Халифех и потом часто посещал Гарун-Эр-Рашида, который не забывал осыпать его своими милостями. Такими образом Халифех жил, пока его не посетила смерть-разлучница.

В городе Александрия жили два человека, из которых один были красильщиком, а другой – цирюльником, красильщика звали Абу-Киром, а цирюльника – Абу-Сиром. Они были соседями, и лавки их на рынке были рядом. Красильщик был мот, лгун и дурной человек. Он имел обыкновение, принимая материи в окраску, просить плату вперед, говоря, что ему не на что купить краски. Заказчик давал деньги, и красильщик проедал их и пропивал, а полученную материю продавал и деньги истрачивал. Он ел только самые вкусные вещи и пил только хорошее вино. Когда же заказчик приходил за материей, то он говорил: «Приходи завтра до заката солнца, когда материя будет готова». Заказчик приходил на другой день в назначенный срок, а красильщик говорил ему:

– Приходи завтра, вчера мне было некогда: у меня были гости, и мне пришлось занимать их, пока они не ушли. Приходи завтра до солнца и получишь свою материю выкрашенной.

Заказчик приходил и на третий день, а красильщик говорил ему:

– Меня можно извинить – вчера жена моя родила, приходи завтра.

Заказчик приходил и в третий раз и выслушивал различные отговорки, и, наконец, начинал требовать свою материю неокрашенной. Красильщик же говорил ему:

– Клянусь Аллахом, брат мой, мне очень совестно, но я скажу тебе всю правду!

– Ну, так говори, в чем дело?

– Я выкрасил твою материю превосходно и растянул ее для просушки на веревку, но у меня ее украли, а кто украл – я не знаю.

Если заказчик попадался добродушный, то он говорил ему: «Ну, Господь с тобой!» А если сердитый, то ругался и даже дрался; но получить от него материи никому не удавалось, даже через судей.

Он поступал так, пока все не узнали, что он за человек, и не предупредили друг друга и пока он не вошел в пословицу. Заказывать ему никто ничего не стал, и в ловушку к нему попадался разве какой-нибудь новичок, но, несмотря на это, брань и побои сыпались на него каждый божий день. Дело его совсем остановилось, и он стал ходить в лавку своего соседа цирюльника, сидеть там и смотреть на двери своей лавки. Если он видел кого-нибудь, подходившего к его лавке с узелком, от тотчас же выходил от цирюльника и спрашивал:

– Что тебе угодно?

– Возьми эту материю и выкраси, – говорил ему незнакомец.

– В какой цвет прикажешь? Я могу выкрасить в какой угодно цвет.

И действительно, несмотря на все свои недостатки, он умел красить очень хорошо, но только постоянно всех обманывал и потому впал в большую бедность. Он брал заказ и деньги просил впереди. Получив деньги, он покупал табаку, плодов и все, что ему надо. И так он проживал много лет. Но однажды к нему пришел с заказом человек суровый и оставил ему материю, которую он также продал; в назначенный день заказчик пришел за материей и не нашел красильщика. Он отправился к кадию и, взяв с собой полицейских служителей, в присутствии свидетелей-мусульман отворил лавку и, не найдя там ничего, кроме глиняных горшков, заколотил дверь и запечатал ее. Полицейские служители взяли ключи и сказали соседями:

– Скажите ему, чтобы он принес материю этому человеку, и тогда получит ключи.

– Что это за несчастье, – сказал Абу-Сир Абу-Киру, – кто бы что ни принес тебе в окраску, ты всегда умудряешься потерять чужое добро! Куда ты дел материю этого человека?

– Ах, сосед, – отвечал Абу-Кир, – у меня кто-то украл ее.

– Это удивительно, что у тебя постоянно воруют. Неужели ты в такой вражде с ворами? Но только я думаю, что ты врешь. Говори лучше правду.

– Ах, соседи, никто ничего не воровал у меня.

– Куда же ты деваешь чужие вещи?

– Я продаю их, а деньги проживаю.

– Да разве это честно?

– Ведь я делаю это по крайней нужде. Занятие мое невыгодное, а я человек бедный, у меня нет ничего.

Красильщик продолжал говорить цирюльнику, как невыгодно его ремесло, и цирюльник, со своей стороны, жаловался на плохой заработок.

– Я превосходный цирюльник, какого нет в целом городе, а у меня никто не бреется, потому что я беден, и теперь я, братец, просто возненавидел свое ремесло.

– Я тоже ненавижу свое ремесло, – сказал Абу-Кир красильщик, – за то, что оно невыгодно. Да стоит ли жить здесь в городе? Уедем куда-нибудь. Ремесла наши останутся при нас, в какую бы страну мы ни пошли. А в незнакомом месте нам жить будет беззаботно.

Абу-Кир так много говорил цирюльнику о путешествии, что и тому захотелось поехать куда-нибудь. Таким образом, они оба порешили ехать, и красильщики выразился так:

Когда же вопрос о путешествии быль решен, Абу-Кир сказал Абу-Сиру:

– Слушай, сосед, теперь мы сделались братьями, и между нами не стало никакой разницы: поэтому нам надо дать друг другу обязательство, что тот из нас, у которого будет работа, должен кормить и содержать того, у которого работы не будет, а сбережения мы должны откладывать и, вернувшись в Александрию, поровну разделить.

