал про «девочку», он выронил миску с закончившейся краской прямо на пол. Выронил! Но успел поймать до того, как посуда грохнула о кафель.

Девочкой? ДЕВОЧКОЙ?

Регносцирос с красной от смеха мордой не сразу понял, на что именно указывает такой же пунцовый от сдерживаемого хохота Халк – на некогда белый ежик. Теперь фиолетовый.

«Ты сколько активатора добавил?» – немо вопрошал взгляд.

«Я не знаю! Весь…»

Раздвинуть ножки… Если этот увалень сейчас еще себе в жопу вставить предложит, Регносцирос кончится на месте. От разрыва морды и легких. Халк прижимал пальцы к мокрым глазам, пытался показать «смывай, мол, сейчас!»

Да, кажется, они переборщили, цвет неестественно яркий. Неожиданно сочный. А главное, темнеет на глазах – уже баклажан. Черт! Регносцирос кинулся к раковине за теплой водой. С чего эта краска так быстро взялась? Он смешал не те компоненты? Нужно было читать инструкцию.

– Ты когда уже закончишь, моя хорошая? Онемела от предложенной идеи? Безумная? Зато я подержусь за твои сисечки твоими ручками, а ты…

Чашка ходила под краном ходуном. Быстро смыть краску, налить еще… Не смывается.

– Ты решила меня помыть? Моя заботливая… – Кажется, снайпер задремывал прямо в джакузи. – Зато ты заценишь все моими руками. Только… не предлагай мне… мой же… пососать…

Баал уже не мог это слушать.

«Все, выметаемся!» – замахал он лапищей после того, как дважды смыл несмываемую краску с чужой головы. «Давай, уходим!»

У него сейчас случится инфаркт, потому что никто не может и не должен так долго держать внутри истерический, уже, кажется, срывающийся на бабий визг, гогот.

Смеялись они в соседней темной и пустой спальне. Рухнули на пол одновременно, тряслись, корчились, изрыгали настоящую истерию.

– Пососать…

– Заценишь…

– Он готов принять внутрь собственный член… но не пососать…

– Надо было на видео…

Хорошо снизу музыка, хорошо, что их никто не слышал.

Им повезло – выполнили намеченное, ушли незамеченными. А спустя десять минут случилось странное – всех свалило. В прямом смысле. Сработало, как по будильнику, невидимое снотворное.

Кто-то успел добраться до спальни, кто-то нет. Дэлл отключился на диване в гостиной, Меган рухнула на кровать Тайры.

Баал силился разобраться в ситуации, когда все уже спали. Ходил по дому, тряс друзей, как тряпичные тюфяки, спрашивал:

– Эй, народ… Вы чего?

Все пили мало, он вообще сделал всего пару глотков – не хотел идти домой с запахом перегара, дышать им на жену и дочку.

А теперь у самого слипались глаза. Отыграла последняя песня в плей-листе, новую никто не поставил; одиноко вращался под потолком диско-шар.

«Блин, что за пойло?»

Ани дремала на плече у спящего Аарона, Стивен успел удалиться наверх, Конрады тоже. Повезло…

«Дэйн, – мысль сверкнула быстро и холодно, как пятиконечное лезвие звезды-убийцы. – Если он до сих пор в ванной…»

Но Эльконто успел уйти. Вылез, как был, голый. В зеркало, похоже, не посмотрел, добрел до ближайшей спальни, зарылся под одеяло и теперь храпел грузным тюленем; на полу до сих пор виднелись мокрые следы ступней сорок восьмого размера.

– Что… происходит?

Регносцирос отключился, коснувшись мягкой поверхности кресла-кровати в той же комнате. Повалился набок, думая о том, что «засыпать ни в коем случае нельзя. Засыпать…» Только перевесила тяжелая голова, не слушалось логики тело, улетал далеко-далеко разум.

«Что-то в пиве…»

Понял он задним числом.

Что-то «не то» было в пиве.

* * *

Литайя.

Вечер.

Он скажет ей – иди сюда. И она подчинится, потому что должна. Нэлли, хозяйка борделя, обронила, что новенькую зовут Мирта. Мирта… Тоненькая, неоформившаяся, узенькая. При мысли о том, что ей всего четырнадцать, член Рори шевелился в штанах – нет, подожди друг, сначала ужин. Зря, что ли, специально для него варили омаров? Не для того он отпахивал рабочий день, выслеживая очередную Мену, потел в засаде, продумывал хитрые диалоги, чтобы вечером «впопыхах».

