День был дымно-солнечный, яркий, согретый перегаром задремавших перед вечерней сменой каминов. Главное отличие здешних зимних праздников от русских в том, что они происходят не в сам момент и не после, а задолго до события.

Адвент и греческий Филиппов пост – это растянувшиеся назад во времени Рождество и Новый год. Аванс. Сорокадневная прелюдия, усиливающая усладу ожидания. Говорят, Сократ прохаживался перед домом вечером, а когда его спрашивали, что он делает, отвечал:

– Нагуливаю аппетит к ужину.

Вот и они так.

На рынке торгуют без обычной экспрессии, вполпьяна. Манолис, сидя перед тазиком, откинулся на стуле, широко чешет пястью шею под заросшим подбородком. В тазике ягнячьи ребрышки и пуп пира – разломанная надвое морда козленка. Кассетный магнитофон играет критскую струнную музыку.

– Манолис! – укоризненно кричит ему через прилавок, заваленный крепкими, прошедшими тепличный бодибилдинг помидорами, старушка, повязанная темным в крапинку платком. – Манолис! Ты что же, не постишься? Ведь всего три дня осталось!

– Не видишь, Александра? – гремит Манолис. – Все свежее. Мама из деревни прислала. Значит, отменила пост.

– Ну, раз мама, – поджимает губы платочек, – тогда ладно. А кто играет на лире?

Манолис успевает ответить, поднося к губам толстобокий стакан:

– Кто хочет, тот и играет.

Прокопий убеждает высокого сухого мужчину, по виду настоящего педанта, купить анчоуса:

– Анчоус утренний, смотри! Он голубой!

Покупатель в сомнениях.

– Откуда он?

Прокопий, нервный, как поэт, разочаровывается в собеседнике и отвечает резко:

– Откуда-откуда. Оттуда! Может, я еще должен был у него спросить, где его крестили?!

На следующем перекрестке, где продают бесскорлупные грецкие орехи, изюм и каштаны, продавец подносит к губам троеперстие и, целуя его от всей души, выдыхает:

– Ммма! Отличные каштаны!

– Точно?

Продавец принимает замечание близко к сердцу.

– Да вы что? Я, что ли, не понимаю? Да я с тещей, с тещей общий язык нашел! А вы мне про каштаны! Тьфу!

Пожилая дама, проходя мимо жестяных банок с копченой селедкой, восторгается:

– Ах, какой запах! Ладан!

– Почему ладан?

– Умереть и не встать!

А вечером по небу разлился длинный свет, недолгое отраженное счастье, которое только и доступно луне и человеку.