В былые времена, очень давно, в Египте жил-был царь по имени Азим, сын Сафвана. Он был щедрый, хороший царь, достойный всякого уважения. Он владел многими государствами, замками, крепостями, войсками и солдатами, и у него был визирь по имени Фарис, сын Салеха, и все они поклонялись солнцу и огню, а не всемогущему Богу. Когда царь этот состарился, то начал хворать и терять силы: тем более что ему уже было сто восемьдесят лет, а сына у него не было, как не было и дочери, что его тревожило и день, и ночь. Если к царю приходил кто-нибудь из его приближенных, имевших одного или двух сыновей, царь всегда чувствовал зависть и думал про себя:

– Все счастливы и находят радости в детях, а у меня нет сына, и если я завтра умру и оставлю свое государство, и трон, и мои богатства, и сокровища, все возьмут от меня чужие люди, и даже не вспомнит никто обо мне: я буду забыт всеми.

Случилось так, что он сидел однажды на троне, окруженный эмирами, визирями, сановниками и военачальниками, и погрузился в такие печальные думы и так загрустил, что заплакал и, сойдя с трона, сел на пол, и наклонил голову. Когда царедворцы и сановники увидали, в каком он находится положении, то они обратились к народу и сказали ему, чтобы он расходился по домам и не приходил бы, пока царь находится в таком состоянии.

Все разошлись, и царь остался только с визирем, и когда царь пришел немного в себя и поднял голову, визирь поцеловал прах у ног его и сказал:

– О царь веков, о чем это ты плачешь? Скажи мне, кто из царей, или из владетелей замков, или из эмиров и сановников сделался твоим врагом, и скажи мне, кто восстал против тебя, о царь, для того чтобы мы могли броситься на него и вырвать у него из груди душу.

Но царь не говорил ни слова и не поднимал головы. Тогда визирь во второй раз поцеловал прах у ног его и сказал:

– О царь веков, ведь меня ты можешь считать за своего сына и раба, или гораздо более того: ведь я воспитал тебя и теперь не знаю причины твоего горя и того отчаянного положения, в котором ты находишься. Кто же, кроме меня, может лучше знать тебя и утешить? Сообщи же мне, почему ты плачешь и скучаешь?

Но царь не говорил ни слова, не открывал рта, не поднимал головы и не переставал плакать, и, наконец, стал громко рыдать, и стонать, и охать. Визирь продолжал смотреть на него терпеливо и, наконец, сказал ему:

– Если ты не скажешь мне причины своего горя, то я сейчас же на твоих глазах убью себя, что мне будет легче, чем смотреть на твою печаль.

После этого царь Азим поднял голову, вытер слезы и сказал:

– О верный мой визирь, оставь меня в моем горе и несчастье! Сердце у меня полно отчаянием.

– Но скажи мне, о царь, – продолжал визирь, – о чем ты так плачешь: может быть, Господь через меня пошлет тебе облегчение?

– О мой визирь, – отвечал царь, – плачу я не от недостатка богатств, или лошадей, или чего-нибудь в этом роде, а плачу я потому, что дожил до таких преклонных лет – ведь мне сто восьмидесятый год – и у меня не было ни сына, ни дочери; так что, когда я умру, меня похоронят, и я исчезну бесследно, и даже имя мое забудется; чужие за-владеют моей короной и государством, и никто даже не вспомнит обо мне.

– О царь веков! – отвечал на это визирь. – Ведь я на сто лет старее тебя, и у меня тоже никогда не было детей, и я тоже горюю об этом и день, и ночь. Но что же нам с тобою делать? Я слышал о славе Сулеймана, сына Давида, слышал, что он обладает такой силой, что может сделать все, что захочет, хорошо было бы мне отправиться к нему с подарком и попросить его обратиться к Господу: может быть, Веемогущий даст нам обоим по ребенку.

Царь согласился.

Визирь приготовился к путешествию, взял с собой роскошный подарок и явился с ним к Сулейману, сыну Давида.

Что же касается до Сулеймана, сына Давидова (да будет мир над ними обоими), то Господь открылся ему и сказал:

– О Сулейман, царь египетский послал к тебе своего главного визиря с подарками и редкостями вот такими-то и такими-то. Пошли к нему навстречу твоего визиря Асафа, сына Bapхия, с продовольствием на места стоянки, и когда он явится к тебе, скажи ему: «Царь послал тебя ко мне, чтобы спросить то-то и то-то, и твое дело вот какое. И предложи ему принять истинную веру».

Сулейман тотчас же приказал своему визирю Асафу взять с собой подчиненных и прислугу и встретить гостя с должным почетом и уважением, и снабдить продовольствием места стоянок. Приготовив все, что нужно, Асаф выехал навстречу и ехал, пока не встретил Фариса, визиря египетского царя. Он встретил его, поклонился ему и обошелся с ним и с его спутниками с должным почетом, кормил их в местах остановок своим продовольствием и обратился к визирю с такой речью:

– Милости просим, господа дорогие гости! Можете радоваться, что желание ваше будет исполнено. Да возрадуется ваше сердце, и да возвеселятся очи ваши!

Визирь же подумал про себя: «Кто же мог сказать им об этом?» – и затем сказал визирю Асафу:

– А кто же рассказал вам о нас и о наших желаниях, господин мой?

– Сулейман, сын Давида, сообщил нам.

– А кто же, – продолжал визирь Фарис, – рассказал Сулейману?

Царь небесный и земной и Создатель всего живущего сказал нашему царю Сулейману.

– Бог ваш, – заметил Фарис, – должно быть, могущественный Бог!

А Асаф, сын Bapхия, сказал ему:

– Да разве вы не веруете в Него?

– Мы поклоняемся солнцу, – отвечал Фарис, визирь царя египетского.

– О визирь Фарис, – отвечал ему Асаф, – солнце есть звезда из числа звезд, созданных Господом (слава его совершенству), и вовсе не Бог, потому что солнце является на время и скрывается, а Господь наш всегда вездесущ и никогда нигде не отсутствует. Для Него все возможно.

Они двинулись в путь и ехали потихоньку, пока не подъехали к столице Сулеймана, сына Давида, и тут Сулейман приказал своим войскам, людям, шайтанам и животным стать в ряды. Таким образом, дикие морские звери и слоны, и леопарды, и рыси, все встали по обе стороны дороги. Каждые звери стали отдельными кучками, как стали отдельно и шайтаны, пугая своей страшной наружностью. Все шайтаны стояли двумя рядами, а птицы, щебеча на разные лады, распростерли свои крылья, так что многие стояли точно в тени. Когда египтяне приблизились к ним, то испугались и не решились двигаться далее, но Асаф сказал им:

– Идите, и проходите мимо них, и не бойтесь их – все это подданные Сулеймана, и никто вас не тронет.

Асаф первый пошел мимо зверей, и все двинулись вслед за ним, в том числе и визирь царя египетского со своими провожатыми, которые все-таки чувствовали страх. Так они дошли до города, где их поместили в доме для приема гостей и обращались с ними с большим почетом, и задавали им пиры в продолжение трех дней.

После этого их привели к Сулейману, пророку (мир праху его!), и визирь, войдя к нему со своей свитой, пожелал поцеловать прах у ног его, но Сулейман не допустил его до этого и сказал:

– Человек должен кланяться только одному Богу (да святится имя Его!), Создателю неба и земли и всего другого, и тот, кто из вас желает стоять, пусть стоит, но стоять передо мною не должен никто.

Вследствие этого визирь Фарис сел, как сели и некоторые из его служителей; но несколько человек остались стоять. Прислуга тотчас же начала накрывать столы, и все присутствующее стали есть и ели, пока не насытились. После этого Сулейман приказал визирю Фарису сообщить, что ему нужно, для того чтобы он мог исполнить его желание.

– Говори, – сказал он ему, – и не скрывай ничего из причин, заставивших тебя прийти ко мне. Ведь ты пришел ко мне с просьбой, и я могу даже сказать тебе, какой. Вот в чем дело: царя египетского, пославшего тебя, зовут Азимом, и он очень уже состарился и стал хворать, а Господь (да святится имя Его!) не дал ему ни сыновей, ни дочерей. Это его огорчает так, что он не имеет покоя ни днем, ни ночью и дошел до того, что однажды, сидя на троне, он увидал, что у одного из явившихся к нему царедворцев было два сына, а у другого – один сын, а у третьего – три; он стал раздумывать, что после смерти ему некому передать царства и что на его престол вступит совсем чужой для него человек и он будет совершенно забыт. Он впал в уныние и сидел, погрузившись в думы, пока глаза его не наполнились слезами, и он, закрыв лицо платком, горько зарыдал. Затем он встал со своего трона и, опустившись на пол, стал вздыхать и плакать, и никто, кроме Господа Бога, не знал, что происходило у него в душе, в то время как он сидел на полу.

Когда Божий пророк Сулейман, сын Давида (мир праху их!), рассказал визирю Фарису о горе и слезах царя и передал ему обо всем, что было между ним и его визирем, он спросил у Фариса:

– Ну, что же, визирь, так ли я говорю?

