Уровень Четырнадцать. Нордейл.

Рен Декстер.

(Jo Blankenburg – A Lifetime)

Над городом вата; оттаяли окна, осунулись от неожиданного и краткосрочного потепления сугробы. Сегодня колеса джипа по пути на работу будут вязнуть в каше. Одного лишь Хвостика, дымчатого пушистого котенка, мало волновала погода – он валялся на теплом деревянном полу и ждал, когда его накормят, а после поиграют. Мяукнул, когда на кухню вошел хозяин, затарахтел, но на него едва взглянули.

Рен варил кофе. С тех пор, как у Антонио появился личный ресторан, своя квартира и своя, в общем, жизнь, Декстер предпочитал джезву кофемашинам – вкус выходил лучше. Но все равно не такой хороший, как у Гарди. Вероятно, хитрый вирранец добавлял в напиток одному ему известные специи.

Засыпать молотый порошок в воду, включить конфорку – привычные для утра действия. Далее почта; сесть на высокий стул, взять с подоконника нож для писем – пока закипает вода, есть минута…

Сегодня в обычную корреспонденцию затесался необычный конверт с голограммой Комиссии – как водится белый, без обратного адреса. Декстер нахмурился. С каких пор из Реактора приходят документы?

Бумажный бок он вспорол ловко, одним движением, все равно, что перерезал сонную артерию, достал лист. С удивлением прочитал наверху свое имя печатными буквами. В графе «От» значился отдел 4СС – Рен о таком не слышал.

Побежал глазами по тексту: «…настоящим сообщается, что бойцы отряда, вчера выполнявшие задание с кодовым номером CRI31, покинув сектор 68, переместились на близлежащую территорию, где в тот момент шло экранирование квант-Д лучей. Возможные побочные эффекты: дезориентация в пространстве, потеря чувства времени, галлюцинации…»

Декстер еще не дочитал, а уже зазвонил телефон; Эльконто на том конце принялся возмущаться, едва заслышав «алло».

– Ты тоже это получил?! Слышь, получается, мы влезли на их территорию? Вот мутанты хреновы со своими экспериментами… Галлюцинации! А я ведь уже башку сломал, стрелял я вчера или нет… Ведь помню, что жал на гашетку… Ей-богу, мозг вскипел!

Рен не успел сказать, что у него за ночь вскипел тоже. Из-за дум о том, кого именно он пытался сначала пристрелить, а после проткнуть ножом (одинаково тщетно), у него раз пятнадцать прерывался сон. И потому с постели он поднялся не в лучшем расположении духа.

Возмущенно зашипел, обжегшись о плиту, сбежавший кофе – Декстер быстро встал, отключил конфорку, сдвинул джезву в сторону. Трубка сотового продолжала возмущаться голосом Дэйна.

– А ты читал, что они в принудительно-добровольной форме рекомендуют нам отдохнуть следующие сорок восемь часов, дабы унять «возможные последствия облучения»? Нет, каково? Интересно, а Крофт облучился тоже? Пишут, что он у них – взяли его сами. И еще про компенсацию в десять тыщ баксов каждому из нас…

Нет, про это Рен еще прочитать не успел – он пытался понять, что ощущает, узнав, что тень, с которой он вчера бился, галлюцинация. И значит, то отвратительное ощущение обратного пульса в теле, тоже она? Чертовы экспериментаторы – в этом Декстер мысленно согласился со снайпером.

– По десять тысяч баксов, говоришь?

– Ага. И два выходных.

– Может, оно и неплохо.

Заспанная Элли вошла в кухню, принюхиваясь к запаху горелого кофе.

– Сбежал?

Это про напиток. Эльконто, заслышав женский голос, быстро попрощался и отключился – мол, его тоже горячие булки ждут.

– Я успею с тобой позавтракать?

Мягкая со сна, податливая, теплая. Рен вдруг подумал, что рад этим неожиданным выходным – он, оказывается, скучал по возможности просто бездумно лежать с ней рядом.

– Успеешь. И пообедать. И поужинать.

Распахнулись от неверия и радости голубые глаза.

– У нас… праздник?

– Два. Меня отстранили от службы на сорок восемь часов, решили дать восстановиться после вчерашнего задания (он не стал пояснять про «квант-Д» лучи), поэтому выбирай, где ты сегодня хочешь пообедать. Можем даже съездить в бор покататься…

Декстеру невероятно потеплело, когда он увидел, какой искренний восторг залил лицо Эллион.

– Правда?

И первая порция восторга досталась Хвостику – его подняли с пола, прижали, погладили и даже чмокнули в меховую макушку. Коту же было все равно, какие события и какая погода – он жмурил глаза и был счастлив.

* * *

Мак Аллертон.

– Что она сказала?

– Что сегодня мы здесь, в Нордейле.

Не на Земле и не в Ленинске.

– Но почему? Могли бы посмотреть еще квартиры…

Он тоже так думал, но утренний звонок Дины спутал все планы, мол, распоряжение Дрейка – до завтра никаких действий. Как-то так…

Странно.

Мак не предполагал, что расстроится, но отголосок недовольства и печали ощутил – время уходит. Не его, не Лайзы – бабы Лиды. Он не был бы хорошим охотником, если бы не ощущал внутренние процессы людей. У Лидии Степановны времени осталось немного, жаль было тратить его впустую.

Он думал, будет иначе – проще, спокойнее. Придет к ней раз или два, обнимет, даст понять, что не одинока, но случилось иначе. Чужая, казалось бы, женщина обняла его самого, и Мак вспомнил то, что давно забыл – собственную мать. Ту, которая до шести лет обнимала его так же тепло, тесно, по-настоящему. И через бабу Лиду будто возродилась связь. Даже показалось на мгновение, что он уловил местоположение… Не может быть, чтобы в другом мире, но вдруг?

Ее угнали, как и многих женщин их поселения, в рабство. Он тогда спрятался в чулане под одеждой – замер, затих, сам чуть не задохнулся от собственных слез и пыли. Уже тогда, в шесть, впервые поклялся, что выследит их всех, догонит и убьет.

Аллертон вырос. Уровни научили и находить, и догонять – убивать он умел и раньше. Его и еще шестерых «найденышей» после грабежа поселка растил и учил у себя одноглазый Чарли, заменивший им всем отца.

Он искал ее тогда, много лет искал, но найти не смог. А обнял бабу Лиду и ощутил…

До сих пор иногда не верил самому себе – ощутил мать. Будто она машет ему из далекого мира, передает привет, сообщает, что жива. Если так – он найдет.

А Лиде они напоследок дадут все, что смогут, – себя. Лайза была готова тоже – он был благодарен ей за то, что она не спрашивала лишнего, считала, что если Маку это нужно, то и ей тоже. Их общими делами теперь, как то поиски жилья, занималась увлеченно и с энтузиазмом.

Спросила, лежа на его плече, и теперь:

– А приказ Дрейка нарушить нельзя?

Грела грудь ее теплая ладонь.

– Не стоит. Обычно он ничего не приказывает просто так. Значит, есть причина.

Да, Дрейк изменился. Раньше мало кто ожидал от него человечности, теперь она могла возникнуть в настроении Начальника спонтанно. Но настроение настроением, а о нарушении собственных запретов узнавать Великий и Ужасный не любил до сих пор.

– Мы успеем.

Лайза всегда все тонко чувствовала.

Свет в их спальню пробивался полосой лишь там, где его пропускали бордовые монолитные портьеры, сейчас почти сдвинутые вместе.

«Может ли случиться так, что баба Лида прольет свет на ее точное местоположение в пространстве?» И почему так? Потому что один тип энергии – материнская любовь? Потому что он бы не вспомнил, если бы ни Дина, не визит в «Березки». Не вспомнил бы так ясно еще долго, а теперь умел чувствовать и ощущать куда больше, чем в шесть лет.