Абу-Сир согласился, и они дали друг другу торжественное обязательство.

Абу-Сир запер свою лавку и отдал ключи хозяину, а Абу-Кир оставил ключи у полицейского служителя и оставил лавку заколоченной и запечатанной. Они взяли свои вещи и утром сели на судно, выходившее в море. Счастье им благоприятствовало; случилось так, что на корабле не оказалось цирюльника, а ехало на нем сто двадцать человек, кроме капитана и матросов. Когда паруса были подняты, цирюльник сказал красильщику:

– О брат мой, мы вышли в море, нам надо что-нибудь есть и пить, а ведь с собой у нас нет ничего, но, может быть, кто-нибудь захочет у меня побриться, и я побрею его за краюху хлеба или за кружку воды.

– Конечно, – отвечал красильщики, – это будет хорошо.

Он склонил голову и заснул, а цирюльник взял все, что ему нужно для бритья, и, положив вместо полотенца на плечо тряпку, так как он был человек бедный, пошел между пассажирами.

– Иди-ка сюда, – сказал ему один из них, – выбрей меня.

Он выбрил его и получил за это хлеба, кусок сыру и кружку свежей воды. Он взял все это и пошел к Абу-Киру.

– Вот тебе хлеб, поешь его с сыром и запей водой.

Абу-Кир поел и попил, а Абу-Сир взял принадлежности для бритья, положил тряпку на плечо и пошел по палубе, и стал брить кого за хлеб, а кого за сыр. Услуги его принимались охотно, и к вечеру он набрали тридцать хлебцов, сыру, олив и соленой рыбы. Ему давали то, что он просил, так что скоро у него всего стало в изобилии. Он выбрил и капитана и жаловался ему, что у него нет запасов.

– Ну, что за важность, – сказал ему капитан, – приводи твоего товарища ко мне каждый вечер и ужинайте у меня. Так что во время плавания нуждаться вы не будете.

Вернувшись к красильщику, он увидал, что тот все еще спал, и он разбудили его. Проснувшись, Абу-Кир увидал около себя целый ворох хлеба, сыра, олив и рыб.

– Откуда ты это взял? – спросил он у Абу-Сира.

– Мне послал это Господь!

Абу-Кир хотел приняться за еду, но Абу-Сир сказал:

– Не ешь, брат, оставь до другого раза. Знаешь, я брил капитана и пожаловался ему, что у нас нет запасов, а он велел мне приходить с тобой каждый вечер ужинать. И начать ужинать мы можем с сегодняшнего вечера.

– У меня морская болезнь, – отвечал Абу-Кир, – и я не могу подняться с места; поэтому я поем того, что тут есть, а ты иди один.

– Ну, что делать, – отвечал Абу-Сир и стал смотреть, как ест его товарищ, и резал ему кусочки, которые тот глотал с такою жадностью, точно не ел целый день. В это время к ним подошел матрос.

– Послушай, цирюльник, – сказал он, – капитан велел тебе сказать, чтобы ты шел со своими товарищем к нему ужинать.

– Хочешь пойти со мной? – спросили Абу-Сир Абу-Кира.

– Не могу на ногах держаться, – отвечал красильщик.

Цирюльник пошел один и увидал, что перед капитаном поставлен стол с двадцатью различными кушаньями. Как капитан, так и все присутствующие только ждали цирюльника и его товарища.

– А где же твой товарищ? – спросил капитан у Абу-Сира.

– У него морская болезнь, – отвечал он.

– Ну, что же делать. Эта болезнь скоро проходит. Садись, мы ждали тебя.

Капитан взял чашку и наложил в нее всего, так что десять человек могли бы насытиться. Когда цирюльник поел, то капитан сказал ему:

– Возьми эту чашку с собой для твоего товарища.

Абу-Сир пошел с чашкой к товарищу, который, как голодный верблюд, глотал кусок за куском.

– Не говорил ли я тебе, чтобы ты не ел, – сказал он. – Смотри, какие вкусные вещи подавались у капитана. Вот видишь, что он прислал тебе, когда я сказал, что ты болен.

– Ну, давай сюда, – сказал Абу-Кир и, взяв от цирюльника чашку, он, как голодный пес, стал есть все, что в ней было.

Абу-Кир вернулся к капитану и сел с ним пить кофе, после чего он вернулся к Абу-Киру и увидал, что тот съел все, что было в чашке, и пустую отодвинули ее от себя. Он взял чашку, передал ее одному из слуг капитана и, вернувшись к товарищу, заснул до утра. На следующий день Абу-Сир снова начал брить; и все, что получал, он делил с Абу-Киром, который ел, пил и не трогался с места. А Абу-Сир каждый вечер приносили ему целое блюдо кушаний от капитана.