– О Божий пророк, – отвечал ему Фарис, – все, что ты сказал, совершенно верно; но ведь в то время, как я говорил с царем, не было с нами никого и никто не слышал нашего разговора. Кто же рассказал тебе об этом?

– Мне передал это Господь, Который видит все и знает даже все помыслы людские, – отвечал Сулейман.

– О пророк, – сказал на это Фарис, – какой это должен быть могущественный и сильный Бог, если он знает даже все то, что думают.

После этого визирь Фарис принял эль-ислам, как приняли его и люди, прибывшие с ним.

– Визирь, – сказал ему тогда Сулейман, – ты привез с собою такие-то вещи и редкости.

– Совершенно так, – отвечал визирь.

– Я принимаю от тебя все эти подарки, – сказал Сулейман, – и затем дарю их со своей стороны тебе. А теперь отдохните и ты, и твои провожатые в помещении, отведенном вам, чтобы отдохнуть и поправиться после поездки, а завтра, если Богу будет угодно, дело твое будет улажено совершенно по воле Всевышнего, Творца неба, и земли, и всего живущего.

После этого Фарис отправился в тот дом, где остановился, и на следующее утро пришел к Сулейману.

– Когда ты вернешься к царю Азиму, сыну Сафвана, – сказал ему Сулейман, – и поговоришь с ним, взлезайте оба на дерево и тихо сидите на нем, а когда наступит время между двумя молитвами и полуденная жара спадет, сойдите с дерева и осмотритесь. Вы увидите двух больших змей, одну с головой обезьяны, другую с головой шайтана. Увидав их, пустите в них стрелы и убейте их; затем отрубите головы и отбросьте их, отрубите и хвосты, а оставшееся мясо сварите хорошенько и дайте поесть вашим женам, и, с милостью Господа, у вас родятся от них сыновья.

После этого Сулейман приказал принести перстень, меч и мешок, в котором был уложен плащ, вышитый бриллиантами.

– О визирь Фарис, – сказал он, – когда ваши сыновья вырастут и достигнут возмужалости, дайте каждому из них по одной из этих вещей. Дай Бог, – прибавил он, – чтобы дело твое устроилось! А теперь тебе остается только пуститься в обратный путь и уповать на Господа, так как царь и дни, и ночи ждет твоего возвращения и глаз не сводит с дороги.

Выслушав это, визирь Фарис подошел к пророку Сулейману, сыну Давидову (мир праху их обоих!), и, простившись с ним и поцеловав у него руку, ушел от него.

И в этот же день отправился в обратный путь совершенно довольный и уверенный, что дело его будет исполнено, и ехал, не останавливаясь ни днем, ни ночью, пока не добрался до Египта, когда послал вперед одного из своих слуг, чтобы предупредить царя Азима о своем приближении. Когда царь Азим услыхал о его прибытии и о счастливом исполнении поручения, он очень обрадовался, как обрадовались его сановники и царедворцы, а все войска его обрадовались главным образом благополучному возвращению визиря Фариса. Когда визирь и царь встретились, то визирь сошел с коня и, поцеловав прах у ног царя, сообщил ему добрую весть о благополучном исполнении их желания, после чего он предложил ему принять истинную веру. Царь Азим и все его подданные приняли эль-ислам, а визирю Фарису он сказал:

– Иди домой и сегодня ночью отдохни, или лучше отдохни целую неделю; сходи в баню и после этого приходи ко мне, для того чтобы нам обсудить, как нам поступить.

Визирь поцеловали прах у ног его и ушел вместе с своими провожатыми, своими мальчиками, своими слугами домой и отдыхали целую неделю. После этого он явился к царю и сообщил ему все, что происходило между ними и Сулейманон, сыном Давида (мир праху их обоих!).

– Пойдем, – сказал он царю, – нам надо быть только вдвоем.

Они взяли луки, стрелы, взобрались на дерево и сидели смирно, пока не миновала полуденная жара. Они спустились ко времени вечерней молитвы и, осмотревшись, увидали двух змей, выползавших из-под дерева. Царь посмотрел на них, и они ему очень понравились, и возбудили даже восторг своими золотыми ожерельями.

– О визирь, – сказал он, – ты посмотри, у этих змей золотые ожерелья! Клянусь Аллахом, это нечто удивительное! Изловим их и посадим в клетку, и будем любоваться.

– Господь создал их, – отвечал визирь, – чтобы принести пользу, поэтому ты пусти стрелу в одну змею, а я пущу в другую.

Они оба выстрелили и убили их, и отрезали головы и хвосты, и выбросили их. С туловищами отправились во дворец, потребовали повара и, вручив ему мясо змей, сказали:

– Приготовь это мясо хорошенько с луковым соусом и разными приправами и разложи их в два блюда, и принеси сюда в такое-то время и в такой-то час, и не мешкай.

Повар взял змеиное мясо и пошел с ним в кухню, и изготовил его отлично с луковым соусом, после чего разложил на два блюда и принес их к царю и визирю. Царь взял одно блюдо, а визирь – другое; они дали поесть своим женам, и, по милости Божией и по Его святой воле, случилось все, как сказал Божий пророк Сулейман.

Три месяца после этого царь все-таки тревожился, думая про себя:

– Не знаю, правда ли это или неправда?

Но вот однажды жена его почувствовала верные признаки своего будущего материнства: она начала прихварывать и изменилась в лице. Она позвала одного из своих евнухов, самого главного, и сказала:

– Пойди, найди царя и скажи ему: о царь веков, я принес тебе добрую весть: госпожа наша почувствовала, что она будет матерью.

Евнух поспешно пошел, полный радости, и застал царя, который сидел, пригорюнившись и подперев щеку рукою, постоянно думая об одном и том же. Евнух подошел к нему и, поцеловав прах у ног его, сообщил ему радостную весть. Услыхав слова евнуха, он встал и от радости поцеловал руку евнуха, потом поцеловали его в голову и, сняв с себя платье, отдал его евнуху.

– Кто меня любит, – сказал он окружающим, – тот осыплет этого человека милостями.

Вследствие этого евнуху надавали денег, бриллиантов, яхонтов, лошадей, мулов и садов такое множество, что и сосчитать было нельзя. В это самое время к царю пришел визирь и сказали ему:

– О царь веков, я теперь сидел один дома и сомневался, раздумывая о положении своей жены, постоянно спрашивая себя: правда ли это, точно ли Катун родит мне ребенка или нет, как вдруг ко мне подошел евнух и принес мне известие, что жена моя Катун почувствовала признаки беременности и что она изменилась в лице. С радостью я снял с себя платье и отдал его евнуху, и, кроме того, дал ему тысячу червонцев, и сделал его главными евнухом.

– О визирь, – сказал царь Азим, – поистине Господь (да святится имя Его) оказал нам милость и, указав нами истинную веру, вывел нас из мрака к свету; я желаю вследствие этого повеселить народ.

– Поступай как знаешь, – отвечал визирь.

– Пойди, визирь, сейчас же, – сказал царь, – и выпусти всех заключенных из тюрем, как преступников, так и должников, а кто провинится после этого, того мы накажем, как он заслуживает. Кроме того, мы простим народу подати за три года, а кругом города у стены прикажи устроить кухни и прикажи поварам развесить котлы и изготовить разного рода мясные блюда, и продолжать стряпать и день, и ночь; все обитатели города, ближних и дальних окружных деревень могут есть и пить и уносить еду домой. Прикажи всем пировать и украсить город на семь дней, не закрывать лавок ни днем, ни ночью.

Визирь тотчас же отправился и исполнил приказание царя Азима. Город убрали, как убрали замок и башни, самым отличным образом, а народ нарядился и стал есть, пить, веселиться и забавляться до тех пор, пока не наступило время родов царицы, которая в определенный срок родила мальчика, красивого, как полный месяц, и царь назвал его Сейф-Эль-Мулуком. Жена визиря тоже родила мальчика, красивого, как свет, и назвали его Саэдом. Они стали подрастать и учиться Корану, и царь Азим не нарадовался на них; когда же мальчикам минуло двадцать лет, то царь призвал визиря Фариса на совещание и сказал ему:

– О визирь, мне пришла в голову одна мысль, и мне хотелось бы исполнить се, но сначала я желаю посоветоваться с тобою.

– То, что пришло тебе в голову, – отвечал визирь, – тебе следует исполнить, так как ты человек разумный.

– О визирь, – сказал царь, – я стал очень стар и слаб; ведь ты знаешь, как мне много лет, и мне хотелось бы поселиться в Савеэх, чтобы молиться Богу (да святится имя Его) и передать мой престол и царство своему сыну Сейф-Эль-Мулуку, так как теперь он уже молодой человек, отличный наездник, умный, образованный и будет хорошим правителем. Что ты на это скажешь, о визирь?