Он не любил впопыхах, любил долго, чувствуя каждый момент.

У Мирты еще почти нет грудей, они только наметились – Рори задышал тяжелее.

Комната маленькая, темная, зато звуки глушит на ура – этим и хороша. С тех пор, как ему добавили две звезды на погонах, жизнь изменилась. Вдвое выросла зарплата, раза в полтора уважение коллег, но самое главное преимущество служебного положения – ему спускались с рук такие вот «слабости», как незрелая Мирта… Как несколько девочек до нее.

Их отлавливали на улице. Не проституток, но обычных школьниц, которые так неумело потом лизали головку его члена и так умильно при этом плакали. Нетронутые девочки, трогательные в своей искренности, чистые в своих эмоциях. Нет, он не изобьет ее и не искалечит, после Мирту (уже грязную) себе в работницы великодушно заберет Нэлли.

Рори станет «первым». А это раз и навсегда, такое не забывается.

О, как сладко он будет ее всему учить, показывать, хвалить и поощрять. Будет приказывать, если нужно. Это он любит тоже. Хорошо, что служанка уже принесла влажное полотенце, которым он позже сотрет со своих ног девственную кровь.

Только сначала съест своих омаров…

(Tyler Bates, Joel J. Richard – Guns & Turtlenecks)

Мужиков Товач не любил. Ни юных, ни взрослых.

Поэтому, когда в комнату внесли не ужин, как он рассчитывал, а вошел, плотно заперев за собой дверь, рослый гость, Рори испытал приступ злости.

«Работник, наверное». Сейчас скажет, что барахлит проводка, или требуется взглянуть на щиток… Нэлли заплатит ему за это – за то, что прервала процесс моральной подготовки к предстоящему действу, отвлекла, сбила тонкий эстетический настрой.

«Шалава».

Но вошедший на провода взглянуть не пожелал. Спокойно, даже по-царски, огляделся, взял в углу стул, установил его аккурат напротив кресла, оседлал.

И очень долго молчал.

Рассматривала Товача так, будто пытать его все равно уже бессмысленно, будто он куль с говном, а не младший Командор, будто уже подписан сверху приказ о «ликвидации».

– Ты кто такой?

Рори молод, но уже не пацан. Когда только пришел на службу, боялся тех, кто выше рангом, кто умеет вот так вот смотреть. Сам так и не научился, но, опять же, какие его годы? С собой все равно пистолет и тревожная кнопка, с собой радар – по нему свои всегда знают, в каком географическом пространстве подчиненные. Так что «чревато, мужик!», надо так и сказать…

По тревожной кнопке Тени слетятся уже через пять минут – Товач вдруг впервые подумал, что это очень долго.

И не к месту прошиб озноб.

К таким, как гость, он всегда испытывал негласную ненависть – сколько в нем, метр восемьдесят? Метр девяносто? Рори едва дорос до ста семидесяти сантиметров – черт бы подрал его низкорослого папашу. И плечищи раскачать не смог, сколько ни упражнялся – только пузо с поздних ужинов отрастил. А этот…

Этот молчал.

И вроде бы не ощущалось в нем ни тайной, ни явной угрозы (ну зашел мужик поговорить, что с того?), но Рори напрягался все сильнее. Изнутри, из самого своего центра, скручивался, как опухолевый узел.

– Ну… Давай, говори!

Накатывала сквозь злость растерянность.

– Помнишь ее? – спросили его негромко. И высветилось прямо между ними в воздухе фото.

Еще секунду назад он не чувствовал угрозы?

Идиот.

– Помнишь?

Спросили его еще раз и неожиданно взяли невидимой ледяной рукой за сердце.

Просто струхнул, с кем ни бывает!

– Помню, – отозвался браво (еще не хватало, чтобы Командор, пусть и младший, терял лицо перед первым встречным), – эта сука вышибла себе мозг.

Как забыть? С него, конечно, не спросили по всей строгости – за что? Но и не похвалили. Алгория была единственной, кто сумел «улизнуть» подобным образом, остальных пытали месяцами. Ломали долго и тщательно, умирать не позволяли, сбегать тоже. А Рори почти не при делах – он их просто вычислял и доставлял. Довольно умело.

– Значит, помнишь…

Что-то с гостем было не так. Товач не мог понять.

– Ты кто такой? Сват? Брат? Решил мстить после стольких…

«Лет?» А сколько прошло? Год, чуть больше? Почему теперь?