Они прожили так двадцать дней, пока корабль не вошел в гавань какого-то города, где товарищи вышли на берег и заняли комнатку в хане. Абу-Сир купил и принес обстановку и все, что надо, и сварил кушанья; а Абу-Кир спал все время с тех пор, как вошел в комнатку. Он проснулся только тогда, когда Абу-Сир разбудил его.

Абу-Кир сказал товарищу:

– Не сердись на меня, потому что я устал.

Сказав это, он опять уснул. Так они прожили сорок дней. Каждый день цирюльник брал все, что нужно для бритья, и ходил по городу, и работал, а возвращаясь, находил Абу-Кира спящим. Он будил его; Абу-Кир, проснувшись, с жадностью хватался за еду, как человек, давно не евший, после чего снова засыпал. Так прожил он еще сорок дней, и Абу-Сир говорил красильщику:

– Посиди, отдохни и выйди пройтись по городу: это чудный город, другого такого и на свете нет.

– Не брани меня, я утомлен, – отвечал Абу-Кир.

Абу-Сир не хотел огорчать своего товарища и боялся сказать ему что-нибудь обидное. Но на сорок первый день цирюльник захворал и не мог выйти, так что привратник прислужил им. Привратник сделал им все, что нужно, и прислуживал в продолжение четырех дней; но за это время болезнь Абу-Сира так усилилась, что он впал в беспамятство.

Абу-Кира же мучил голод. Он встал и, обшарив карманы цирюльника, нашел у него деньги. Он взял их и, заперев дверь, ушел, не сказав никому ни слова; привратник же был на рынке и потому не видал, как красильщик ушел. Абу-Кир пошел на рынок, купил себе богатую одежду и пошел гулять по городу. Он увидал, что город замечательно хорош и что все жители одеты в белое с голубым и ни в какой другой цвет. Он зашел к красильщику и увидал, что все находившееся у него в лавке было голубого цвета, и, подавая ему носовой платок, он сказал:

– Возьми этот платок, хозяин, выкраси мне его и скажи, сколько за это следует.

– Следует за это двадцать серебряных монет, – отвечал красильщики.

– У нас дома, на родине, – сказал Абу-Кир, – это выкрасили бы за две серебряные монеты.

– Так ты бы шел к себе домой да и красил бы там; а я менее, как за двадцать монет, красить не стану.

– А в какой цвет ты мне выкрасишь?

– В голубой, – отвечал красильщики.

– А я хочу, чтобы ты выкрасил мне его в красный.

– В красный цвет я красить не умею.

– Ну, в желтый?

– И в желтый не умею.

Абу-Кир перечислил ему цвета один за другим, а красильщик ему отвечал:

– Нас здесь, в городе, сорок мастеров, не больше и не меньше, и если кто-нибудь из нас умирает, мы учим нашему ремеслу сына покойного, а если сына нет, то кого-нибудь. Но красить все мы умеем только в голубое.

– Знай, что я тоже красильщик, – сказал ему Абу-Кир, – но только я умею красить во всевозможные цвета. Возьми меня к себе на жалованье, и я выучу тебя красить разными красками, так что ты прославишься перед всеми твоими товарищами.

– Мы не позволяем чужеземцами заниматься нашим ремеслом.

– А если я сам один открою красильню? – сказал ему Абу-Кир.

– Этого тебе не дозволят, – отвечал красильщики.

Абу-Кир пошел к другому красильщику, и тот сказал ему то же самое, что и первый. Он продолжал ходить от одного красильщика к другому, пока не обошел всех сорок. Но никто не брал его ни в работники, ни в мастера. Он отправился к шейху красильщиков, но и тот сказал ему, что чужеземца в свой цех они не примут.

Это привело Абу-Кира в сильное негодование, и он пошел с жалобой к царю этого города, которому сказал:

– О, царь! Я чужеземец, по ремеслу красильщик. От ваших красильщиков я узнал то-то и то-то. Я умею красить и в красную краску, и в розовую, и в зеленую, и в желтую, и в какую угодно. А из здешних красильщиков никто не умеет красить ни в какой цвет, кроме голубого, и все-таки не принимают меня ни работником, ни мастером.

– Ты совершенно в этом отношении прав, – отвечал царь, – но я открою для тебя красильню и дам тебе денег. Тебе нечего обращать на них внимания. Если кто-нибудь вздумает сопротивляться тебе, то я повешу его над дверями его же лавки.

Он призвал плотников и сказал им:

– Пойдите вот с этим хозяином по городу, и если ему понравится какое-нибудь помещение, то выгоните из него прежних хозяев, будь ли это лавочник, или трактирщик; выстройте ему такую красильню, какую он желает. Что бы он ни приказал вам делать, приказание его исполняйте.

Затем царь приказал дать ему хорошую одежду и тысячу червонцев на прожиток. Кроме того, он дал ему двух мамелюков и лошадь с шитым седлом. Абу-Кир нарядился и поехал верхом с важностью эмира. Царь поместил его в отдельном доме, который для него же отделали.