– Мысль твою я нахожу превосходной, – отвечал визирь. – Это хорошая и счастливая мысль. И если ты выполнишь ее, то и я поступлю по-твоему, и сын мой Саэд будет у него визирем, так как он хороший молодой человек, образованный и рассудительный. Оба они будут неразлучны, а мы будем руководить ими и не будем оставлять их без призора, а направим их на истинный путь.

– Ну, так напиши письма, – сказал царь Азим визирю, – и с нарочными разошли их по всем областям и округам, крепостям и замкам, подвластным нам, и прикажи начальникам их явиться в такой-то месяц на бега слонов.

Визирь Фарис тотчас же отправился и написал всем губернаторам и начальникам крепостей и другим подвластным лицам, приказав им собраться к известному сроку и вместе с тем созвать весь народ, как высший класс, так и простой.

По прошествии некоторого времени царь Азим приказал раскинуть палатки на месте бегов, убрать их как можно лучше и поставить большой трон, на который царь садился только в самых торжественных случаях. Все, приказанное им, было тотчас же исполнено: трон был поставлен, и все сановники, эмиры и царедворцы окружили его. Царь тоже отправился на место бегов, приказав глашатаям кричать: «Во имя Господа собирайтесь на место бегов!» Вследствие этого все губернаторы, визири, эмиры, областные начальники и именитые люди собрались туда и встали вокруг трона. Когда весь народ собрался, царь приказал накрывать столы. Столы были накрыты, все поели, попили и помолились за царя. После этого царь отдал приказ объявить народу, чтобы он не расходился. Народу было объявлено таким образом: «Никто из вас не должен уходить, не выслушав царя!» Занавес от трона был поднят, и царь начал так:

– Кто любит меня, тот останется, чтобы выслушать то, что я скажу.

Весь народ, вначале испуганный, спокойно сел. А царь поднялся с трона и взял со всех клятву, что они не будут вставать со своих мест, и продолжал так:

– О эмиры и визири, сановники крупные и незначительные и весь честной народ! Вы знаете, что царство свое я получил по наследству от своего отца и предков?

– Да, государь, – отвечали ему присутствующие, – все это мы очень хорошо знаем.

– Или все вы, – продолжал царь, – поклонялись солнцу и месяцу, а Господь (да святится имя Его и) благословил нас истинной верой, вывел из мрака к свету, открыл нам религию эль-ислама. Вы видите, что я стал очень стар и слаб и желаю перебраться в Савиэх, чтобы там молиться Богу (да святится имя Его!) и просить прощения в своих старых грехах; а вместо меня пусть царствует сын мой Сейф-Эль-Мулук. Вы знаете, какой он хороший молодой человек, красноречивый, образованный, знающий, умный и справедливый. Поэтому я желаю теперь же передать ему государство, сделать его царем над вами вместо меня и посадить его султаном. Таким образом я удаляюсь на богомолье, а сын мой Сейф-Эль-Мулук примет бразды правления и будет судить вас. Что все вы скажете на это?

Выслушав царя, все встали и, поцеловав прах у ног его, отвечали:

– Слушаем и повинуемся, царь наш и повелитель! Если бы ты посадил над нами одного из твоих рабов, мы стали бы повиноваться ему и исполнили бы твое желание, и послушались бы тебя: как же можем мы поступить иначе, когда вопрос идет о твоем сыне Сейф-Эль-Мулуке! Мы беспрекословно принимаем его и одобряем твой выбор.

Царь Азим, сын Сафвана, встал, сошел с трона и посадил на него своего сына, потом, сняв со своей головы корону, возложил ее на голову сына и опоясал его царским поясом. Сам же он сел на трон рядом с сыном; и все эмиры, и визири, и именитые государственные люди, и весь народ встали и, поцеловав прах у ног царя, говорили друг другу: «Он стоит того, чтобы править, он достойнее всякого».

Народ стал молиться за его долгоденствие и за ниспослание ему побед, а Сейф-Эль-Мулук осыпал всех золотом и раздавал почетные одежды. Спустя несколько минут встал визирь Фарис и, поцеловав прах, сказал:

– О эмиры, о государственные сановники! Все вы знаете, что я эмир и что должность эмира занимаю очень давно, еще прежде чем царь Азим, сын Сафвана, вступил на престол, тот самый царь, который отказывается теперь от своего царства в пользу сына!

– Да, – отвечали они, – все мы знаем, что должность визиря досталась тебе по наследству от твоего отца и твоих предков.

– А теперь, – продолжал он, – я отказываюсь от нее в пользу моего сына Саэда, так как он умен, благоразумен и образован. Что вы на это скажете?

– Нет человека, – отвечали все, – больше подходящего для места визиря при царе Сейф-Эль-Мулуке, как сын твой Саэд.

Вследствие этого визирь Фарис встал, снял свою визирскую чалму и надел се на голову своего сына Саэда, и поставил перед ним свою визирскую чернильницу.

– Поистине, – сказали сановники и эмиры, – он достоин этой должности.

Тут царь Азим и визирь Фарис встали и, открыв сокровищницу, стали раздавать дорогие почетные одежды эмирам, визирям, сановникам и всему народу и давать дарственные грамоты, подписанные уже Сейф-Эль-Мулуком и визирем Саэдом, сыном визиря Фариса, и народ пробыл в столице целую неделю, после чего разошелся по своим деревням и городам.

Царь Азим, взяв сына своего Сейф-Эль-Мулука и Саэда, сына старого визиря, отправился в город, к себе во дворец, где призвал казначея, приказал ему принести перстень, меч и мешок и сказал:

– Послушайте, сыновья мои: каждый из вас должен выбрать что-нибудь из этих вещей.

Сейф-Эль-Мулук первым протянул руку и взял мешок и перстень, а Саэд взял меч, после чего они поцеловали руки старого царя и отправились к себе домой. Сейф-Эль-Мулук, взяв мешок, не открыл его и не посмотрел, что в нем, а бросил его под постель, на которой спал ночью со своим визирем Саэдом, так как они всегда спали вместе. Разложив свою постель, они оба легли. Свет от свечей падал на их лица, и так они проспали до полуночи. Тут Сейф-Эль-Мулук проснулся и, увидав мешок, стал раздумывать, что бы могло быть в мешке, хранившемся в числе царских редкостей. Он взял его и одну из свечей, и, спустившись с постели, на которой продолжал спать Саэд, он вошел в другую комнату и, развязав мешок, увидал в нем плащ работы шайтанов. Развернув плащ, он увидел, что на материи был нарисован портрет девицы и обделан в золото. Красоты эта девица была поразительной. Увидав портрет, он потерял голову и обезумел от любви так, что упал без чувств и начал плакать и стонать, и ударять себя в лицо, и целовать портрет. Затем он прочитал следующие стихи:

Он не переставал плакать и стонать, и бить себя в лицо и в грудь, пока визирь Саэд не проснулся и, взглянув на постель, не увидал, что Сейф-Эль-Мулука нет. Заметив, что свечка унесена, он подумал: куда бы Сейф-Эль-Мулук мог уйти? Взяв свечу, он пошел искать его по всему дворцу, пока не дошел до комнатки, в которой был Сейф-Эль-Мулук, и увидал, что он горько плакал и стонал.

– О брат мой, – сказал он ему, – да о чем же ты плачешь? Что с тобой случилось? Скажи мне и расскажи, что с тобою?

Но Сейф-Эль-Мулук ни слова не говорил и не поднимал головы, а продолжал плакать, стонать и бить себя в грудь. Саэд, увидав его в таком положении, сказал:

– Послушай! Ведь я твой визирь и твой брат, вырос вместе с тобою. Если ты мне не скажешь, что с тобою случилось, не откроешь мне своей тайны, то кому же можешь ты открыть ее и с кем поделиться?

Саэд не переставал умолять его и целовать прах у ног его, тогда как Сейф-Эль-Мулук не смотрел на него и не говорил с ним ни слова, а продолжал плакать. А когда Саэду надоело смотреть на него и он стал уже беспокоиться, он взял меч и, войдя в комнатку к Сейф-Эль-Мулуку, приложил конец меча к своей груди и сказал Сейф-Эль-Мулуку:

– Слушай, брат мой! Если ты не скажешь мне, что с тобою случилось, то я предпочитаю лучше убить себя, чем видеть тебя в этом положении.

Услыхав это, Сейф-Эль-Мулук поднял голову и, взглянув на визиря Саэда, сказал:

– О брат мой, мне стыдно сказать тебе, что со мною случилось!

– Аллахом умоляю тебя, – просил Саэд, – ради всевышнего Создателя, причины причин, скажи мне, что с тобою случилось, и не стыдись меня, потому что я твой раб, твой визирь и советники во всех делах.

– Ну, хорошо, – отвечал Сейф-Эль-Мулук, – вот посмотри на этот портрет.

Саэд, увидав портрет, долго любовался на него и заметил над головою вышитую жемчугом надпись: «Это портрет Бедеи-Эль-Джемаль, дочери Шахиала, сына Шарука, одного из царей верующих шайтанов, живущего в городе Бабиле в саду Ирема, сына Ад-Создателя». Прочитав это, визирь Саэд сказал царю Сейф-Эль-Мулуку:

– О брат мой! Знаешь ли ты, кто эта женщина, нарисованная на портрете, для того чтобы мы могли найти ее?