Вздохнул, принуждая себя сегодня бездействовать.

– Тогда буду тренироваться, – подытожила Лайза.

– Что?

– Варить супы. Дина мне написала несколько рецептов. Поедешь со мной в магазин?

– Конечно.

Он поцеловал темноволосую макушку, пахнущую лавандовым шампунем.

– Мое «варево» пробовать тоже будешь?

– Буду. Почему «варево»?

– Потому что водитель из меня лучше, чем повар. Но котел найду, шляпу надену. Буду как ведьма…

– Как волшебница.

– Почему?

– Потому что…

Мак перевернулся, оказавшись сверху, потерся своими губами о ее, не целуя, но скорее выказывая намерение это сделать.

– … ты всегда моя волшебница.

– Мак…

– М-м-м…

Он нагло раздвигал ей ноги, пристраивался между ними – пока просто занимал, без вторжения. Собирался разогреваться долго, качественно и очень чувственно.

– Отпусти…

– С чего это?

– С того, что мы не встанем до полудня.

– Плевать.

Свое «отпусти» она сопроводила такой сладкой дрожью в бедрах и дыхании, что Аллертон понял – суп у них на ужин вечером. На обед закажут пиццу.

Эра.

(Philippe Briand – Whispers of the Soul)

Совместный утренний кофе не удался – Кайд отсутствовал. Я ощутила это шестым чувством сразу, переступив порог портала. Работал, наверное. Бродить по дому в его отсутствии не стала, вернулась к себе. Какое-то время собиралась с мыслями, силилась понять, почему нахожусь в странном для себя настроении – поняла. Вчера, произнеся клятву, я будто перешагнула невидимую черту, и теперь для меня начиналась некая новая эра. Для кого-то подобное происходит в канун Нового года – хочется закончить дела, почистить в доме и голове, прибраться в мыслях, завершить начатое, успокоиться. Мне хотелось всего этого теперь.

Я скучала по Дварту. Сильно, как пес по хозяину, но в самом хорошем смысле этого слова. Казалось, когда он далеко, между нами натягивалась цепь, не сдавливающая горло, но зовущая следом, напоминающая о том, как сильно хочется прижаться, снова стать ближе.

Сильно «ближе» мы пока не могли, однако коснуться друг друга взглядом, обжечься о невидимую сладкую мысль – да.

Ладно, у меня есть свободные полдня-день. И я хочу завершить неоконченные дела – у меня таковые есть?

Пока наливала себе кофе, вспомнила – есть. Почтальонша Натали, приходившая ко мне пару дней назад, искавшая новую работу.

Вот мне и задача на ближайший час.

Пребывая в медитативном трансе, я бороздила тонкий невидимый мир с четкой целью: где-то в этом городе есть человек, которому нужна ответственная, спокойная, внимательная работница. Не самая красивая (но оно и к лучшему), зато отлично знающая город и его улицы. Такая, которая…

Я наткнулась на него разом – человека по имени Алан Коретти, бизнесмена с маленькой частной компанией, недавно начавшей набирать обороты. Алан немолод, но счастливо «женат», правда у супруги «бзик» – нелюбовь к красавицам в окружении «босса». Натали она примет без проблем, тем более что им позарез нужен курьер. График: с девяти до трех, зарплата в два раза выше почтовой…

Радуясь первой победе, я принялась сканировать пространство на предмет их объявления в газете. Нашла в «Хрониках Нордейла». Что ж, дело за малым.

В голове у почтальонши оказалось мрачно, как в затхлой, давно не убранной комнате с маленьким окном. Мало света, много пыли и хлама из устаревших, мешающих жить убеждений. Она ходила мимо них, не замечая, спотыкалась, огибала углы, набивала о них же шишки, сетовала на судьбу. И все смотрела на запертое окно, которое до чесотки в ладонях хотелось распахнуть.

Распахнула не она, я.

И в него полетел утренний снег. Вместе со свежим ветром, с ощущением, что мир велик и прекрасен, что где-то там, за пределами этой комнаты есть невероятный завораживающий простор, который, радуясь, можно исследовать годами. На волне этого нового настроения я и вывела Натали в неурочное время погулять на улицу. Незаметно подвела к киоску, подбросила мысль о том, что она давно хотела перекидной календарь, заставила остановиться у стеклянной витрины. Перевела взгляд на газеты…

«Ничего нового. Для меня там ничего…»

Ее вечные углы-коробки. Сколько можно хранить в голове ненужный хлам?

«Там для тебя найдется маленькое чудо. Тропинка к новому будущему».

В ее кармане пятнадцать долларов – все до цента рассчитано на проезд, еду, оплату за свет и воду.

«На кой мне газета?»

Дул в открытое окно свежий ветер. На вольный простор хотелось, на почту – нет.

«Хроники Нордейла», – шепнула я.

«Если уж брать, то Работа24, в ней объявлений больше…»

«Хроники Нордейла».

«Нет, Работа24 или Часы-Деньги».

«Хроники. Там есть гороскоп. И анекдоты».

Какие-то мои слова достигли цели – Натали полезла в карман, нехотя отсчитала доллар двадцать монетами, поморщилась собственной глупости. Бросила в окошко неприветливо.

– Свежую «Хроники».

Ей протянули выпуск.

«Читай объявления внимательно».

Она уже дышала свежим воздухом комнаты. Улетала в окно пыль, светлели углы. Однажды с насиженных мест сдвинутся и коробки.

«Читай».

Она прочитает – я знала. И сегодня Алан найдет нового курьера.

Все. Пока.

Глаза я открыла снова Эрой, лежа на собственной постели.

Вновь тишина. Мой прекрасный, но слишком пустой для одной дом. Хотелось коснуться шлейфа Кайда и расцвести нежным бутоном, но он был занят, я откуда-то это знала. Скоро. Уже скоро мы будем проводить много времени вместе, скоро наш контакт станет очень тесным. Возможно, все начнется сегодня вечером.

Когда прозвенел дверной звонок, я насторожилась: сейчас моя аура не привлекала новых клиентов, вывеска-стрелка отводила глаза прочь, реклама наводила на читающих скуку – так мне пока было выгодно.

Значит, не клиент.

«Кардо?» – ужасная мысль. Но я ничего не нарушала. Нет, не он. Может, сенсор, который вчера заметил по моему виду неладное? Поворочалась, стараясь принять удобную позу, совесть.

Хоть не иди и не открывай.

Но я открыла.

И обнаружила на пороге Дину.

Я сама не ожидала, что обрадуюсь ей так сильно.

– Привет, входи!

Как будто пришел друг, именно тот, кто нужен. Словно заранее опередила мой запрос Вселенная.

В ее удивительных глазах смешинки. И чуть-чуть серьезности.

– Чаем напоишь?

– Хоть чаем, хоть вином, хоть горячим ромом. Ты же знаешь, у меня суперхолодильник.

– Знаю.

Она стряхнула с вязаной шапки снег.

– Извини, что я вчера не пришла. Не успела.

– Все нормально. – Наверное, не стоило об этом прямо, но само вылетело. – Хорошо… что не пришла. И не привела Аллертонов.

Мы сидели в уютном эркере столовой – на столе прозрачный чайник с розовым янтарным чаем, две полные чашки, попрошенное у «холодильника» из Кондитори нежнейшее печенье.

На этом месте она должна была удивиться, спросить: «Да? Почему хорошо?»

Но не спросила. Как адвокат, пришедший к клиенту выслушать его версию истории, но заранее ее знающий.

Вместо этого кивнула.

– Точно.

И улыбнулась.

У меня пересохло в горле.

– Ты… уже знаешь?

– Да. Я видела, как все вчера было.

– Твой… начальник?

– Да. Он и показал.

Черт. Я думала, что все это останется между нами двумя – мной и Кайдом. Не хотелось впутывать в это ни «нижний» отряд, ни Комиссию. Не вышло. Теперь уже честно и натужно заныла совесть, проигнорировать ее не вышло.