На следующий день он поехал по городу с архитекторами и ехал, пока не выбрал место, которое ему понравилось. Хозяин дома были тотчас же найден и приведен к царю, который заплатил ему за дом, что следует, и даже более того, что он стоил. Устройство красильни началось по указанию Абу-Кира. Красильня была устроена такая, какой и в городе не было, оставалось только купить материал и начать красить.

– Вот тебе четыре тысячи червонцев, – сказал царь Абу-Киру, – купи на них, что надо, и покажи мне, как ты умеешь красить.

Абу-Кир взяли деньги и отправился на рынок, где нашел очень много индиго и даже не очень дорого.

Абу-Кир купил все, что ему было нужно для краски, и после этого царь прислал ему пятьсот кусков материи, которую он выкрасил в разные цвета и развесил на веревках перед дверями лавки. Народ, проходя мимо лавки, видел совершенно необыкновенное зрелище, никогда им еще не виданное; у дверей красильни стали собираться целые толпы зрителей.

– Как называется этот цвет? – спрашивали они у Абу-Кира.

Абу-Кир отвечал: красный, желтый, зеленый, смотря по тому, о каком цвете его спрашивали; и к нему стали носить куски материи и просили окрасить ее в ту или другую краску и платили за это столько, сколько он просил. Окончив окраску материй для царя, он взял их и понес ко двору; царь, увидав окраску, был в восторге и щедро наградил его. Все военные люди тоже принесли к нему материи и просили его выкрасить; он выкрасил их, как они желали, и получил за это много золота и серебра. Слава его широко распространилась, и лавка его была названа красильной лавкой султана. Счастье так и повалило к нему, а все другие красильщики не смели говорить с ним, не поцеловав ему руки и не извинившись в своем прежнем невежестве. Теперь они просили, чтобы он взял их к себе в работники, но он не брал их. У него были черные рабы и рабыни; он составили себе состояние.

Что же касается до Абу-Сира, то он, покинутый, ограбленный и замкнутый Абу-Киром, пролежал в полном беспамятстве три дня. Привратники хана заметили запертую дверь и, не видя никого из жильцов, подумали, не уехали ли они или не случилось ли чего-нибудь с ними. Он подошел к двери и услышал там стоны, а потому тотчас же открыл дверь и, войдя, увидал цирюльника.

– А где же твой сожитель? – спросил привратник.

– Клянусь Аллахом, – отвечал больной, – я только что сегодня пришел в себя; звал его, но он мне не ответил. Прошу тебя, брат мой, посмотри у меня под подушкой, тут ли мой кошелек, возьми из него денег и купи мне чего-нибудь поесть, так как я очень голоден.

Привратник протянули руку и, взяв кошелек, увидал, что он пуст.

– Кошелек у тебя пуст, – сказал они больному, – в нем нет решительно ничего.

Абу-Сир понял, что красильщик взяли у него деньги и скрылся, и потому он спросил у привратника:

– Не видал ли ты моего товарища?

– Дня три уж я не видали его и подумал, что вы оба уехали с ним куда-нибудь.

– Нет, не уехали, – отвечал цирюльник, – но он украли мо деньги и бежал, пока я был болен.

Он горько заплакал. Но привратник сказали ему:

– Ничего, он будет наказан за это Богом.

Привратник изготовил и принес ему поесть. Он ходил за ним целых два месяца и содержал его на свой счет, пока Господь не послал ему выздоровления. Когда он мог встать, то сказал привратнику:

– Если Господь поможет мне, то я вознагражу тебя за то, что ты для меня сделал.

– Слава Богу, что ты поправился, – сказал ему привратники. – Я ходил за тобою ради Господа.

Цирюльник, выйдя из дому, пошел по рынкам; судьба занесла его как раз на тот рынок, где была красильня Абу-Кира. Тут он увидал материи, выкрашенные в различные краски и развешанные у дверей, и он спросил какого-то прохожего, что это за лавка и почему народ толпится около нее.

– А это красильня султана, – отвечали ему прохожие, – принадлежит она иноземцу по имени Абу-Кир; всякий раз, как он окрашивает какую-нибудь материю, мы собираемся полюбоваться на цвет, так как наши красильщики красить так не умеют. Вот что случилось с ним и с нашими красильщиками.

Он рассказал, как Абу-Кир ходил по красильщикам и как пожаловался потом султану, который и помог ему устроить красильню.

«Слава Богу, – подумал Абу-Сир, – что ему удалось так устроиться. Вероятно, вследствие занятий он и забыл меня, и теперь будет очень рад меня видеть».

Он подошел к дверям красильни и как раз увидали Абу-Кира, который сидел на толстом матраце, одетый с царской роскошью и окруженный черными рабами и мамелюками, работавшими по его указанию. Абу-Сир остановился перед ним в полной уверенности, что тот, увидав его, очень обрадуется. Но Абу-Кир, взглянув на него, закричал:

– Ах ты, негодяй! Сколько раз говорил я, чтобы ты не стоял в дверях лавки! Берите этого вора! – прибавил он, обращаясь к рабам.