– Нет, брат мой, не знаю, – отвечал Сейф-Эль-Мулук. – Я не знаю оригинала этого портрета.

– Так ты прочти эту надпись.

Сейф-Эль-Мулук подвинулся и прочел надпись на короне, и понял все, вследствие чего он громко вскрикнул и заохал.

– Полно, брат мой, – сказал ему Саэд, – если оригинал этого портрета существует, зовут ее Бедея-Эль-Джемаль, и живет она на земле, то я поспешу тотчас же отправиться искать ее, для того чтобы ты мог удовлетворить свое желание. Аллахом умоляю тебя, перестань плакать и обратись ты к своему народу. Завтра, с наступлением утра, собери купцов и бедных богомольцев, и путешественников, и нищих странников, и спроси у них, что это за город. Может быть, кто-нибудь из них, по милости Господа(да святится имя Его!) и при помощи Его, укажет нам, где этот сад Ирема.

Вследствие этого, когда наступило утро, Сейф-Эль-Мулук встал и вошел на трон, взяв с собою плащ, так как с этого времени он никогда не вставал, не ложился и не засыпал без этого плаща. Таким образом эмиры, и визири, и воины, и сановники явились к нему. Когда весь двор собрался и стал в порядок, царь Сейф-Эль-Мулук сказал своему визирю Саэду:

– Выйди к ним и скажи им, что царь почувствовал себя нехорошо и от болезни не спал всю ночь.

Визирь Саэд тотчас пошел к царедворцам и сообщил им, что царь не здоров и провел ночь в страданиях. Когда царь Азим услыхал, что случилось с его сыном, то очень огорчился и собрал мудрецов и астрологов и с ними отправился к сыну. Мудрецы осмотрели его и прописали ему питье, и он в продолжение трех месяцев не выходил из комнаты. Царь Азим, не видя улучшения, очень обозлился на мудрецов и сказал им:

– Ах вы, собаки этакие! Как это вы не можете вылечить моего сына! Если вы сейчас же не вылечите его, то я вас всех убью!

– О царь веков, – отвечал главный мудрец, – ведь мы знаем, что это твой сын, и ты знаешь, что мы лечим далее незнакомцев очень тщательно, так будем ли мы небрежно лечить твоего сына? Но у него трудная болезнь, и если ты хочешь знать, что у него за болезнь, то мы можем сказать тебе.

– Что же за болезнь у моего сына? – спросил царь Азим.

– О царь веков, – отвечал главный мудрец, – сын твой влюблен и любит особу, с которой не может быть соединен браком.

Это страшно взбесило царя Азима, и он вскричал:

– Кто это сказал вам, что сын мой влюблен, и как он мог влюбиться?!

– А вот спроси у его брата и визиря Саэда, так как он должен все это знать, – отвечали ему.

Царь Азим встал и, войдя в небольшую комнатку, позвал туда Саэда и сказал ему:

– Скажи мне всю правду о болезни сына.

– Я не знаю ничего о его болезни, – отвечал Саэд.

– Возьми Саэда, – сказал царь палачу, – завяжи ему глаза и отруби голову!

– О царь веков, – вскричал Саэд, испугавшись за себя, – обещай только не выдавать меня.

– Говори, и я ручаюсь за твою безопасность.

– Это точно правда, сын твой влюблен, – сказал Саэд.

– В кого же он влюблен?

В дочь одного из царей шайтанов, портрет которой он видел на плаще, лежавшем в мешке, который Сулейман-пророк дал тебе.

Выслушав Саэда, царь Азим пошел к своему сыну Сейф-Эль-Мулуку и сказал ему:

– О сын мой, что это с тобой случилось и что это за портрет, в который ты влюбился, и почему ты не рассказал мне этого?

– О батюшка, – отвечал сын, – мне стыдно было тебя, я не мог рассказать тебе этого, да и никому не стал бы рассказывать. Теперь же, зная, что со мною, подумай, как бы мне помочь.

– Что же нам теперь делать? – сказал отец. – Будь это дочь кого-нибудь из людей, мы постарались бы отыскать ее и познакомиться; но она дочь одного из царей шайтанов, и кто же может найти ее, кроме Сулеймана, сына Давидова. Он один может это устроить. Но все-таки, сын мой, встань, ободрись, сядь на лошадь и поезжай на охоту и рысистые бега; постарайся есть, пить и выкинуть тревогу из души. Я приведу тебе сотню царских дочерей, и тебе не понадобится дочь шайтана, над которым мы не имеем власти и который не принадлежит к людскому роду.

– Нет, я не откажусь от нее, – отвечал Сейф-Эль-Мулук, – и не надо мне никого другого.

– Но что же нам делать, о сын мой? – сказал отец.

– Призови, – отвечал сын, – всех купцов и путешественников, и бедных странников со всего государства, для того чтобы мы могли спросить у них, где находится то место. Может быть, Господь укажет нам, где сад Ирема и город Бабиль.

Вследствие этого царь Азим приказал всем купцам города, иностранцам и морским капитанам явиться к нему, и когда все они явились, то он стал расспрашивать их о городе Бабиль и округе его и о саде гарема. Но никто из них не слыхивал об этих местах и не мог сообщить никаких сведений. Когда же все стали расходиться, один из присутствующих сказал:

– О царь веков! Если ты желаешь узнать что-нибудь, то отправься в китайскую страну, так как там есть большой город, и, может быть, кто-нибудь из обитателей его направит тебя туда, куда ты желаешь.

– О батюшка, – сказал отцу Сейф-Эль-Мулук, – снаряди корабль, для того чтобы я мог отправиться в китайскую страну.

– О сын мой, – отвечал ему отец, – сиди ты на троне своего царства и правь народом, а я поеду в китайское царство и устрою все это дело.

– Нет, батюшка, – сказал Сейф-Эль-Мулук, – это дело касается меня, и никто не исполнит его так, как исполню я; что бы там ни случилось, если ты позволишь мне отправиться, то я отправлюсь и буду некоторое время в отсутствии. Если я найду какие-нибудь следы ее, то желание мое исполнится, а если не найду, то путешествие развлечет меня, и на сердце у меня станет легче, и если я останусь жив, то вернусь к тебе.

Царь посмотрел на своего сына и увидал, что ему ничего не остается делать, как исполнить его желание. Он дал ему позволение ехать и снарядил для него сорок кораблей, и дал тысячу мамелюков, кроме слуг, и снабдил его деньгами, богатствами и всем, что нужно для войны.

– Отправляйся в путь, – сказал он сыну, – и возвращайся веселым, здоровым и счастливым. Поручаю тебя Тому, на Кого можно положиться.

После этого отец и мать простились с ним, корабли были снабжены водой, продовольствием, оружием и солдатами, и путешественники вышли в море. Они шли, не останавливаясь, пока не достигли столицы Китая. Жители китайской столицы, услыхав, что к городу подошло сорок кораблей, полных народом и оружием, конечно, тотчас же предположили, что это пришел неприятель, чтобы осадить их и завоевать, поэтому они закрыли ворота и приготовились обороняться. Царь же Сейф-Эль-Мулук, услыхав об этом, послал в город двух своих любимых мамелюков и сказал им:

– Отправляйтесь к китайскому царю и скажите ему, что Сейф-Эль-Мулук, сын царя Азима, приехал на кораблях, как гость, чтобы полюбоваться в продолжение некоторого времени на Китай, а вовсе не для того, чтобы осаждать город и воевать: если он согласится принять меня, то скажите ему, что я высажусь, а если не захочет принять, то я уйду обратно и не буду беспокоить ни его, ни жителей города.

Вследствие этого мамелюки, прибыв в город, сказали жителям, что они посланы царем Сейф-Эль-Мулуком, и потому ворота им отворили, и стража пошла вслед за ними и привела их к царю. Царя их звали Фахфур-Шахом, и в прежние времена между ним и царем Азимом существовало знакомство. Услыхав, что к нему прибыл Сейф-Эль-Мулук, сын царя Азима, он одарил почетными одеждами посланцев и приказал отворить ворота. Он, кроме того, приготовил подарки гостеприимства и сам вышел со своими любимыми царедворцами навстречу Сейф-Эль-Мулуку, и оба царя обнялись.

– Милости просим, – сказал он, – добро пожаловать! Я твой мамелюк, как был мамелюком твоего отца! Город мой к твоим услугам, и все, чего бы ты ни потребовал, будет принесено тебе.

Он поднес ему дары гостеприимства и угощение ему и его спутникам. Царь Сейф-Эль-Мулук, и визирь его Саэд, и любимые его приближенные сели на коней и двинулись вдоль морского берега, пока не доехали до города, где звучали литавры и били барабаны, возвещая о счастливом событии. Они пробыли в город сорок дней и пользовались щедрым угощением.

После этого египетский царь сказал Сейф-Эль-Мулуку:

– О сын моего брата, как ты себя чувствуешь? Понравилось ли тебе мое государство?