– Уходи… Пока живой. Пока я не сообщил своим…

– Ты не сообщишь. Уже никому.

В комнате потемнело сильнее обычного, сгустился воздух, но высветилось между ним и незнакомцем пространство. А еще вспыхнули синими лампами глазницы в чужом черепе – Товач вдруг мысленно «обосрался», как в детстве, когда брат смастерил в стенном шкафу тряпичного мертвеца, который вывалился тогда, когда Рори по команде дернул за ручку.

Он тогда напрудил и по-настоящему «какнул» в штаны – не добежал до туалета.

Зря ему казалось, что обхвативший сердце чужой кулак – иллюзия. Этот «кулак» обхватил и шею канатом, и яйца стальной проволокой, стянул до невыносимой боли, заставил Товача согнуться, захрипеть в кресле. А фото блондинки все висело, как похоронный портрет, как напоминание.

– Я ее просто привел…

Внутренности засасывало в черную дыру, их будто вдыхал в себя невидимый великан, высасывал через пуп и глазницы.

– Отпусти…

Хотя его никто не держал.

– Я ее не убивал… Только привел.

Он даже немножко ее любил тогда, когда только встретил, когда пригласил на первое свидание. Впрочем, он заставлял себя «любить» их всех, пока не доводил до нужного здания и не передавал «из рук в руки». Правильно бубнил пьяный батя – такие, как «эти», мешают творить новый мир, мешают взять правителя в стальные рукавицы. И батя был прав.

А незнакомец забавлялся.

Рори вдруг прозрел – человек на стуле вовсе не был «человеком». Кем угодно – инопланетянином, плотным духом, признаком сознания… Только не человеком.

– Доставай свой пистолет.

У людей так не светятся глаза.

Конечно, он не будет доставать свой пистолет.

«Куда, мать ее, подевалась служанка с ужином? Она могла бы сообщить о беде, могла бы вспугнуть посетителя стуком в дверь…»

А его собственная рука уже достала из кобуры пистолет. Подняла его, приставила к виску – не к чужому, к своему. Что происходит? Кто этот хренов иллюзионист?

– Помнишь, куда она себе выстрелила? Сейчас ты сделаешь то же самое. И почувствуешь каждую секунду, как это, когда ты не хочешь, но должен. А ты должен.

Должен… Должен… Должен…

Рори Товач должен. Пожизненно. Эта тварь с синими глазами будто прописала ему в мозг деструктивную команду.

– Я… не… должен…

Стало еще больнее – натянулась на яйцах шипастая сетка, прошелся битым стеклом по кишечнику спазм.

– Стреляй.

Приказ.

Он не будет. Не будет нажимать на спусковой крючок и мозжить себе мозг… Не будет! Он не дурак, он не суицидник!

– Нет! – прохрипел, стремительно бледнея.

И против собственной воли нажал на курок.

А спустя несколько секунд очнулся.

Все еще помнил, словно со стороны, как брызгали на стену ошметки мозга, как затихал в груди пульс, как вылетал куда-то прочь из умирающего тела.

И снова здесь. С пистолетом в руке, в темной комнате, куда так и не дошла Мирта, куда так и не принесли лобстеров. С гостем.

– Теперь ты будешь стрелять себе в сердце… Давай!

Рори целился в мужика на стуле. Он ОЧЕНЬ целился в мужика на стуле, но выстрелил почему-то в собственное сердце. Захрипел перед этим, чуть не изошел пеной от усилий.

И опять очнулся в комнате целым.

Адов круг.

Наверное, там снаружи все мертвы. Наверное, это кошмарный сон. Он проснется, потому что нельзя многократно умирать… только во сне… и значит, пробуждение близко.

– Ты не проснешься, – вдруг отрубили ему надежду холодно. – И умирать будешь столько раз, сколько я захочу. Теперь ты стреляешь себе в рот…

– Нет!

Но уже повернулось дуло, уже покорно жал на сталь палец, даже самопроизвольно; оголяя гниловатые коренные зубы, распахнулась пасть.

Он бредил. Калечил себя. Убивал себя постепенно. Расстреливал себе коленные чашечки, шею, ступни. Он изумительно хорошо познал, каково это – чувствовать, когда в тело входит пуля. Как именно она разрывает ткани, мозжит сухожилия и кости, как прорывается с обратной стороны вместе с кожей. Что-то замедлило его восприятие и многократно усилило чувствительность.