Рабы бросились на цирюльника и схватили его, а Абу-Кир встал и, взяв палку, сказал, чтобы его положили. Он дал ему сто ударов, приговаривая:

– Ах ты, негодяй! Ах ты, обманщики! Если я еще когда-нибудь увижу тебя, то пойду немедленно к царю, а он передаст тебя вали и тот отрубит тебе голову. Убирайся отсюда!

Абу-Сир пошел, удрученный побоями и неблагодарностью товарища, а присутствующие спрашивали Абу-Кира, что сделал этот человек.

– Это вор, – отвечал он, – он часто воровал у меня материю, но я прощал его, думая, что нужда заставляет его воровать; но теперь если он вернется сюда еще раз, то я отправлю его к царю, чтобы тот смертью наказали его.

Абу-Сир вернулся в хан и все раздумывал о том, как ужасно поступил с ними Абу-Кир; затем он снова вышел, для того чтобы пойти в баню.

– Как мне пройти в баню? – спросил он у первого встречного.

– Что это за вещь баня? – в свою очередь, спросил у него встречный.

– Такое место, где люди моются, – отвечал Абу-Сир.

– Пойди в таком случае на море, потому что никаких бань мы не знаем, и все мы моемся в море, даже царь моется в море.

Когда Абу-Сир узнал, что в города не было бани и что жители даже не знают, что такое баня, они отправился в царский совет и, поцеловав прах у ноги царя и помолившись о нем, сказал:

– Я человек из чужой страны и был содержателем бань. Войдя к тебе в город, я прежде всего хотел отправиться в баню, но ни единой бани не нашел. Как это может существовать такой удивительный город без бани, без этого величайшего наслаждения в жизни?

– Что это такое – баня? – спросил царь.

Абу-Сир начал описывать ему бани и прибавил:

– Город не может быть вполне хорошим городом, если в нем нет бани.

Царь пожаловал ему почетную одежду, подарил ему лошадь, двух черных рабов, четырех рабынь и двух мамелюков и обошелся с ним с большим почетом, чем с красильщиком, и послал с ним рабочих, приказав им выстроить баню на том месте, где пожелает Абу-Сир.

Он выбрал место посреди города и приказал строить здание по указанию Абу-Сира. Когда баня была готова, ее выкрасили так, что от нее можно было прийти в восторг. Придя к царю, он сказал ему, что теперь остается приобрести только обстановку.

Царь дал ему на обстановку десять тысяч червонцев. Абу-Сир взял деньги и убрал всю баню, а перед входом развесил на веревках простыни. Прохожие дивились на окраску здания и спрашивали, что это такое.

– Баня, – отвечал им Абу-Сир.

Царь прислал Абу-Сиру десять мамелюков, красивых как божий день, и тот выучил их мыть мочалкой и снабдил их разными духами и растираниями. Когда все было готово, глашатаи пошли по городу и стали кричать:

– Господа! Идите в баню, в настоящую султанскую баню!

Народ стал собираться, и мамелюки мыли всех по указанию Абу-Сира. Посетители после мытья купались в бассейне и затем ложились на диваны, а мамелюки растирали их. Народ ходил в баню в продолжение трех дней бесплатно.

На четвертый день Абу-Сир пригласил самого царя в баню. Царь приехал со своими приближенными и, сняв платье, вошел в теплую баню, где Абу-Сир сам вымыл его мочалкой и показал царю, до чего был он грязен. Затем он прибавил в бассейн розовой воды, и царь, взяв ванну, почувствовал себя необыкновенно хорошо.

– Так вот какова баня! – сказал царь. – Клянусь Аллахом, имея такую баню, город наш может назваться городом! Ну, какую же плату будешь ты брать с человека?

– Назначь ты, царь, что следовало бы брать, – отвечал Абу-Сир.

– Бери с каждого по тысяче червонцев, – сказал царь.

– Прости, государь, – отвечал хозяин бани, – но ведь такие деньги не всякий может платить, и потому ко мне будет ходить очень мало народа.

– Как же ты распорядишься?

– Я думаю брать с каждого то, что он может дать. Богатый и знатный даст много, а бедный даст, сколько может. Ведь тысячами может платить разве только царь.

Приближенные нашли, что он совершенно прав, а царь приказал им всем дать Абу-Сиру по сто червонцев, по одному мамелюку, одной рабыне и черному рабу.

– На этот раз мы согласны на эту плату, – сказали они, – но отныне всякий может давать, сколько хочет.

В этот день в бане перебывало четыреста человек царедворцев, и таким образом он получил сорок тысяч червонцев и четыреста мамелюков и столько же рабынь и черных рабов. Абу-Сир подошел к царю и, поцеловав прах у ног его, сказал:

– О блаженный царь, что мне делать с этими мамелюками, рабынями и рабами?

– Если я приказал своим царедворцам дать тебе рабов, – отвечал царь, – то приказал это для того, чтобы ты разбогател. Может быть, тебе захочется вернуться к себе на родину и пожить там в довольстве. Вот поэтому-то мы надавали тебе рабов.