– Дай, Господи (да святится имя Его), – отвечал Сейф-Эль-Мулук, – чтобы оно всегда находилось под твоим управлением, о царь.

– Ведь ты сюда прибыл, – продолжал царь Фахфур, – непременно по какому-нибудь делу, и все, что тебе надо, я готов сделать для тебя.

– Поистине, о царь, – отвечал Сейф-Эль-Мулук, – дело мое удивительное, и заключается оно вот в чем: я влюбился в портрет Бедеи-Эль-Джемаль.

Услыхав это, царь китайский заплакал из сострадания к нему и сказал:

– И чего же ты хочешь теперь, о Сейф-Эль-Мулук?

– Я хотел бы, – отвечал ему Сейф-Эль-Мулук, – чтобы ты призвал ко мне всех путешественников, странников и всех разъезжающих по разным странам, для того чтобы я мог расспросить у них об оригинале этого портрета. Почем знать, может быть, кто-нибудь из них даст мне необходимые сведения.

Вследствие этого царь Фахфур-Шах разослал своих царедворцев и приказал им привести всех путешественников и странников, бывших в Китае. Таких людей собрали. Их оказалось очень много, и все они явились к царю Фахфур-Шаху. Царь Сейф-Эль-Мулук стал расспрашивать их о городе Бабиле и о саде Ирема, но никто не мог ответить ему на это, что очень смутило царя Сейф-Эль-Мулука. Наконец, один из капитанов кораблей сказал:

– О царь, если тебе хочется узнать об этом городе и о саде Ирема, то спроси на островах, принадлежащих Индии.

Сейф-Эль-Мулук приказал готовить корабли к плаванию, и их снабдили водою, продовольствием и всем, что надо. После чего Сейф-Эль-Мулук, простившись с Фахфур- Шахом, сел с визирем Саэдом на корабль, и они вышли в море, и плыли благополучно в продолжение четырех месяцев. Но однажды поднялся ветер, волны понеслись на них со всех сторон, дождь полил как из ведра, и море рассвирепело. Корабли разбивались один о другой и разбились все, как разбились и мелкие суда, за исключением одного, на котором плыл Сейф-Эль-Мулук с несколькими из своих мамелюков. Затем Господь (да святится имя Его) успокоил ветер, солнце взошло, и Сейф-Эль-Мулук, открыв глаза, увидал, что на море нет ни единого корабля и что, кроме неба и воды и их маленького судна, ничего кругом нет.

– Да где же корабли и суда, и где же брат мой Саэд? – вскричал Сейф-Эль-Мулук.

– О царь веков! – отвечали ему мамелюки, – нет ни кораблей, ни людей, плывших на них. Все потонули и послужили пищей для рыб.

Сейф-Эль-Мулук вскричал:

– Сила и власть в руках Бога Великого, Всемогущего!

Он стал бить себя в лицо и от отчаяния хотел броситься в море, но мамелюки удержали его.

– Полно, царь, – говорили они, – что же из этого вышло бы хорошего? Ты сам захотел отправиться, а если бы послушался отца, то ничего бы и не было. Но все, что случилось, было определено судьбой, и от нее никто не уйдет. Ведь астрологи при твоем рождении сказали твоему отцу, что все это случится, и теперь нам надо только запастись терпением и ждать, когда Господь избавит нас от бедствия.

– Сила и власть в руках Бога великого, Всемогущего! – повторил Сейф-Эль-Мулук. – От того, что определено Господом (да святится имя Его!), человеку никуда не уйти.

Он вздохнул и прочел следующие стихи:

Он погрузился в пучину горя, и слезы, как потоки от дождя, текли по его щекам. После этого он заснул и, проснувшись, попросил поесть. Когда он насытился, кушанья были убраны, а судно между тем шло, но куда – они сами не знали. Так ветер и волны несли их долгое время, и, наконец, у них не стало ни провизии, ни воды, и они терпели и голод, и жажду, и страшную тревогу. Но вдруг издали они увидали остров, на который их несло ветром. Пристав к берегу, они привязали свое судно и, оставив на нем одного человека, сами все вышли. На острове они нашли всевозможные плоды и потому сейчас же утолили свой голод. Вскоре они увидали между деревьями какого-то человека весьма странной наружности, с продолговатым лицом, белой бородой и белым телом. Человек этот окрикнул одного из мамелюков по имени и сказал ему:

– Не ешь этих плодов, потому что они не зрелые. Подойди ко мне, я дам тебе хороших.

Мамелюк посмотрел на него и думал, что он из числа людей, потерпевших крушение и случайно попавших на этот остров, очень обрадовался и прямо пошел к нему. Мамелюк, конечно, не знал то, что ему было написано на роду, и подошел к странному человеку, оказавшемуся шайтаном. Шайтан вскочил к нему на плечи, обвил одной ногой вокруг шеи, а другую повесил вдоль спины и крикнул:

– Ну, иди! Теперь ты от меня не увернешься; теперь ты сделался моим ослом.

Мамелюк начал кричать своим товарищам и плакать.

– Бегите, господа, – взывал он, – спасайтесь! Уходите из лесу, так как один из обитателей его сел ко мне на спину, а другие будут хватать вас и садиться к вам на спины.

Услыхав эти крики мамелюка, все пустились бежать и сели на судно, а обитатели острова бросились за ними и кричали:

– Зачем вы уезжаете? Идите к нам, для того чтобы мы могли покататься на вас. За это мы будем кормить и поить вас, наших ослов.

Услыхав такой призыв, путешественники поспешили выйти в море и шли, пока не скрылись у них из виду, и все время возносили молитвы Господу.

Таким образом шли они в продолжение целого месяца, пока не увидали нового острова на который вышли, и нашли множество плодов, самых разнообразных.

В то время как они ели плоды, они увидали в некотором расстоянии какой-то предмет на земле. Подойдя поближе, они рассмотрели, что это какое-то существо самого отвратительного вида, лежавшее как столб. Один из мамелюков ударил его ногою и увидал, что у него длинные глаза и расщепленная, как копыто, голова, спрятанная под ухом. Ложась спать, он клал голову на одно ухо, а другим слышал все. Существо это схватило мамелюка, ударившего его, и пошло с ним в глубину острова, и несчастный увидал, что остров занят шайтанами, поедавшими людей. В ужасе он закричал своим товарищам:

– Спасайтесь! Это остров шайтанов-людоедов, поедающих людей, и они собираются зарезать меня и съесть.

Услыхав это, путешественники бросились бежать и спустились с берега в лодку, не набрав даже плодов.

Они плыли несколько дней, и случилось так, что увидали, наконец, еще остров. На этом острове была очень высокая гора, на которую они и взобрались, и вошли там в рощицу, а так как они были очень голодны, то начали есть плоды. Но, придя в рощу, они и не заметили, что между деревьями сидели существа самого ужасного вида и громадного роста: с зубами, торчавшими у них изо рта, как клыки у слонов. На громадном черном утесе сидело такое существо, а кругом него стояли и прислуживали ему эфиопы. Эти эфиопы подбежали к Сейф-Эль-Мулуку и схватили его и его товарищей и, представив их своему царю, сказали, что нашли этих птичек в лесу. Царь их был голоден и, взяв двух мамелюков, убил их и съел.

Сейф-Эль-Мулук, увидав это, очень испугался и заплакал, продекламировал следующие стихи:

И затем он вздохнул и сказал еще стихи:

Царь-великан, услыхав его стенания, сказал:

– Какой приятный голос и напев у этих птиц, как мне понравилось их пение. Посадите-ка их в клетки.

Вследствие этого путешественников рассадили по клеткам и клетки повысили над головою царя, для того чтобы он мог наслаждаться их пением. Таким образом Сейф-Эль-Мулук и его мамелюки были заключены в клетки, а эфиопы их кормили и поили. Они то плакали, то смеялись, то разговаривали, то молчали, но царь и эфиопы восхищались их пением, и они довольно долго оставались в таком положении.

У этого людоеда-царя была замужняя дочь на другоме острове, она, узнав, что у ее отца имеются какие-то птицы с чудными голосами, послала своих слуг просить у него несколько птичек. Отец послал к ней с присланными ею слугами Сейф-Эль-Мулука и трех его мамелюков в четырех клетках. Птицы очень ей понравились, и она велела повысить их над своею головою. Сейф-Эль-Мулук, раздумывая о том, что с ним случилось, и о том, как он хорошо и счастливо жил прежде, начал плакать о своей судьбе, и мамелюки тоже заплакали о себе; а царская дочь думала все время, что они поют. Царская дочь имела обыкновение делать своими любимцами людей, попадавшихся ей в руки и почему-нибудь нравившихся ей. Сейф-Эль-Мулук очень ей понравился, и она приказала обращаться с ним и с мамелюками как можно лучше, и нередко ласкала его, но он выказывал ей отвращение, что страшно бесило ее, и она так вознегодовала на него и его мамелюков, что приказала им служить ей и носить воду и дрова. Четыре года работали они у нее таким образом, и это так утомило Сейф-Эль-Мулука, что он послал просить царицу сжалиться над ними и отпустить их на все четыре стороны; но она отказала ему в этом; Сейф-Эль-Мулук и мамелюки его остались при ней в прежнем положении. Жители острова знали, что это птицы царской дочери, и поэтому никто из них не смел сделать им что-либо; и царица была совершенно спокойна, зная, что убежать с острова они никуда не могли. Они уходили от нее дня на два, на три, по пустым местам собирали лес для топлива и приносили его к ней на кухню. Так прожили они и пятый год.