– Я не хотела, чтобы кто-то пострадал, просто Кит обратился… За что ему было умирать?

Она перебила, не дослушав.

– Я знаю.

– Кайд… Его не сильно наказали?

– Насколько я знаю, не сильно.

– А сегодня его нет.

– Отправили куда-то на задание.

– Им не скажут?

Мы обе знали, «кому».

– Нет.

Бернарда глядела на меня так, будто сейчас была тысячекратно мудрее. Следующей фразой она это доказала:

– Эра, можно быть мудрой, можно быть глупой. И совершать ошибки. Позволять себе это.

В точку.

– Я бы снова так не сделала. – До сих пор стояла в ушах фраза о том, что Халк сломал ногу. – Как-то иначе.

– И фиг с ним, – Дина, в отличие от меня, смотрела на вещи проще, – если они оказались в это вовлечены, значит им это тоже было зачем-то нужно, ведь так?

– Так.

– Забудь. Я просто пришла сказать, что я знаю. И что все нормально.

Стало проще. Будто и у меня внутри кто-то открыл запертое окно.

Я вдруг снова начала видеть насыщенный цвет чая, отблески на выпуклом стекле, ощущать простор столовой – вернулась из тревожного «где-то» в спокойное «сейчас». Не пропало лишь торжественное и чуть беспокойное ощущение грядущих вскоре изменений.

– Ты чего-то боишься?

Наверное, Дина никогда бы не стала женщиной Комиссионера, если бы не ощущала мир и людей так тонко.

А мне ей врать незачем.

– Боюсь. – Помолчала. – Видишь ли, я дала ему клятву.

– Кому?

– Кайду.

И рассказала ей все. Про предложенную мне адаптацию, про сложный текст, даже показала листок. Обычная девчонка, читая такое, перепугалась бы, выпучила бы глаза и замотала головой – мол, никогда. Но Дина не была обычной.

И на сложную клятву она смотрела нежно и печально. Пояснила вскоре:

– Жаль, что в нашем с Дрейком случае это не сработало бы.

– Дрейк – это твой…

– Да.

– Ты раньше никогда не называла его по имени.

Сильное. Имя. На первый взгляд обычное, но то ли Бернарда являлась проводником, то ли пространство дохнуло на меня чем-то столь могучим, что я съежилась.

– Совсем несовместимый с твоим тип энергии?

– Точно.

– Тогда, как вы…

– Я умерла. На одном из заданий, защитила ребят, сама погибла от взрыва. Он собрал меня после по кусочкам – не знаю как, не спрашивай.

То, что развернулось перед моими глазами от нескольких сказанных ей слов, не влезало в рамки человеческого воображения.

– Собрал? Тебя?

– Да.

Это каким неземным разумом нужно обладать?

– А душа?

– Развоплотился, отправился в тонкий мир, расставил маяки для возвращения назад. Отыскал, уговорил вернуться, сказал, что ждет сам, что ждет мама.

Она смотрела на меня глазами-звездами, а в моих мыслях плыла чужая Вселенная.

– Я его не помнила, – рассказывала Дина, – но вспомнила маму. Почему-то.

С мамами связь не рвется через галактики, она родственная – это верно.

– И я вернулась. В свое тело, которое он, собирая, перемешал со своей энергией. Потому теперь и могу его обнимать.

Она улыбалась. А по моей коже шел мороз от того, что ей (им?) пришлось пережить для того, чтобы воссоединиться. Но ведь счастливы вместе!

– Поэтому и говорю тебе, что, если бы для нас сработала такая «адаптация», я сказала бы ему любые слова. Эти, еще хуже, еще сложнее, если таковые можно придумать. Сочла бы «за счастливку» решить все так просто.

Ее однозначно сегодня подослала ко мне Вселенная. Чтобы открыть все запертые окна моей личной комнаты, чтобы я вдруг увидела, что все действительно проще. А даже если иногда сложно, то лишь временно, что результат может быть таким, как у Бернарды и ее Дрейка, сумевшего вернуть свою женщину с того света. А это уже не просто «не детский» уровень, я, признаться, вообще не слышала о таком уровне сознания.

– Он тебя любит.

Простое заключение, вместившее в себя глубину до самого дна.

– До бесконечности. Как и я его.

Она коснулась кольца на собственном пальце. Его не смог бы создать человеческий ювелир, потому что не поверил бы, что законами физики такое допустимо, когда над ободом кружится и плавает, не касаясь металла, символ. Она к нему привыкла, любила его, любовалась им. У них была такая же связь, как и у нас с Кайдом. Только их уже прочная, как морской канат, наша – эфемерная, как цепочка-призрак. Может быть, когда-нибудь окрепнет.

– Значит, ждешь его, чтобы начать?

Я задумалась.

– Жду, да. Только прежде чем начать, хотела бы его попросить отвести меня на Литайю, проведать родителей.

Еще один завершающий ритуал перед вступлением в новую эру.

– Так зачем ждать?

Глаза Бернарды умели быть одновременно детско-озорными и взросло-мудрыми, отчего иногда казалось, что взгляд у нее «двухуровневый», очень глубокий.

– В смысле?

– Ну, я же здесь… Я могу тебя туда отвести. Если ты, конечно, сумеешь мне передать точную картинку места прямо в голову. Помнишь моих Фурий? Они со мной так общаются – изображениями.

– Правда? – мне подобная мысль в голову не приходила. А ведь действительно можно попробовать.

– В конце концов, если окажемся не там, всегда сможем вернуться домой.

Гранитно-непоколебимая уверенность и озорство – именно то, что нужно для старта.

– Только возьми меня за руки. И «показывай». Я буду уплотнять.

– Хорошо. Я буду еще говорить, ладно? Словами и ощущениями…

Я собиралась рассказать ей многое. О том, как мягок песок на берегу, и как свободно кричат над морем чайки. Про песню ветров на просторе, про скрип одинокой склонившейся пальмы, загородившей бухту. Про белокаменный дом с мраморной террасой, про вазоны с Тирийским орнаментом, про высокие и тугие листья тахчи…

Она смеялась, когда мы оказались там, на Литайе. Как ребенок, чья очередная мечта воплотилась легко и свободно, она радостно вдыхала соленый воздух полной грудью и, расставив руки в стороны, трепетала вместе с собственной одеждой.

– Здесь? Это здесь? А мне нравится!

Я же пыталась не плакать сквозь улыбку. Здесь было так же, как и в прошлый раз, если не считать накрапывающего дождика, беспокойного неба и возмущенно бурлящего моря. Непогода – это славно, когда она такая. Неукротимая, буйная, восторгом несущаяся по твоим собственным венам.

– Сколько у меня времени?

– Сколько хочешь. Просто дашь мне сигнал, когда придет время. Сможешь отсюда?

Мы без браслетов. Но кивнула я уверенно.

– Все миры на самом деле очень близко, а расстояния иллюзорны.

– Вот и отлично. Приду.

Она подмигнула. И растворилась, вновь оставив меня с ощущением того, что никогда здесь не появлялась. Литайя была, бухта была, соленая вода была – Дины, в свитере и теплых джинсах из Нордейла, не было. Шутница.

Я же собиралась наслаждаться. Каждой песчинкой, каждым порывом и каждым сказанным матерью или отцом словом. Мой день, много-много его часов.

– Мама…

– Верн, посмотри, кто приехал… Эра, Эрушка…

Меня обняли крепко, как в детстве. И стало ясно, что это именно то, что мне сегодня требовалось – почувствовать родных людей, их любовь и поддержку.

– Скажи, что ты не на полчаса? Что останешься, скажи…

«Что пообедаешь с нами… Побудешь, поговоришь».

– Я не на полчаса.