– О государь, – сказал Абу-Сир, – все эти рабы пригодны только для царей. Лучше бы вместо них мне дали наличные деньги, а то ведь всю эту ватагу надо кормить, поить и одевать. Что бы я ни заработал, мне не прокормить их всех.

– А ведь ты прав! – смеясь, сказал царь. – Ну, так продай их мне за сто червонцев каждого. Согласен?

– Согласен, – отвечал Абу-Сир.

Царь приказал казначею выдать ему деньги и затем роздал всех рабов их прежним хозяевам.

– Да избави тебя, государь, Бог от всякого зла, как ты избавил меня от этих людоедов, насытить которых может разве только Бог.

Царь засмеялся, выслушав его, и вернулся во дворец. Абу-Сир провел всю эту ночь, считая золото и запечатывая его в мешки. Прислуживали ему двадцать мамелюков, двадцать черных рабов и четыре рабыни. На следующее утро глашатаи кричали по городу, что всякий желающий пойти в баню может заплатить за это, что ему угодно. Сам Абу-Сир сел у сундука и собирал плату – и к вечеру сундук был полон денег. Царица тоже пожелала побывать в бане, и Абу-Сир разделил день на две части, для того чтобы могли ходить женщины и мужчины, и выучил четырех рабынь мыть и растирать; царица была очень довольна, увидав, что у сундука стояла женщина. За свое мытье царица дала тысячу червонцев. Молва об удивительной бане разнеслась по всему городу; все посетители относились к хозяину с большим уважением, и счастье ему повезло. Он познакомился с царскими телохранителями и подружился с ними, а царь приезжал к нему в баню каждую неделю и давал за это тысячу червонцев.

Он велел приготовить ему чан и пошел в баню, зашел и царский капитан, при виде которого Абу-Сир тотчас же снял платье и вошел с ним в баню; сам его вымыл, растер и приготовил ему шербета и кофе; а когда капитан хотел заплатить ему, то он поклялся, что ничего не возьмет, так что капитан очень удивился и раздумывал, чем бы ему отблагодарить за такую любезность.

Абу-Кир между тем постоянно слышал разговоры о бане и восторженные о ней отзывы, вследствие этого ему самому захотелось пойти посмотреть, что это такое. Он надел свое самое лучшее платье, сел на мула и, взяв с собою четырех черных рабов и четырех мамелюков, явился в баню, где увидал массу народа и почувствовал приятный запах дерева алоэ. Встретившись с Абу-Сиром, выразившим радость при встрече с ним, он сказал:

– Разве так поступают? Я открыл красильню, познакомился с султаном и повел отлично дела, а ты не пришел даже проведать меня! А я никак не мог найти тебя.

– Да разве я не был у тебя, – отвечал Абу-Сир, – и разве ты не назвал меня вором и не избил меня при народе?

– Да что ты говоришь? – возразил красильщик. – Разве это я тебя бил?

– Ну, конечно, меня!

Абу-Кир стал страшно божиться, что он не узнал его.

– Какой-то человек, – сказал он, – приходил ко мне и воровал у меня материю, и, по-видимому, когда ты пришел, то я, не узнав, подумал, что это он. Что же ты не сказал, что это ты? Сами виноват, что получил побои.

– Ну, Бог простил тебя, – отвечал Абу-Сир. – Входи, раздевайся и вымойся.

– Аллахом прошу тебя, братец, простить меня! – продолжал просить Абу-Кир. – А я попрошу царя обратить на тебя свое благосклонное внимание.

– Не проси, потому что я сам знаком с царем и со всем его двором и пользуюсь его милостивым расположением.

И он рассказал ему обо всем, что сделали для него царь; затем он вымыл товарища и угостил его медом и шербетом. Когда же Абу-Кир хотел заплатить ему, то тот сказал, что ни за что не возьмет с него.

– Баня твоя, – сказал красильщик, – превосходна, но в ней есть один большой недостаток.

– Какой недостаток? – спросил Абу-Сир.

– У тебя не употребляют известного средства с примесью мышьяка для выпадения волос, – отвечал Абу-Кир. – Когда царь придет к тебе, непременно укажи ему на средство избавляться от ненужных волос. Он за это полюбит тебя еще более.

– Ты прав. Я непременно приготовлю это средство.

Выйдя из бани, Абу-Кир сел на мула и прямо проехал к царю.

– Я пришел к тебе, – сказал он ему, – чтобы предупредить тебя. Я только что узнал о том, что ты выстроил баню.

– Да, я выстроил баню точно так же иностранцу, как устроил тебе красильню, – отвечал царь и начал рассказывать, как удобны и хороши бани.

– А ты, царь, уж был в них?

– Был.

– Ну, благодари Бога, что он спас тебя от этого негодяя, врага нашей веры. Знай, царь, что ты погибнешь, если еще раз пойдешь в баню.

– Это почему? – спросил царь.