Случилось, что однажды Сейф-Эль-Мулук седел со своими мамелюками на берегу морском и разговаривал о том, что с ними случилось, и Сейф-Эль-Мулук, вспомнив о своем отце, матери и брате Саэде и о своей прежней привольной жизни, заплакал, заохал, как заплакали и мамелюки.

– О царь веков! – сказали ему мамелюки, – долго ли будем мы плакать? Слезами мы не поможем. Все, что случилось с нами, было нам на роду написано; Господь (да святится имя Его!) наложил на нас это наказание, и нам остается только терпеть. Может быть, Аллах, наславши на нас это испытание, и расстилает его.

– О братья мои! – вскричал Сейф-Эль-Мулук. – Как бы нам устроить бегство от этой проклятой женщины? Я не знаю, как нам поступить, разве только Господь Бог поможет нам. Все-таки мне кажется, что мы могли бы бежать и избавиться от этого тяжкого труда.

– Но куда же мы, о царь, – возразили они ему, – пойдем отсюда, ведь остров этот занят людоедами и нас сейчас же съедят. Они везде выищут нас и съедят, или захватят нас и приведут обратно к царской дочери, и та страшно рассердится на нас.

– Я выдумаю что-нибудь, – отвечал Сейф-Эль-Мулук, – и, может быть, Господь (да святится имя Его!) поможет нам освободиться и мы уйдем с этого острова.

– Что же ты намерен делать? – спросили они.

– Мы нарубим бревен, – отвечал он, – а из коры совьем веревок, свяжем их и сделаем плот, который спустим в море, нагрузим на него плодов, сделаем весла и поплывем. Может быть, Господь даст нам возможность спастись на нем, так как все находится в Его власти, Он может послать нам попутный ветер, который принесет нас к берегам Индии, и мы избавимся от этой проклятой женщины.

– Эта мысль хорошая, – сказали мамелюки, и все были очень рады.

Они тотчас же принялись рубить бревна, чтобы строить плот. Затем они навили веревок и на этой работе пробыли целый месяц: каждый день вечером они брали дров и уносили на кухню царицы, а весь день работали над плотом, пока совершенно не выстроили его. Окончив плот, они спустили его в море, нагрузили плодами и к вечеру сами собрались, никому не сказав о своем намерении. Сев на плот, они четыре месяца плыли на нем, совершенно не зная, куда они направляются. Запасы их истощились, и они терпели страшный голод и жажду, как вдруг однажды море вспенилось, надулось, и из волн показался громаднейший крокодил, который высунул четыре лапы, схватил одного из мамелюков и проглотили его. Сейф-Эль-Мулук, увидав, что сталось с мамелюком, горько заплакал. Он остался на плоту с двумя оставшимися мамелюками, и они со страхом поспешили отойти от того места, где был крокодил. Они продолжали плыть в страхе до тех пор, пока не увидали страшно высокой горы, поднимавшейся до самых небес. Горе этой они очень обрадовались, и она оказалась на острове. Они поналегли на весла и поспешили к этому острову. В это самое время море вспенилось, поднялось, и все изменилось. Затем показалась голова крокодила, который высунул лапы и, схватив двух мамелюков, проглотил их и скрылся.

Таким образом Сейф-Эль-Мулук один прибыл на остров и не успокоился до тех пор, пока не поднялся на гору, где вошел в лес и стал есть плоды. Тут он вдруг увидал более двадцати обезьян величиною с мула, спускавшихся с деревьев. Сейф-Эль-Мулук, увидав обезьян, сильно испугался, а обезьяны, спустившись с деревьев, окружили его и повели. Они шли все довольно долго, пока, наконец, не пришли к высокому, прелестно отстроенному замку. Обезьяны вошли в замок, Сейф-Эль-Мулук вошел вслед за ними и увидал замечательные редкости и такие бриллианты и драгоценные каменья, каких и не описать. В этом замке они встретили молодого человека, у которого еще не начинала расти борода; но он был очень высоким ростом. Увидав этого молодого человека, Сейф-Эль-Мулук очень обрадовался, тем более что в замке никого, кроме него, не было. Молодой человек при виде Сейф-Эль-Мулука тоже был несказанно рад.

– Как тебя зовут? – спросил он. – И откуда ты и каким образом попал сюда? Расскажи мне все свои приключения, ничего от меня не скрывая.

– Клянусь Аллахом, – отвечал на это Сейф-Эль-Мулук, – что я попал сюда не по своей воле и вовсе сюда не стремился и не желаю быть здесь, не достигнув того, к чему стремлюсь.

– А чего же ты желаешь достигнуть? – спросил молодой человек.

– Я из Египта, – отвечал ему Сейф-Эль-Мулук, – зовут меня Сейф-Эль-Мулуком, и я сын царя Азима, сына Сафвана.

Он рассказал ему все в подробности, что с ним случилось, и молодой человек, выслушав его, поклонился ему и сказал:

– О царь веков, я был в Египте и слышал, что ты отправился в Китай, а как мы далеко до Китая! Что это за удивительный и странный случай!

– Ты говоришь правду, – отвечал ему Сейф-Эль-Мулук, – но из Китая я отправился в Индию, и против нас поднялся ветер, море вздулось, и все корабли, бывшие со мною, пошли ко дну. – И он рассказал ему все, что с ним случилось до тех пор, пока он не попал в этот замок.

– О царский сын! – сказал ему молодой человек. – Как много ты испытал, уехав из своей родины, и сколько бедствий пришлось тебе пережить! Слава Богу, что ты попал сюда! Оставайся со мною, чтобы я мог весело прожить до дня своей смерти, после чего ты можешь царствовать над этой страной, границ которой я не знаю. Обезьяны мои очень во всем искусны, и все, что бы ты ни спросил, они тебе доставят.

– О брат мой, – отвечал ему на это Сейф-Эль-Мулук, – я не могу остаться где-нибудь, пока не кончу своего дела, хотя бы мне пришлось объехать весь свет другом, отыскивая предмет своих желаний. Может быть, Господь поможет мне достигнуть своей цели и направит меня туда, куда мне суждено прибыть и кончить жизнь.

Молодой человек посмотрел на обезьяну и сделал ей знак, вследствие чего обезьяна на некоторое время удалилась и затем вернулась в сопровождении обезьян, обвязанных по пояс шелковыми салфетками. Обезьяны принесли стол и, поставив на него множество мясных кушаний на золотых и серебряных блюдах, встали кругом, как лакеи. Царь знаком приказал некоторым из них сесть, и они сели, а остальные продолжали стоять. Все поели, пока не насытились, затем принесены были тазы и рукомойники, и обедавшие вымыли руки, после того как столы были унесены. После обеда те же обезьяны принесли сорок посудин с вином, все различного сорта, и царь со своим гостем выпили и повеселели, а обезьяны принялись танцевать и играть. Сейф-Эль-Мулук надивиться не мог такой жизни и, наблюдая ее, забыл даже свое горе и бедствия. С наступлением вечера обезьяны зажгли свечи, вставив их в золотые и серебряные подсвечники, и подали блюда с сухими и свежими плодами, а с наступлением ночи постлали постели, и все легли спать. Утром молодой человек встал в свое обычное время и разбудил Сейф-Эль-Мулука.

– Высунь голову из окна, – сказал он Сейф-Эль-Мулуку, – и посмотри, кто стоит за окном.

Сейф-Эль-Мулук высунулся и увидал, что вся площадь перед домом и вся дорога полны обезьян, которым не было счету.

– Сколько обезьян! – вскричал Сейф-Эль-Мулук. – Зачем же они все собрались в такое время дня?

– Это их обыкновение, – отвечал ему молодой человек, – все обитатели острова приходят сюда, и многие приходят очень издалека, дня за два, за три пути; собираются они сюда по субботам и стоят тут, пока я не проснусь и не высуну головы в окно. При моем появлении они целуют прах и затем расходятся по своим местам и занятиям.

Он высунулся в окно, для того чтобы его видели, и обезьяны, посмотрев на него, поцеловали прах и разошлись.

Сейф-Эль-Мулук прожил с молодым человеком целый месяц и после этого простился с ним и ушел. Молодой человек приказал сотне обезьян пойти проводить его, и они семь дней сопровождали Сейф-Эль-Мулука и провели его до конца своего государства, где простились с ними и вернулись обратно. После этого Сейф-Эль-Мулук пошел один по горам и холмам, долинам и пустыням, и шел таким образом четыре месяца, то питаясь травой, то плодами, иной день шел голодный, иной сытый. Он уже начал раскаиваться в том, что ушел от молодого человека, и желал бы вернуться. Но вдали он стал замечать какой-то темный предмет и подумал: «Не черный ли это город или что-нибудь другое? Но я не вернусь, пока не узнаю, что это такое».