– А то ведь дождь собирается, гроза. – В подтверждении сказанного пробухтел с горизонта далекий раскат. – Верн, помоги, пожалуйста, со столом в гостиной. Дочка, все хотела спросить, а ты с какой остановки каждый раз пешком идешь? В той стороне нет, вроде…

– Я немного погуляла.

– А-а-а… Верн, нам бы стол.

– Уже иду.

Голубые глаза отца улыбались. Сегодня я собиралась запомнить каждую деталь.

* * *

Земля. Ленинск.

Кайд.

(Denis Stelmakh – Prayer Act I and Act II)

Этот мир пульсировал хаосом в каждом толчке крови, в каждом вдохе. Никто и никогда не структурировал его – здесь Вселенная изливалась из каждого своя, но не знающие об этом люди дрались за кусок хлеба, как голодные голуби зимой. Такова суть игры этой планеты: верить, что все общее, что за свой кусок пирога нужно непременно воевать. Кто-то свое уже отвоевал, кто-то лишь рос и готовился, кто-то уже бороться устал. Мозг фиксировал миллиарды чужих тревог как помехи, Кайд лишь некоторое время назад сумел абстрагироваться от них, принять «шум», как неизменную часть Земли, отодвинуть его прочь, чтобы не мешал. Да, здесь людям жить сложнее, чем в «четком и выровненном» Нордейле. Здесь, чтобы начать управлять собственной судьбой, нужно не просто проснуться и широко распахнуть глаза, но отбросить из сердца страх и проложить ногами свою собственную дорогу. Многие до конца дней ходили по чужим тропам. Однако для философии он найдет время потом.

Дварт стоял на площадке тесной лестничной клетки пятиэтажного здания. Четвертый этаж, четыре двери. Прислушивался. Слева тихо – внутри никого; справа безрадостно бубнит телевизор и даже сквозь косяки сочится запах сердечных капель, за дверью по соседству – тихие шаги. В четвертую, сбоку от которой повис номер «14», он уже целую минуту звонил – без толку.

Знал, что внутри никого: как поднялся, сразу сделался глазами внутреннего помещения, проверил наличие «живых». Звонил не для этого – «беспокоил» соседку. Той трель через стену слышалась так же, как если бы чирикали дрозды в собственной квартире.

Спустя полторы минуты дверь осторожно отворилась. Послышался вопрос:

– Молодой человек, вы к кому?

Ей было почти семьдесят – высохшей женщине с крашеными хной седыми волосами.

– Хозяев нет?

Кайд для того, чтобы не вызывать подозрений у незнакомки, изменил собственный фон, подключил иллюзию – стал тем, кому можно стопроцентно доверять, лучшим другом, священником в исповедальне. Его тут же восприняли кем-то «из органов» – подойдет.

– Хозяев? Так их давно нет, уже четыре года как. Как подписала Лида те несчастные бумаги, так и сдают это жилье в аренду. То пьянки тут, то гулянки, то стоны, как в борделе. Знаете, сколько раз я ваших вызывала? Со счета сбилась…

Дварт фиксировал сказанное на автомате. «Ваших». «Молодой человек». Он и сам не помнил, насколько молод, кажется еще не стар, но и не молод точно. Насчет «человека» вообще бы поспорил, но соседка Клавдия (имя он считал с ауры) особенной разницы не видела. Две руки, две ноги – значит, человек.

– Получается, квартира до сих пор числится за агентством?

– Да-да, – Клавдия куталась в старую шаль, мерзла из-за пониженного давления. – Знаете, что ей эти люди подсунули подписать? Дарственную. А ведь сказали, что «повышение социального обеспечения». А сами отправили ее в дом престарелых… Я, знаете, с тех пор не открываю никому…

Она не удивлялась тому, что открыла ему, – Дварт помог и с этим, подтолкнул принять верное решение импульсом. Ему требовалась информация; изначально Дрейк снабдил лишь адресом. Но Кайд умел раскручивать любой клубок из единственной нитки – годы тренировок.

У Клавы на плите закипало молоко; чтобы не прерывать разговор, Кайд ненадолго вместил себя в блоки и микросхемы старой плиты, убавил напряжение с конфорки, невидимой рукой повернул рычажок с «шестерки» на «однерку», вернулся к беседе.

– Название агентства помните?

– А как же забыть? – старушка постучала себя пальцем по черепной коробке, показывая, что пожизненно «выгравировала» название тут. – «Градьент».

– Градьент? Точно?

– Совершенно точно говорю вам. Телефоны, имена забываю, а этих проходимцев – нет. Не хватало еще, чтобы и мои пенсионные сбережения обманом себе присвоили. Или жилплощадь, не приведи господи…

«Господи – местный бог», – данные транслировались и переводились в режиме реального времени. Этажом ниже хлопнула дверь; басовито кашлянул мужик, быстро зацокали-засеменили по бетону когти – вывели погулять маленькую собачку.

– Значит, квартира принадлежала Лидии Степановне, подтверждаете?

– Подтверждаю, конечно.

И Клава впервые спохватилась, потому что Дварт сбросил иллюзию, собираясь уходить.

– А вы сами кем будете? Чего хотите вообще?

– Справедливости хочу, – Кайд в лицо пожилой женщине смотрел ровно, без эмоций. Та поежилась.

– Из прокуратуры, значит? – ответила сама же. – Наконец-то, хоть кто-то взялся.

– Спасибо вам за помощь.

– Так я рада… Ой, у меня же молоко…

Вспомнила, махнула сама на себя рукой – мол, дура, побежала убирать ковш с плиты. Прежде чем дошла до нее, Кайд вернул мощность конфорки на максимальную.

* * *

Сегодня в Ленинске впервые за зиму ударили морозы, и не абы какие, а целых минус двадцать три – горожане и мерзли, и радовались. А то все спрашивали друг друга, какая зима без холодов? Снег то выпадет, то стает, а тут честь по чести – и сугробы, и холод щиплет носы и колени, хоть куртки теплые пригодились. Облепил столбики завядших цветов иней, налип на ветвях, стеклах машин, подъездных дверях. Дышали в толстые шарфы прохожие.

Кайд не мерз. На него смотрели удивленно, изредка провожали взглядами – мол, что за человек такой? Ни тебе шапки, ни красных щек, ни пуховика.

Дварт на прохожих не обращал внимания, стоял в центре собственной вселенной, где всегда комфортная температура, сканировал местность, мысленно вычислял адрес «Градьента».

* * *

Дородную полную женщину, горделиво носящую имя «Татьяны Дмитриевны» и шубу из черного песца, он нашел сидящей в собственном кабинете за столом. Секретарше соврал, что у него «по договоренности» – пропустили без вопросов. Агентство небольшое (выкупленная в центральном доме на первом этаже торцевая квартира), зато обстановка… Где не досталось мелким клеркам с их «дспшными» столами и бюджетными системниками, досталось директору. Её стол был дубовым, стены обтянуты шелковыми обоями, на полках статуэтки, грамоты, вазоны.

Грамоты за «честную службу», конечно же, – Дварт хмыкать не стал. Сел на удобный мягкий стул с бархатной обтяжкой, сделал так, чтобы неслышно щелкнул изнутри на двери замок. Нет, Татьяна не успеет ни встать, ни позвать на помощь, но в таких делах не бывает перестраховки.

– Добрый день. Что вы хотели, молодой человек? У вас назначено?

Он уже второй раз за день был «молодым». Такое обращение здесь принято?

Скучно посмотрел на тетку, тщетно прячущую с помощью лицевой хирургии второй подбородок. От подарочных наборов конфет, равно как и от взяток, отказаться сложнее – их несут постоянно. Проще оплатить очередную операцию: где подбородок, там и веки, где веки, там и жир на ягодицах – на эту процедуру Татьяна Дмитриевна неделю назад согласилась впервые и до сих пор сидела с трудом. Побочные эффекты от проколов, отеки.

– Лаврова Лидия Степановна. Помнишь такую?