– А потому, что этот банщик, – отвечал Абу-Кир, – враг тебе и враг нашей веры. Он и бани-то завел только для того, чтобы отравить тебя. Когда ты придешь к нему в баню, он предложит тебе мазь, уничтожающую ненужные волосы. Но это не целебная мазь, а страшный яд. Христианский царь обещал этому негодяю освободить его жену и детей, если он убьет тебя. А жена и дети находятся в плену у христиан. Я был в плену вместе с ним, но открыл там красильню и так хорошо красил материи, что царя упросили отпустить меня. И вот, приехав сюда, в город, я встретил этого человека в бане и спросил, каким образом вырвался он из плена; он отвечал мне, что христианский царь обещал исполнить всякое желание того, кто убьет тебя; он вызвался исполнить это поручение и был посажен на корабль, который и привез его сюда. Я, конечно, спросил его, каким способом думает он исполнить это поручение, и он отвечал мне: «Я предложу ему мазь для выпадения волос, чтобы не надо было ему бриться, а мазь эта ядовитая, я сам делал ее. Царь возьмет мазь, будет мазаться и умрет, потому что она проникнет ему в сердце». Услыхав это, я испугался и пришел предупредить тебя.

Царь, услыхав такое извещение, страшно разгневался, но сказал красильщику:

– Сохрани эту тайну.

Ему захотелось поскорее пойти в баню, чтобы удостовериться в справедливости обвинения, и он отправился мыться. Ничего не подозревавший Абу-Сир встретил его, как всегда, и сам принялся тереть его мочалкой, так что тело его заскрипело. Когда царь был вымыть, Абу-Сир сказал ему:

– О царь, не хочешь ли взять у меня мазь, которую я приготовил для уничтожения волос?

Он принес мазь царю, и тот, понюхав ее, нашел, что она отвратительно пахнет, и уверился, что мазь должна быть ядовитой. Царь страшно рассердился и приказал схватить банщика; а сам, одевшись, проехал в зал совета, куда велел привести и Абу-Сира с завязанными назад руками и послал за капитаном. Лишь только капитан явился, царь сказал ему:

– Возьми этого негодяя, положи его в мешок с тяжестью из негашеной извести и, завязав мешок, привези его на лодке к окнами моего дворца. Когда я прикажу тебе бросить его в воду, ты бросишь его, для того чтобы он потонул и сгорел.

– Слушаю и повинуюсь, – ответил капитан и, взяв Абу-Сира, спросил у него, что за причина гнева царя.

– Клянусь тебе Аллахом, – отвечал Абу-Сир, – я совсем не знаю, за что такой гнев.

– Верно, кто-нибудь позавидовал тебе и насказал царю, и царь рассердился, – сказал капитан. – Но ты не бойся, я непременно освобожу тебя, но в таком случае тебе надо будет остаться у меня на острове, пока я не отправлю тебя.

Капитан принес извести, которую положил в мешок, и туда же положил большой камень. Абу-Сиру же он дал сеть и сказал ему:

– Закинь эту сеть; может быть, ты выудишь рыбы. От меня каждый день требуют рыбы к столу царя. А я отправлюсь под окна царя.

Капитан положил мешок в лодку, в которой приехал с Абу-Сиром на остров, и отправился ко дворцу. В окно он увидал царя и спросил у него: «Прикажет ли он бросить мешок в воду?»

– Брось! – крикнул царь, махнув рукой.

Вдруг что-то блеснуло и упало в воду. Это был заколдованный перстень. Если царь гневался на кого-нибудь, ему стоило только махнуть рукой с этими перстнем, и головы стоявших перед ним людей слетали прочь. Войска повиновались ему только потому, что боялись этого перстня.

Султан, уронив его в море, прежде всего пожелал скрыть это от всех.

Абу-Сир после отъезда капитана забросил сеть и выловил много рыбы; он забросил во второй раз и в третий, и рыбы поймал столько, что навалил целую груду.

– Давно я не едал рыбы, – размышлял банщик, и, выбрав хорошую и жирную рыбу, он, взяв нож, стал ее потрошить и нашел царский перстень. Рыба проглотила перстень, а судьба послала эту рыбу Абу-Сиру. Взяв перстень, он надел его себе на мизинец, не подозревая его свойства. В это время на остров вышли два повара и спросили, куда уехал капитан.

– Не знаю, – отвечал Абу-Сир, махнув рукой, и вдруг, к немалому своему ужасу, он увидал, что головы обоих поваров слетели.

– Кто же мог убить их? – шептал он, и как раз в эту минуту подъехал капитан и увидал целую груду рыбы, обезглавленных поваров и перстень на руке Абу-Сира.

– Не шевели рукой с этим перстнем, – крикнул он ему, – так как ты можешь убить меня им!

Подойдя к банщику, капитан рассказал ему о волшебном свойстве перстня и объяснил ему, что движением своим он убил поваров. Абу-Сир объяснил ему, что нашел этот перстень в рыбе.

– А я заметил, как царь обронил его в море, – сказал капитан. – Верно, рыба проглотила его, и сама судьба послала ее к тебе.

– Теперь, – продолжал Абу-Сир, – свез меня обратно в город.