Рори не просто застрял в кошмаре – он понимал, что сходит с ума. Тот, кто явился к нему – то, что явилось к нему, – был предсмертным вестником, еще не готовым бросить его в адов котел.

Если бы просто маньяк или психопат, Товач бы сопротивлялся изо всех сил, но здесь даже центр сопротивления словно отрезало. Будто желание сопротивляться даже не рождалось на свет, не вырывалось из бутона, не открывало глаза.

Мрак. Бесконечный. И туда медленно погружалось сознание.

Выстрел в себя. Еще выстрел. Еще, еще, еще…

Когда ему вдруг сказали, что нужно встать и шагнуть в некую мерцающую посреди комнаты дверь, Рори уже понимал, что никогда не станет прежним, даже если вырвется из этого круга. Если вдруг прямо сейчас все закончится, он вернется домой и будет пить. Возможно, до конца месяца, возможно, до конца жизни. Будет стороной обходить и молодых девок, и темные комнаты.

– Давай.

Его, уже не помнящего о том, что можно стоять вертикально, толкнули в сероватый мерцающий проход.

– Я тебе кое-кого тут привел… Взгляни.

Комната совсем другая – просторная, жаркая. За окном сгустилась южная ночь, но в свете ночника у кровати отлично различим женский силуэт.

Девушка. Блондинка.

Волосы спутанные, лицо бледное, одежда мятая.

И неуловимо знакомое лицо…

Быть того… не может…

Она не может быть живой! – вдруг завизжала логика.

«Может. Ты сам только что десятки раз умирал, и снова жив».

Жив ли?

– Что ты хочешь, чтобы я с ним сделал?

На кровати сидела Эра. Эра Алгория. Висок ее был целым, тело розовым и однозначно теплым. Даже влажным от пота.

Товач чувствовал, что его не держат ноги. Что-то странное происходило в этом мире прямо сейчас. Залипло, как желе, время, прошлое смешалось с будущим, настоящее зашло на круг. Кто должен быть мертвым – жив, а все потому, что эта тварь…

У этой твари до сих пор светились синеватым белки глаз.

– Скажи ему…

Вдруг попытался спастись Рори, взывая к той, которую сам когда-то предал. Его первая Мена, его добыча, трофей, его личная гордость. Она любила его… когда-то давно… – Скажи ему, чтобы… отпустил меня… Ведь я сам тебя… не убивал…

Если эти двое знакомы, возможно, она может повлиять.

– Пусть отпустит… Пустит…

Теперь эта девка – его последняя надежда. И «последняя» – отнюдь не пустой звук. Штаны Рори воняли от многократного мочеиспускания, их ткань липла к ногам, ботинки испорчены мочой безвозвратно.

– Пусть…

– Убери его. Не хочу ни видеть его, ни слышать больше никогда.

– Понял.

– Нет…

Бледного и дрожащего Товача уже было поволокли к выходу из квартиры, когда Эра вдруг очнулась, посмотрела на них еще раз.

– Сделай так, чтобы он никогда больше не мог никому причинить вреда.

– Без проблем.

«Тварь» ее слушала. Они были в сговоре.

– Пойдем, провожу тебя.

Синеглазый сказал это ласково, но ласково не для Рори, для нездоровой девушки – берег, старался не пугать. Товач ощутил.

Его же самого сейчас проводят туда, откуда он уже не вернется. В центр самой черной бездонной воронки. Последующий полет будет длинным, бесконечным, ад непрерывным. А эта прогулка – самой длинной и одновременно самой недолгой в жизни.

– Пожалуйста, – хрипел он, спотыкаясь на ступеньках. Сам не знал, о чем просил. Сам знал, что бесполезно.

* * *

Вернулся домой Кайд спокойным, наконец расслабленным. Ощущал себя так, будто выспался, наелся и сделал физзарядку.

Можно еще поработать.

Эра спала. На щеках ее проступали, бродили, как плавучие острова, а после исчезали, красные пятна.

Она проснулась двадцать минут спустя. Спросила сонная:

– Что ты с ним сделал?

– Я его проводил, – ответил Кайд, не отрываясь от ноутбука.

Он не соврал.

– Спи, пока можешь, – посоветовал тихо.

Дождался, пока на кровати затихли, отрегулировал температуру в комнате, окончательно приглушил свет. Наверное, и сам прикроет глаза до следующего ее пробуждения.

Сложил руки на поясе, смежил веки, включил в голове «дежурный сигнальный маяк» и отпустил себя в дрему.