Кайд не стал ходить вокруг да около. Его время стоило больших денег, куда больших, чем ее. Ее время, равно как и ее совесть, и жизнь, стоили ничтожно мало – он знал, что скоро воочию в этом убедится.

– Со всеми претензиями обращайтесь в суд!

Голос Татьяны похолодел градусов на тридцать. Подумала, что он сын или внук, но Дварт не сын и не внук – он смерть в чистом виде. Если до этого дойдет.

– Сядь, успокойся, – посоветовал устало.

И начавшая подниматься с места тетка грузно рухнула прямо на свои ноющие проколы, поняла вдруг, что не может встать, что приросла к бархатной обивке. Дварт смотрел на нее, как на героиню киноленты, которую просмотрел до этого раз тридцать.

– Что вы себе позволяете? Камеры…

Ах да, камеры. Он на мгновенье врос венами в провода, заглушил электрические импульсы, прекратил бег тока.

– Они больше не фиксируют. Итак, я объясню все быстро и понятно. Если потребуется, объясню еще раз более доходчиво…

Она начинала его бояться – его ничего не выражающего взгляда, спокойного лица, блеклого тона. «Будь здесь Санара со своими белыми глазами, с ней уже случился бы припадок». Дварт этой мысли улыбнулся, но что-то в его улыбке насторожило директоршу еще сильнее.

– Уходите, – сдавленный шепот.

– Уйду, когда закончим. А закончим мы, – он положил ногу на ногу, оперся локтем на стол, – когда ты напишешь обратную дарственную для Лидии Степановны. Не раньше. Насколько тебе при этом будет плохо, решишь сама.

– Вы… Вас найдут… Я ни у кого ничего не крала! Все честно…

Она не знала, за какую мысль и фразу хвататься, какую тактику избрать, все потому, что больше не умела шевелить нижними конечностями – Кайд зафиксировал их параличом.

– Пока понимаешь ты плохо.

И он стал ей – Татьяной Дмитриевной. Стал страшно: сделался ее двойником, проникшим в ее мозг, имел теперь доступ к ее памяти, к функциям органов ее тела – она об этом знала.

– Смотри, – Кайд положил предплечье на стол, – это моя рука. А внутри нее твоя шея.

Сжал кулак.

Татьяна захрипела. Начала наливаться лиловым, бордовым, синюшным. Почувствовала, что вздувается изнутри, словно покойник, что скоро лопнет, если не разожмется грешный кулак.

– Что… вы…

Продолжить не смогла. Гость объяснил.

– Сейчас я твоя кровь. Или просто кровь, или яд, от которого ты умрешь за секунду.

– Я… не крала…

Он сжал расслабившийся было кулак вновь. Позволил ей надуваться несколько секунд кряду, отпустил. Воздух всосался в грузную Таню, как в жадный насос.

– Не понимаете, был другой директор…

– Мне все равно, какой был директор. И был ли. – Кайд скучал. Он ломал и не таких, а у этой не было даже скорлупы, не говоря уже о настоящей броне. – Ты просто подпишешь то, что мне нужно. Или не вернешься сегодня домой. Тебя найдут здесь на полу, задохнувшейся, уже остывающей. И нет, твой любовник не расстроится, у него уже давно другая молодая женщина, но сын…

Дварт с отсутствующим видом стучал ногтем по столу, позволяя Тане осознать – да, она действительно может сегодня домой не вернуться, она может остаться в этом кабинете навсегда. Вошла в него живой, выйдет на носилках санитаров – мертвой. Сын опечалится, сын будет в горе; на любовника плевать – она подозревала… Одна квартира… Она того стоит? Только за одной может последовать вторая, а если этот… нелюдь… придет еще?

– Не надумала? Давай перейдем к объяснениям.

Дальше он сжимал кулак на все более длинные промежутки времени, разжимал реже. Татьяна Дмитриевна, задыхаясь, видела в голове и собственное детство, и пьющего отчима, и цветные круги. После начала мечтать о глотке воздуха, как о манне небесной, а еще о том, чтобы жить дальше. Хоть как-нибудь, чтобы санитары не сегодня. Когда смогла сказать – Кайд позволил, увидев колотящую по столу ладонь и лезущие из орбит глаза, – захрипела:

– Я напишу! Напишу…

Он подвинул ей лист бумаги, бросил из стаканчика ручку.

– Пиши.

Директорша до сих пор сидела красная, как рак, со слезящимися глазами. Под столом была кнопка вызова охраны, но ей было ясно, если не работают камеры, не сработает и она. Тщетно. Лишь бы он… этот гад… ушел, лишь бы забыть его, как сон…

– Лавровой?

– Лавровой.

– Диктуйте адрес жилья… Только… нужно будет ведь… заверить нотариально.

– Значит, ты вызовешь сюда нотариуса. У тебя весь есть знакомые?

Дварт смотрел в окно, за которым люди горбились от мороза, пряча носы в вороты.

– Он не поедет… Надо к нему…

– Поедет. – Уловка не сработала. – Скажешь, что составила завещание. Что заплатишь ему столько, сколько стоит твоя собственная жизнь.

Ручка в пухлых пальцах не слушалась, буквы выходили кривыми, но читаемыми.

«Я… – царапала бумагу директорша, – Ивлева Татьяна Дмитриевна…»

И сама не верила тому, что писала. Но Гриша, сын, ему двадцать три, но такой несмышленый, нельзя оставить. Наверное, она дура, она сходит с ума. Его найдут потом по камерам… Он соврал, они все фиксируют. Они эту гребаную квартиру вернут, вернут…

Вот только прямо в череп, как безмолвные льды далекой Арктики, смотрели синие глаза.

Нотариус приехал сухонький, жилистый. Не успел спросить «что за спешка, Танюшенька?», когда Кайд взял его в оборот. Не так, как это делала Эра – мягко, мило и почти незаметно, – Дварт схватил Тимофея Гавриловича за сознание, будто два пальца в ноздри манекена всунул. Заставил забыть собственное имя, достать из портфеля толстый журнал ведения записей, пустые бланки, очки…

И бегали по клавиатуре чужого ноутбука будто бы не сухие желтые пальцы Тимофея, но кого-то другого, умелого. И он же, некто умелый, подключился вдруг по вайфаю к серому, стоящему в углу принтеру, вывел на печать документ, заставил (словно отсутствующего в собственной башке) молчаливого Тимошу поставить печать…

Надежда на помощь, крики, бой, в конце концов, испарились, как туман с восходом летнего солнца. Ничего, думала Таня, уже не задаваясь вопросом, отчего не может пошевелить ногами, остались еще связи в органах, секретарша поможет составить портрет…

Нотариус ушел, не попрощавшись, как потерявший память старик.

Дарственная – настоящая, имеющая полную юридическую силу, теперь лежала во внутреннем кармане куртки Кайда. На нее, силясь просверлить взглядом ткань, смотрела Татьяна Дмитриевна. Смотрела с тоской, как голодная псина на сырой стейк, вернуть бы, да никак.

– Это все?

Не верила, что гость скоро уйдет, но тот вдруг опять положил предплечье на стол – у директорши от этого жеста случилась тахикардия.

– Я вот что подумал, – Дварт говорил задумчиво, ровно, – я выставлю тебе счетчик на неделю.

– Что за счетчик?

Проблемы не закончились, они, кажется, только начались.

– Счетчик очистки совести.

Ей хотелось домой. Испечь блины для Гришки или просто посмотреть телевизор – плевать, какой канал.

– У тебя есть семь дней – работать будешь днем и ночью. Вернешь все, что когда-либо украла, извинишься перед всеми, кого обидела и сделала беднее. Если справишься, твоя кровь останется кровью. Не справишься – обернется ядом. Я сказал.

И словно затикало в голове. Страшно, с эхом.