– Я не боюсь везти тебя, – отвечал капитан, – потому что в один миг ты можешь убить не только царя, но и все войска его.

Он посадил его в лодку и высадился с ними в городе. Абу-Сир отправился во дворец, где в зале совета увидал сидевшего перед своими войсками царя, крайне огорченного потерею своего перстня.

– Разве тебя не бросили в море? – крикнул царь, увидав Абу-Сира.

– О царь, – отвечал банщик. – Капитан прежде всего привез меня на остров и спросил, за что ты разгневался на меня. Я поклялся ему, что не знаю. Он пожалел меня и положил в мешок камень вместо меня. Когда же ты приказал бросить мешок в море, то обронил заколдованное кольцо, и я нашел его в рыбе. Увидав кольцо, я надел его себе на палец и, когда приехали твои повара, случилось, что я, не зная, махнул рукой, и головы их слетели. Перстень я принес теперь тебе, потому что ты прежде был ко мне милостив, а добра я никогда забыть не могу. Вот, бери свой перстень, и если я виноват в чем-нибудь перед тобою, то скажи мне, и потом можешь казнить меня.

Он снял с пальца перстень и подали его царю. Царь взяли перстень и надел его себе на палец. Он встал и обнял Абу-Сира.

– Ты лучший из людей! – сказал он. – Не порицай меня, а прости за то, как я поступил с тобою. Если бы перстень этот нашел кто-нибудь другой, то ни за что не отдал бы мне его.

– Я охотно прощаю тебя, о царь, – отвечал Абу-Сир, – но скажи мне только, за что ты так на меня рассердился, что велел меня убить?

– Теперь я вижу, – сказал царь, – что ты совершенно не повинен, но мне красильщик рассказал вот то-то и то-то.

И он повторил ему все, что красильщик говорили ему.

– Клянусь Аллахом, – отвечал Абу-Сир, – я никогда не видал христианского царя, никогда в жизни не бывал в христианской земле, и мне никогда не приходило в голову мысли убивать тебя. Красильщик был моим товарищем и соседом в Александрии, там нами стало жить не под силу, и мы, заключив союз, уехали с ним оттуда.

И он подробно рассказал все, что с тех пор с ним было, как он был избит красильщиком и как красильщик же посоветовал ему сделать мазь.

– Но надо тебе сказать, царь, – продолжал он, – что мазь эта совершенно безвредна и что у нас дома ее постоянно употребляют, но я забыл о ней, и напомнил мне ней красильщик. А теперь пошли за привратником в тот хан, где мы жили, и пошли за рабами красильщика, и спроси их, правду ли я говорю.

Царь послал за указанными людьми, и они подтвердили слова Абу-Сира.

– Приведите ко мне красильщика босого, с непокрытой головой и с завязанными назад руками, – распорядился царь.

Абу-Кир сидел дома очень довольный, что ему удалось уничтожить Абу-Сира, и не заметил приближения царских телохранителей, которые бросились на него и осыпали его ударами. Они завязали ему назад руки и потащили его к царю, где он увидал сидящего Абу-Сира, привратника и их работников.

– Разве это не твой товарищ, – сказал ему привратник хама, – с которым ты жил и у которого украл деньги, оставив его на моих руках больного?

– Разве это не тот человек, – сказали ему рабочие, – которого ты приказал нам схватить и бить?

Низость Абу-Кира стала для царя очевидна.

– Возьмите его, – сказал он своим телохранителям, – и проведите по городу напоказ перед всеми, а потоми завяжите в мешок и бросьте в море.

– О царь, – сказал Абу-Сир, – позволь мне вмешаться в это дело и просить тебя простить его, так как я все простил ему.

– Ты простил ему его вину перед тобою, – сказал царь, – но я не прощу его вины передо мною.

И царь приказал взять его и исполнить высказанный им приговор, и Абу-Кир был брошен в мешке в море.

– А ты, Абу-Сир, – продолжал царь, – можешь просить у меня все, что хочешь, и я все исполню.

Абу-Сир просил, чтобы его отправили на родину, так как он не хотел более оставаться в этом городе.

Царь одарил его очень щедро и дал ему целый корабль, нагруженный товарами. Матросами на этом корабле были мамелюки, которых он тоже подарил ему. Предварительно он предложил ему место визиря, но Абу-Сир отказался. Цирюльник, простившись с царем, вышел в море и шел, не останавливаясь, до берегов Александрии. Он причалил к берегу, и один из его мамелюков увидал около берега мешок.

– Посмотри-ка, хозяин, – сказал он, – какой большой и тяжелый завязанный мешок.

Абу-Сир велел развязать его и увидал там тело Абу-Кира, которого море выкинуло в Александрии. Он взял тело, похоронил его в окрестностях города и поставил памятники с такой эпитафией:

После этого Абу-Сир прожил очень недолго, и Господь взял его душу. Его похоронили рядом с его бывшим товарищем; место, где они были погребены, народ назвал Абу-Киром и Абу-Сиром. Вот в каком виде сохранилась история Абу-Кира и Абу-Сира.

Слава Превечному Создателю!