Подойдя поближе, он увидал, что это очень высокий замок. Это был тот самый замок, о котором упоминалось в Святой книге так: «Там были покинутые источники и высокий замок». Сейф-Эль-Мулук сел у дверей замка и думал: «Хотелось бы мне знать, что в этом замке и кто тут царь? Кто расскажет мне все об этом месте, и живут ли тут люди или шайтаны?»

Он сидел некоторое время в раздумьях, но никто не входил и не выходил из замка. Вследствие этого он встал и пошел в него, уповая на Господа. Он прошел семь сеней, но не видел ни одной двери, и, наконец, по правую руку показались три двери, из которых одна была завешена занавеской. Он подошел к этой двери и, отдернув занавеску, вошел в комнату. В этой комнате был большой диван, устланный шелковым ковром, и в конце дивана помещалось золотое ложе, на котором сидела девица, красивая, как луна, и одетая с царской роскошью, как невеста, в день свадьбы. Когда Сейф-Эль-Мулук увидал ее, то подошел и поклонился; она ответила на его поклон и спросила:

– Ты из людей или из шайтанов?

– Из самых настоящих людей, – отвечал он, – так как я царь и царский сын.

– Что же тебе угодно? Покушай сначала, а потом расскажи мне свою историю и как ты сюда попал.

Сейф-Эль-Мулук сел за стол, уставленный роскошными мясными кушаньями на золотых и серебряных блюдах, и, сняв с блюда покрышку, поел, пока не насытился, и вымыл руки; после этого он подошел к ложу и сел подле девицы, которая продолжала расспрашивать его:

– Кто ты такой? Как тебя зовут, откуда ты, и кто привел тебя сюда, и что тебе надо?

– Сначала ты расскажи мне, кто ты такая, – возразил он ей, – и как тебя зовут, и как ты сюда попала, и почему живешь тут совершенно одна?

– Зовут меня, – ответила девица, – Долет-Катун, я дочь царя Индии; отец мой живет в городе Сарандибе[193]. У него прелестный, громадный сад: во всей Индии и кругом нее нет подобного сада. Посреди этого сада устроен большой пруд. Однажды я пошла в этот сад со своими рабынями; мы спустились к пруду, играли и забавлялись. Я вовсе не замечала налетавшей на нас тучи, которая вырвала меня из среды моих рабынь и унесла в поднебесье, говоря:

– Долет-Катун, не бойся и будь совершенно покойна.

Меня несло так некоторое время, и затем я была принесена в этот замок, где туча тотчас же обратилась в красивого молодого человека весьма приятного вида, который спросил меня:

– Знаешь меня?

– Нет, – отвечала я.

– Я сын Синего царя шайтанов; отец мой живет в замке Эль-Кулзум, и под его начальством находится шестьсот тысяч летающих и ныряющих шайтанов. Мне мимоходом случилось увидеть тебя и влюбиться, и потому я спустился и, выхватив тебя, принес сюда в свой высший замок. Сюда никогда никто не заходит: ни шайтаны, ни люди, и путь из Индии сюда можно сделать в сто двадцать лет, поэтому ты можешь быть уверена, что никогда не увидишь ни отца, ни матери. Живи же здесь со мной со спокойными сердцем, и я принесу тебе все, что тебе нужно.

Он обняли меня, поцеловал и прибавил: «Живи же здесь и ничего не бойся».

Он исчез и некоторое время был в отсутствии, после чего явился вот с этими столами, коврами и обстановкой. Он прилетает ко мне каждый вторник и остается со мною три дня, а в пятницу после полудня он улетает, и я не вижу его до вторника, когда он снова является ко мне, остается на три дня и так далее. Прилетая ко мне, он пьет и ест со мною, обнимает и целует меня, но не требует, чтобы я сделалась его женой. Отца моего зовут Тадж-Эль-Мулуком; он ничего обо мне не знает и потерял всякий след. Вот и вся моя история; теперь ты рассказывай про себя.

На это Сейф-Эль-Мулук отвечал ей:

– Право, история моя очень длинна, и я боюсь, что, пока я буду ее тебе рассказывать, пройдет так много времени, что шайтан твой прилетит.

– Он только что перед твоим приходом улетел, – отвечала она, – и ранее вторника не будет, поэтому оставайся и будь покоен, не тревожься и расскажи мне все подробно, что с тобою случилось.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал Сейф-Эль-Мулук.

Он начал рассказывать свою историю и рассказал все с начала до конца. Когда он упомянул о Бедее-Эль-Джемаль, то глаза ее наполнились слезами, и она сказала:

– Могла ли я думать! О Бедея-Эль-Джемаль, как судьба распоряжается всеми. О Бедея-Эль-Джемаль, неужели ты забыла меня и не спрашиваешь: куда же делась сестра моя Долет-Катун?

Она горько заплакала о том, что Бедея-Эль-Джемаль забыла о ней.

– О Долет-Катун, – сказал ей тут Сейф-Эль-Мулук, – ведь ты из человеческого рода, а она из шайтанов, так как же она может быть твоей сестрой?

– Она моя сводная сестра, – отвечала Долет-Катун, – и вот каким образом это случилось: мать моя отправилась в сад развлечься и, почувствовав себя дурно, родила меня; в этом же самом саду была в то время и мать Бедеи-Эль-Джемаль со своими прислужницами; она тоже родила на одной из дорожек. Она послала одну из своих рабынь к моей матери, прося ее прислать ей еды и необходимого белья, и мать моя послала ей все, что надо, и пригласила ее к себе. Она встала и, взяв с собою Бедею-Эль-Джемаль, пришла к моей матери, и мать моя дала грудь ее девочке, из-за чего наши матери прожили вместе целых два месяца, после чего мать Бедеи-Эль-Джемаль с дочерью отправилась домой, а на прощание дала моей матери одну вещицу, сказав ей:

– Когда я тебе понадоблюсь, то явлюсь к тебе в сад.

Бедея-Эль-Джемаль являлась обыкновенно со своею матерью ежегодно и некоторое время гостила у нас, потом возвращалась домой, и если бы я была еще у своей матери, о Сейф-Эль-Мулук, и встретила тебя у себя на родине, то я употребила бы какую-нибудь уловку против Бедеи-Эль-Джемаль, для того чтобы ты достигнул своих желаний; но я теперь здесь, и никто обо мне ничего не знает. Если бы они знали, где я, то могли бы как-нибудь освободить меня. Но все в руках Господа, и я ничего сделать не могу.

– Послушай, – сказал ей Сейф-Эль Мулук, – идем со мной, мы можем бежать и отправиться, куда Господь понесет нас.

– Нет, это невозможно, – отвечала она. – Клянусь Аллахом, если бы мы убежали на целый год пути, то этот проклятый злодей вернул бы нас и убил бы.

– Я спрячусь где-нибудь, – сказал Сейф-Эль-Мулук, – и когда он будет проходить мимо, я брошусь на него и убью его мечом.

– Ты не убьешь его, – отвечала она, – не убив его души.

– А где же находится его душа?

Я много раз спрашивала его об этом, но он никак не хотел сказать мне этого. Но раз я так пристала к нему, что он рассердился на меня и крикнул:

– Что это ты беспрестанно расспрашиваешь меня о моей душе? Что тебе за дело до нее?

– О Гашим, – отвечала я, – ведь у меня, кроме тебя, никого нет на свете, и пока я жива, я буду покоить твою душу у себя на сердце, и если я не буду беречь твоей души, как зеницу своего ока, так как же мне и жить после этого? Когда я буду знать, где твоя душа, я и буду хранить ее.

– Когда я родился, – отвечал он мне на это, – то астрологи сказали мне, что душа моя погибнет от руки одного из царских сыновей. Поэтому я взял свою душу и положил ее в туловище воробья, а воробья положил в маленькую шкатулку, и эту шкатулку положил в другую шкатулку, а другую – в третью и таким образом я уложил ее в семь шкатулок и эти семь шкатулок спрятал в мраморный ящик, который спустил на дно морское, в такое место, где никогда никто из людей не бывает. Теперь я тебе все рассказал, но ты не должна никому говорить об этом, чтобы это осталось тайною между тобою и мною.

– Да кому же я могу рассказывать, – сказала я ему. – Ведь, кроме тебя, я никого не вижу. Клянусь Аллахом, душу свою ты так спрятал, что, конечно, никакой человек не доберется до нее. Ведь никто из людей никогда не достанет ее, как же астрологи могли предсказать невозможную вещь?

– Почем знать, – сказал он мне, – может быть, у кого-нибудь из людей будет на руке перстень Сулеймана, сына Давидова (мир над ними обоими!), и он, попав сюда, протянет руку над водой и скажет: «В силу этих имен, душа Такого-то, поднимись наверх!» Ящик всплывет, и он разобьет его, как разобьет и все шкатулки, вынет воробья и задушит его, и я умру.