Заныла давно задвинутая в чулан совесть, нового страха испугался даже старый страх, потому что гость не врал; карточными домиками вдруг показалась Татьяне еще недавно любимая недвижимость, фантиками – деньги. Семь дней – это много?

– А если я не успею?

– Тебе решать.

Он смотрел как будто с жалостью. Насмешкой? Равнодушием? Он смотрел так, что она не понимала. Знала только, что хоть санитары с носилками еще не пришли, жизнь уже разделилась на «до» и «после».

* * *

Уровень Четырнадцать. Нордейл. Реактор.

– Я выполнил то, что ты просил.

Бумагу Кайд протянул Дрейку – тот на нее едва взглянул.

– Это нужно не мне.

– А кому?

– Подожди.

Здесь дышалось и мыслилось легче. Уровни. Здесь Творец сделал людям больше, чем они могли видеть: облегчил понимание истин, помог сохранять ясность (не всем, но тем, кто ее желал), знаками вел за руку ищущих себя. Нордейл, в отличие от Ленинска, не пропитался бесконечным шумом помех, здесь Кайд видел далеко, как маяк в ясную погоду.

– Дина?

Он не заметил, как она возникла в кабинете.

Прыгнула в Реактор? Высокое умение. Чуть позже сообразил, что Начальник являлся для нее якорем, с таким промахнуться невозможно.

– Кайд благородно согласился кое с чем нам помочь.

Взгляд-приказ: «Дай ей».

Дварт протянул бумагу – забегали по строчкам серо-синие глаза, распахнулись от удивления.

Он не стал дожидаться, вышел – Начальник все тем же взглядом отпустил.

Но остановился в коридоре, когда распахнулась дверь, когда его неожиданно нагнали. Не успел никак отреагировать, когда обняли вдруг теплые женские руки. С благодарностью, как дорогого друга, с бесконечным безмолвным «спасибо».

От нее – девушки Творца – пахло энергией Дрейка. И ее собственной – теплой, ласковой, очень лучистой.

– Спасибо, – прошептала ему Бернарда вслух и стиснула еще крепче, как плюшевого медведя.

Кайд лишь кивнул. И не нашелся с ответом.

* * *

Эра.

Вечер.

(Hollow Coves – Coastline)

Домой я вернулась счастливая, с запутавшимися в волосах брызгами и соленым ветром. Исполненная радости и вдохновения после тихих и полных смысла бесед с папой, после помощи с шитьем маме. Я провела день в раю и теперь держала в руках не теннисные туфли, в которых уходила, а яркие летние шлепки. Сыпался со стоп песок (именно поэтому я попросила Бернарду доставить меня не на второй, а на первый этаж, откуда ближе всего до ванной комнаты и где проще подтирать пол).

Дина упорхнула быстро и незаметно, как бабочка, лишь улыбнулась на прощанье. А во мне будто лучилось второе солнце – перезаряженная домом, улыбками родных и кристаллом Литаниума моя на сто процентов полная внутренняя батарея.

В ванной я ополоснула ноги, смыла с кожи подсохшие кристаллики соли, взглянула в собственные до беспредела восторженные зелено-голубые глаза и счастливо выдохнула. Наверх поднималась, чувствуя себя легким непослушным шариком, пританцовывала, мурчала себе под нос мелодию…

Пока не наткнулась взглядом на него – сидящего в кресле Кайда.

Он ждал меня, как ждет муж, лежа в постели, загулявшую в первую брачную ночь жену. Почему-то эта аналогия показалась мне наиболее точной. Во-первых, потому что ждал в моей собственной гостиной Дварт однозначно меня. Во-вторых, я действительно кое-что пообещала ему вчера и почти забыла об этом.

Мы собирались начать сегодня. Но не обсудили во сколько.

– Ты… меня ждешь?

Иногда ты знаешь ответ, но хранить неловкое молчание тяжелее, чем задавать глупые вопросы.

– Тебя.

Одет в рубашку и темные джинсы. Рукава закатаны до локтей, предплечья мощные, сексуальные – я чувствовала себя диким мужчиной, впервые увидевшим обнаженные икры красивой женщины. Две верхних пуговицы расстегнуты, открывая часть груди. Вид расслабленный и собранный, ждущий.

«Адаптация».

Он что-то пил. Сначала показалось вино, но, присмотревшись, я поняла, что красная жидкость в стакане – это морс или сок. Значит, прогулялся к холодильнику, выбрал напиток по душе.

– Мы… начинаем?

– Мы начинаем.

(Sam Tinnesz feat. Zayde Wølf – Man or a Monster)

Не знаю, почему так случилось, но я струхнула. Как заяц, как последний слабак. Даже сравнить не с чем… Кажется, до этого момента в жизни я никогда так сильно не нервничала. Ни перед экзаменами в институте на родине, ни тогда, когда съезжала от родителей – в последнем случае я, помнится, вообще больше радовалась.

А теперь стояла у окна, будто прилипла ладонями к подоконнику, и дышала: вдох-выдох, вдох-выдох. Выплясывало в груди сумасшедший танец сердце.

– Не знал, что ты так сильно меня боишься, – послышалось с кресла.

Он врал, он знал. Я боялась его еще с тех пор, как меня впервые обездвижили в чужом сознании.

Что ответить? Нечего. Я продолжала дышать – мне просто нужен момент, чтобы успокоиться. Равномерное дыхание впервые не давало никакого результата, наоборот, расшатывало нервы.

– Ты можешь отказаться, Эра. Сегодня последний шанс это сделать, пока мы не начали.

Эта фраза заставила меня повернуться, взглянуть «правде» в глаза. И «правда» эта выглядела, как сильный, красивый и непредсказуемый мужчина.

– Я верну тебе твою клятву, если так, покину твою квартиру и твою жизнь. Оставлю тебя существовать в мире и спокойствии.

Кажется, он намеренно использовал слово «существовать», потому что именно это я и буду делать, если он уйдет.

– Нет.

Плевать на страх. Боятся в этом мире все, но некоторых это тормозит, некоторых подстегивает двигаться вперед. Я, хоть и не смелая порой, все-таки из числа последних.

– Я не отступлю.

Кайд ждал.

Ждал. Меня. Чтобы начать.

«Создатель, дай мне сил. Боязно».

Я заставила себя подойти ко второму креслу и опуститься в него. Попросила:

– Расскажи мне… как…

Даже сформулировать не смогла. Но мне помогли.

– Я и сам собирался описать тебе ход течения этапов. Готова слушать?

Он выглядел, как тогда… как в первый раз – притягательный и непостижимый, одновременно далекий и близкий, тот, кого во что бы то ни стало хотелось разгадать.

– Да.

За окном в Нордейле темно и холодно; на Литайе сейчас теплый летний вечер, наверное, горит над морем живописный закат.

Кайд убрал стакан с подлокотника на кофейный столик, откинулся в кресле, как господин, готовый начать тренировку раба…

Что за бред лезет в голову?

– Этап первый: облучение. Можно назвать его «вливание», суть не меняется. В первый раз он продлится всего одну минуту.

– Одну?

– Да. В течение которой я волью в тебя первую порцию «себя» – своей энергии, символьный набор для расшифровки, если хочешь.

– Ясно.

– Дальше я покину тебя почти сразу. Потому что буквально через минуту-две после этого начнется второй этап, тот, который лучше всего назвать «ломкой»: твое тело начнет воспринимать мою энергию, частично бороться с ней, частично распределять.

– А… от чего зависит, больше бороться или распределять?

– От твоей внутренней готовности. Но больше неосознанной.

Понятно. Что ничего не понятно.

– То есть повлиять я никак не смогу?

– Просто постарайся пережить. Длиться ломка будет, по моим предположениям, минут пять-семь, но ощущаться может очень неприятно.

«Болезненно».

Пять-семь минут. Я по опыту знала, что наполненные чем-то приятным они могут пролететь незаметно, а вот до отказа забитые болью способны растянуться в бесконечность.

– Что дальше?

– Прежде чем рассказывать о том, что дальше, я бы хотел пояснить, что, если бы мог, я бы остался, чтобы поддержать тебя. Но я физически не должен этого делать. Один лишний «микрограмм» меня в момент твоей перестройки может нанести удар.

– Ясно. Ты бы остался, если бы мог. Я уловила.

Зачем я торопила его? Боялась, что передумаю? Нет, просто сильно волновалась.

– Этап третий: спокойствие на следующие двадцать четыре часа. То есть до завтрашнего вечера.

– Я смогу нормально жить, функционировать и делать свои дела?

– Полагаю, что так.

– Отлично.

Если все так, как он говорит, то выглядит адаптация не так страшно, как могло выдумать мое щедрое на фантазии воображение.

– И еще кое-что. Забыл тебе сказать…

Не успела я расслабиться, как во мне моментально взметнулось возмущение – забыл, как же! Он никогда ничего не забывал говорить, но иногда выдавал новую информацию именно тогда, когда уже… ничего нельзя изменить. И бесконечно красивый «противный» Кайд прекрасно знал об этом.

– Для первого этапа требуется соприкосновение обнаженных кожных покровов.

– Что-о-о?!

Я подскочила с кресла, как ракета. Нет, не то, чтобы я не собиралась с ним спать, в конце концов (ведь частично ради этого все и устраивалось), но вот как-то не собиралась полностью оголяться на первом «свидании».

– Раньше нельзя было сказать?

– Я сказал вовремя.

– Конечно. Сообщил о том, что мне сейчас придется скинуть с себя одежду и растянуться на кровати?

Он улыбался. Гад! Улыбался чуть укоризненно, но вполне довольно. Забавлялся.

Мы уже через пять минут… будем лежать рядом… голые? Он… навалится на меня? Я не пуританка и не девственница, но все, что касалось Дварта, вызывало во мне неадекватную реакцию. Я хотела Кайда, хотела нашего… нашей любви, в том числе физической, но желала прийти к ней постепенно.

– Я не подписывалась оголяться!

Синие глаза прищурились.

– Позволь напомнить тебе, что ты подписывалась совершенно на все. И если я сейчас скажу тебе раздеться и лечь, ты разденешься и ляжешь.

Звякнул неуловимый металл в голосе, звякнули неслышные колокольчики Вселенной, напомнив о том, что я давала клятву.

Черт! Черт, давала… Значит, должна буду подчиниться. Я опять дышала, чтобы расслабиться. Продышалась, чуть успокоилась, спросила:

– Мне начинать?

Дварт неуловимо изменился, стал жестче. Какое-то время молчал, проверяя мою готовность следовать обещаниям, затем пояснил:

– Вообще-то, сегодня нам хватит прикосновения ладоней.

Мне хотелось его стукнуть. Каким-нибудь жестяным подносом, как в мультике, чтобы пространство потом долго звенело.

(Chase Holfelder – Every breath you take)

Он поднялся, придвинул вплотную друг к другу два наших кресла, занял свое, положил запястья на подлокотник ладонями вверх – приглашение. Мол, клади свои сверху. В этот момент я струхнула во второй раз – вот она, черта…

Но ведь уже обговорили, уже все решила.

Потому села.

– Держать твои руки я не буду, важно, чтобы они лежали свободными, расслабленными, добровольно. И не убирай их.

«Что бы ни чувствовала».

– Помни еще одну вещь: когда начнется вливание, ты будешь испытывать возбуждение. В том числе.

– Сильное?

– Сильное. Потому что я – мужчина. И энергия моя мужская, я бы сказал насыщенная, достаточно агрессивная.

«Концентрированная».

– Чтобы уменьшить собственную чувствительность, не смотри мне в глаза. Если захочешь «поиграть», можешь смотреть. Решишь по ходу.

Все. Вот они ладони – широкие, красивой формы, в полтора раза больше моих. А я уже поставила подпись «готова менять свою жизнь».

Я положила свои сверху. И меня моментально обожгло, но всего лишь на секунду – не жаром, больше током. Боль ушла быстро, тепло осталось.

А дальше началось странное…

Начал просачиваться внутрь Кайд – очень смешанное чувство. Будто я дом, в котором одну за другой начали распахивать двери, будто принудительно отперли даже чуланы. Отворили то, что оставалось запертым столетиями, орудовали умело, по-хозяйски. Подключили огромный раструб-шланг, подсоединили в нужных местах провода – в глаза Дварту я не смотрела. Мне хватало того, что по мне распределяется незнакомая субстанция, заходит, куда хочет, заглядывает во все углы, деловито осматривается.

А после по этой самой «трубе» пошел внутрь газ…

И эта была та самая мужская энергия – секс в чистом виде. Моментально поплыла голова, заныл живот, блаженно растеклось в готовности нутро. Он входил, а я хотела его, теперь пускала иначе – добровольно, жаждала каждого шага сама, оплавлялась, распахивала то, что осталось не распахнутым. И вдруг стало ясно, что будь на моем месте другая (обычная девчонка), подобный «вход» Кайда наутро лишил бы ее жизни. Бесконечно сильно хотелось все это прекратить, отдернуть ладони, но я старалась не шевелиться – только подрагивали пальцы.

– Молодец. Тридцать секунд.

Он произнес, чтобы зафиксировать ход процесса или подбодрить, но в этот момент я взглянула ему в глаза. И подвисла. Два синих луча насквозь, как рентген души. И секс моментально вошел не только в тело, но и мозг наркотическим дурманом, лишил способности мыслить.

«Он предупреждал».

Мелькнуло выражение ухмылки, мол, все равно сейчас отвернешься, не сможешь, но я вдруг решила смочь. Я буду смотреть ему в глаза оставшиеся тридцать секунд, и Кайд понял. Двинулся в мою голову, как к себе домой, и явилось вдруг ощущение его губ на моей шее, горячего дыхания у уха, прижимающего меня к стене тела. Казалось, он принялся заниматься со мной сексом на невидимом уровне, входить в ядро каждой клетки – распускаться, занимать, подчинять. А я пускала его всюду, как тогда у него в квартире – без сопротивления. Этому зверю нельзя сопротивляться, его можно только принимать. Мое тело-дом настолько заполнилось чужими импульсами и кокаиновой взвесью, что стало напоминать бордель, в котором все проститутки давно пьяны и готовы ко всему, а главный и единственный клиент крайне этим фактом доволен.

Не знаю, что случилось бы дальше, но Дварт прервал контакт. Вытащил свои руки из-под моих. Я почти ничего не соображала, понимала только, что он смотрит на меня странно. Хриплые слова проникли в голову словно издалека:

– Ты смелая, Эра. Я до сих пор не знаю, хорошо это или плохо.

А голос, будто мы лежим в постели. Я могла поклясться, что его член сейчас не умещается в выделенное ему в джинсах место.

– Переживи то, что будет дальше. Пять минут. Я ушел.

«Но я наблюдаю».

(Drummatix – HIMIKO)

Лучше бы он не наблюдал.

Потому что сначала не было ничего. А после кокаиновая взвесь, заполнившая меня до краев, обратилась вдруг ядом. Скрутило болью нутро, накатила такая слабость, что я (поздно решившая, что нужно было заранее перебраться в кровать), сползла с кресла на пол. Встала на четвереньки, после уткнулась лбом в пол. Дышала часто, как отравившаяся собака, пыталась сделать так, чтобы меня не стошнило на пол. Господи…

«Пять минут…»

Выламывало из суставов руки, тянуло ноги.

«Какой ужас…»

Что-то случилось с моим телом, что-то неправильное. Будто хорошую и ладную программу, изначально вставленную в него Создателем, подменили крайне болезненным и смертоносным вирусом.

Зашкаливал пульс, ломило виски, разрывалась взрывами голова.

«Бл%дь, Кайд…»

Я не сказала этого вслух?

Неожиданно плохо, ужасно, непередаваемо тошнотворно. Я скручивалась у ножки кресла как уж, царапала ее ногтями, обхватывала побелевшими пальцами. Хотелось воды и склониться над унитазом…

«Что же у тебя за нутро такое?»

Пять минут. Пять минут. Пять минут…

Все эти пять минут я искала удобную позу на полу, чтобы не так сильно жгло позвоночник, чтобы только не хрипеть и не выгибаться, как брошенный дилером наркоман. Но именно так я и смотрелась.

Все закончилось так же неожиданно, как и началось.

Просто отпустило.

Слабость такая, будто в теле год не было еды, во рту засуха. Пульс еще за сотню, а одежда насквозь мокрая от пота.

На ножку кресла я смотрела пустым взглядом и думала о том, что до следующего раза у меня хотя бы есть двадцать четыре часа.

* * *

Уровень пятнадцать. Лоррейн.

Кайд.

(Kai Engel – Curtains Are Always Drawn)

Когда Эра явилась к нему в квартиру с двумя розами, предложила «пари», а после самонадеянно сообщила, что «Мены не подчиняются», они сливались ментальными планами – это было очень приятно и достаточно легко, все равно, что взаимодействовать эфирными оболочками, ворохом искр. Но сегодня они начали другое – взаимодействовать физическими телами. Да, только через ладони, но уже очень горячо и по-настоящему. Сегодня Кайд (пусть лишь с помощью невидимых соединений) начал проникать в ласковую податливую женщину наяву, в плотном мире, и от подобной близости его член стоял. Стоял «намертво», не опустить.

Порно Дварт никогда не смотрел, руками завершать не привык, и потому шагнул в душевую кабину. Вывернул температурный регулятор вправо; зашипел от раздражения, когда по горячему телу хлестанули ледяные струи.

После ее ломки, прошедшей, по его мнению, «нормально», функциональных отклонений в работе органов он не зафиксировал, а боль – что боль? – ее не избежать, прошло почти шесть часов. За полночь.

В собственную постель он лег, но не успел ни укрыться одеялом, ни выключить прикроватный торшер, когда почувствовал, что ей плохо. Поднялся моментально, на задворках сознания порадовался тому, что лег не голым (как знал), рванул к порталу…

Нордейл.

Он оказался у кровати Эры раньше, чем она сама проснулась. Металась во сне бледная, а он кожей ощущал, как сбит ее пульс, как тяжелеют вдохи и выдохи. Очередной болевой спазм? Не похоже…

– Кайд, – шептали в бреду ее губы, – Кайд…

Он не сразу понял, а когда понял, не поверил – ее мучила «жажда». Жаждой назывался этап поиска следующей части кода, когда предыдущая расшифрована.

– Кайд…

Она проснулась горячая, сухая, с болезненно блестящими глазами. Сейчас внутри нее одно-единственное ощущение – луч-маяк, ищущий того, кто может утолить информационный голод. Очень неприятное чувство, основанное на диких инстинктах.

– Я здесь.

– Что… происходит?..

Густые светлые волосы по всей подушке, щеки горят.

– Все нормально.

– Ты сказал…

Да, он сказал, что следующее вливание только через двадцать четыре часа, а ее тело запросило его – он взглянул на часы – через шесть часов двадцать три минуты. Недопустимо. Если сейчас он «облучит» еще раз, процесс адаптации, который уже пошел едва ли ни в три раза быстрее, ускорится еще и станет по скорости опасным для жизни.

Дварт отстраненно, как хирург, убрал в сторону одеяло, положил свою ладонь аккурат между женских грудей, попросил:

– Лежи тихо.

И принялся принудительно глушить инстинкты. Нельзя облучать. Если тело не выдерживает в спокойном состоянии паузы в сутки, значит, начнутся сильные побочные эффекты, приступы, бесконтрольная потеря управления движениями, отказ в работе нервной системы.

– Все… плохо?

Не плохо, но напряженно. Он вырулит адаптацию и на такой скорости. Сейчас его ладонь с двух сторон зажимали мягкие полушары ее грудей – он запомнит это ощущение, даже если не будет на нем концентрироваться. Опять душ…

– У меня для тебя… хорошая новость. – Плохие или, точнее сказать, «не очень хорошие» он сообщит ей утром.

– Какая?

– Тебе не понадобится ни месяца, ни двух недель. Ты адаптируешься за неделю.

– Да? Это… хорошая новость.

Ее пульс постепенно приходил в норму – Дварт гасил чужой маяк. Его ладони Эра, кажется, даже не чувствовала.

– Спи. Тебе нужно спать.

Она призналась тихо и неожиданно.

– Мне страшно.

Будь Кайд человеком, ему тоже было бы страшно, но это ненужное чувство он давно потерял, заменил его на умение точно оценивать ситуацию.

– Я здесь.

– Не уходи.

– Я буду здесь.

Он не соврал. Она уже давно спала, когда он все сидел в кресле, наблюдал. Ему нужна статистика, нужно точно понимать, как идет процесс – скорость, интенсивность, внешние проявления, промежутки между чередованием этапов.

Ровное дыхание, спокойно вздымающаяся уже под одеялом грудь; через полчаса Эра перевернулась на бок, поджала колени, затихла настолько, что ушами он перестал ее слышать.

Это все Суть Мены – она и есть необычный, жадный и очень талантливый дешифратор. То самое ее уникальное ядро, поведение которого очень сложно заранее просчитать.

Нельзя ускоряться…

И нет, он не ошибся в предположениях, потому что в два ночи Эру скрутили судороги, в четыре тридцать случилось временное онемение конечностей. Слишком быстро, все идет слишком быстро, она не отдыхает. Загвоздка в том, что теперь он должен быть с ней постоянно, чтобы иметь возможность купировать последствия. Еда и его сон не в счет – их он может прервать в любой момент, а вот выполняемое по работе задание – нет. Значит, к черту работу.

В пять утра, вытянувшись в неудобном, слишком маленьком для него кресле, Кайд послал информационную искру Дрейку, описал в ней ситуацию, сообщил, что срочно желает взять от семи до десяти дней выходных.

Снаружи темно, тихо. Пульс Эры плавал, как пьяный моряк, заставлял Дварта пребывать в полной боевой готовности каждые шестьдесят минут из часа.

В шесть тридцать пришел ответ от Начальника, высветился перед лицом в виде обратной искры, развернувшейся в предрассветном полумраке экраном.

Ответ гласил: «Выходные получены. Я рассмотрел ее процесс… Отвези на Литайю».

Кайд полчаса назад уже пришел к той же мысли – кристалл будет стабилизировать ее, укреплять. Они отправятся туда утром, после второго облучения, которое, по его подсчетам, ее тело запросит сразу после рассвета. После ломка. Дальше ему придется найти им в незнакомом мире временное жилье.

Неделя будет сложной, для нее очень долгой. Для него, видимо, тоже. Хуже всего то, что новые вливания придется совершать очень плотными и обширными порциями, момент наслаждения при этом уйдет полностью. Останется одна боль, а боль, если она слишком сильная, может сломать любого, даже самого крепкого психически и физически мужика.

Он смотрел на нее, спящую, долго. Не мог ей помочь, должен был продолжать заставлять страдать еще семь дней. При удачном раскладе шесть. Она будет его ненавидеть, несомненно, – он готов. Станет нестабильной в настроении, мыслях, даже в восприятии этого мира, ее привычное физическое и тонкое тело временно расформируются для перестройки.

«Она выбрала это осознанно», – мысль помогала слабо.

Чертова Суть Мены! Прекрасная в иной момент для жизни штука стала в этом конкретном случае – бельмом.

Он должен будет делать больно, как бы ни было при этом дискомфортно самому. Он должен завершить начатое, иначе Эра попросту не выживет. Выбора, в общем, нет.