– Царский сын этот я и есть, – отвечал ей Сейф-Эль-Мулук, – и перстень Сулеймана я ношу на пальце. Ну, вставай же и идем со мной на морской берег, чтобы посмотреть, правду он говорил или нет.

Они встали оба и пошли к морскому берегу. Долет-Катун осталась на берегу, а Сейф-Эль-Мулук вошел по пояс в воду и сказал:

– В силу имен и талисманов, вырезанных на перстне, и власти Сулеймана, пусть душа сына Синего царя, шайтана, всплывет наверх!

Море тотчас же вспенилось, и ящик всплыл наверх. Сейф-Эль-Мулук взял его и разбил об утес, затем разбил все шкатулки и вынул воробья. После этого они вернулись во дворец и сели на ложе, и вдруг поднялся страшный туман, и прилетело какое-то громадное существо.

– Пощади меня, царевич, не убивай, – сказало оно, – обрати меня лучше в своего раба, и я дам тебе возможность достигнуть твоих желаний.

– Шайтан явился! – крикнула Долет-Катун. – Убей скорее воробья! Если этот проклятый злодей войдет во дворец, он отнимет его у тебя и убьет и тебя, и меня.

Сейф-Эль-Мулук тотчас же задушил воробья, и шайтан упал на землю и умер, и после него осталась кучка пеплу.

– Мы избавились от проклятого злодея, – сказала Долет-Катун, – но что же мы будем делать теперь?

– Обратимся за помощью к Богу, – отвечал Сейф-Эль-Мулук, – и Господь (да святится имя Его!) устроит наше дело – поможет нам освободиться.

Он встал и пошел по дворцу, двери в котором были все из дерева алоэ и из сандала с золотыми и серебряными гвоздями, взял веревки, выплетенные из чистого шелку, и, сняв штук десять дверей, связал их веревками. Они вместе с Долет-Катун перенесли их на морской берег и, устроив настоящий плот, привязали его к берегу. Вернувшись во дворец, они перенесли на плот золотую и серебряную посуду, бриллианты и яхонты и все, что можно было перенести, и, сложив все на плот, вошли на него, уповая на Господа, всегда помогающего тому, кто надеется на Него. Они сделали себе два весла и, отвязав веревки, пустились в море. Так они плыли целых четыре месяца, пока у них не вышли все их съестные припасы и они не стали страдать от голода и не впали в тяжелое отчаяние. Они горячо просили Господа послать им какое-нибудь избавление. Во время их плавания Сейф-Эль-Мулук, ложась спать, клал обыкновенно Долет-Катун у себя за спиною, а когда перевертывался, то не снимал меча, лежавшего между ними. Однажды ночью случилось так, что Сейф-Эль-Мулук крепко спал, а Долет-Катун проснулась и увидала, что плот прибивает к берегу, к гавани, где стояли корабли. Долет-Катун увидела корабли и услыхала, что какой-то человек разговаривал с матросами; человек этот был старшим капитаном. Услыхав голос капитана, она поняла, что они приплыли в гавань какого-то города и были, следовательно, ближе от людского жилища. Она сильно обрадовалась и, разбудив Сейф-Эль-Мулука, сказала ему:

– Вставай и спроси у капитана, что это за город и что за гавань.

Сейф-Эль-Мулук весело вскочил и крикнул:

– О брат мой! Как зовут этот город, и что это за гавань, и кто тут царствует?

– Ах ты, врун! – отвечал ему капитан. – Ах ты, болван! Если бы ты не знал, что это за гавань, то каким же образом ты приплыл бы сюда?

– Я чужестранец, – отвечал ему Сейф-Эль-Мулук, – и плыл на корабле, который потерпел крушение и потонул со всеми бывшими на нем товарами; я же спасся на плоту и приплыл сюда. Я задал тебе вопрос, в котором нет ничего дерзкого.

– Город этот называется Эмареехом, – отвечал капитан, – а гавань зовут гаванью Кемин-Эль-Барейн.

Когда Долет-Катун услыхала этот ответ, то она страшно обрадовалась и вскричала:

– Слава тебе, Господи!

– Что такое? – спросил Сейф-Эль-Мулук.

– О Сейф-Эль-Мулук, – отвечала она, – радуйся, скоро все бедствия наши кончатся; ведь царь этого города – мой дядя, брат моего отца, и зовут его Алил-Мулуком. Спроси-ка у капитана, не Алил-Мулук ли султан этого города?

Сейф-Эль-Мулук спросил это у капитана, а тот рассердился на него и крикнул:

– Ведь ты говорил, что никогда в жизни не бывал здесь, что ты чужестранец… Так кто же сказал тебе, как зовут здешнего султана?

Долет-Катун была вне себя от радости, и, кроме того, она узнала капитана; его звали Моин-Эд-Дин, и он служил у ее отца: он ехал искать ее, когда она потерялась, но не мог найти и теперь продолжал свои поиски, с этой целью он прибыл теперь в город ее дяди.

Затем она сказала Сейф-Эль-Мулуку:

Скажи этому человеку так: «Послушай, капитан Моин-Эд-Дин, тебя зовет моя госпожа».

Он громко крикнул так, как она ему приказала, и капитан, услыхав его, страшно рассердился и отвечал:

– Ах ты, собака! Кто ты такой и почему ты меня знаешь? Подайте-ка мне, ребята, – прибавил он, обращаясь к матросам, – шест, чтобы мне было чем разбить голову этому нечестивцу.

Он, схватив шест, побежал к Сейф-Эль-Мулуку и увидал плот, а на плоту такую красавицу, что был совершенно поражен; вглядевшись попристальнее, он увидал, что это сидела Долет-Катун, прекрасная, как луна.

– Кто это с тобой? – вскричал он.

– Со мною девица по имени Долет-Катун, – отвечал Сейф-Эль-Мулук.

Капитан, услыхав этот ответ, упал в обморок. Он лишился чувств при одном ее имени и сознании, что это его госпожа и дочь его царя. Лишь только он очнулся, он тотчас же соскочил с плота и побежал в город, во дворец царя, и просил позволения войти к нему. Приближенный царя пошел к нему и доложил:

– Капитан Моин пришел к тебе с добрыми вестями.

Царь приказал впустить его, и капитан, войдя, поцеловал прах у ног его и сказал:

– О царь! Тебе остается только одарить меня за добрые вести, так как дочь твоего брата Долет-Катун прибыла в город. Она жива, здорова и находится на плоту вместе с молодым человеком, красивым, как ясный месяц.

Царь, услыхав о прибытии дочери своего брата, страшно обрадовался и одарил капитана богатой, почетной одеждой. Он тотчас же приказал убрать город в честь спасения дочери брата и послал за нею, чтобы ее привели к нему вместе с Сейф-Эль-Мулуком, и, поклонившись им, поздравил их с благополучным прибытием. Вслед за тем он послал к брату нарочного с известием, что дочь его нашлась и что она у него. Когда нарочный прибыл к нему, Тадж-Эль-Мулук, отец Долет-Катун, тотчас же собрался сам и собрал войска свои, и отправился к брату, где встретился с дочерью, и все были необыкновенно довольны и счастливы.

Тадж-Эль-Мулук пробыл у брата целую неделю, после чего он взял дочь и Сейф-Эль-Мулука, и все они отправились в Сарандиб, столицу царя, где Долет-Катун встретилась со своей матерью, и все очень радовались избавлению и задавали по этому поводу празднества и пиры на славу.

Царь почетно принял Сейф-Эль-Мулука и сказал ему:

– О Сейф-Эль-Мулук, ты сделал большое благодеяние моей дочери и мне, я не знаю, чем мне отблагодарить тебя. Наградить тебя за это может только один Господь Боги. Я желал бы уступить тебе свой престол, для того чтобы ты правил всей Индией, потому что я дарю тебе и свое царство, и трон, и богатство, и слуг.

Сейф-Эль-Мулук встал, и, поцеловав прах у ног его, поблагодарил его и сказал:

– О царь веков, я принимаю от тебя все, что ты даришь мне, и со своей стороны дарю все это обратно, потому что я, о царь веков, не желаю ни царства, ни престола, а желаю только, чтобы Господь (да святится имя Его!) помог мне достигнуть моей цели!

– Сокровища мои к твоим услугам, – сказал на это ему царь, – бери из них сколько тебе надо, не спрашивая меня, и Господь наградит тебя за то, что ты для меня сделал!

– Пошли Господь тебе силы, о царь! – отвечал ему Сейф-Эль-Мулук. – Не хочу я ни царства, ни богатства, пока не достигну своего желания. А теперь мне хотелось бы осмотреть город и проехаться по улицам и по рынкам.

Тадж-Эль-Мулук приказал привести ему хорошего коня, и ему привели чудную оседланную лошадь: они сели и поехали сначала на рынок, а потом по улицам города. Осматриваясь по сторонам, они увидали вдруг молодого человека, продававшего рубашку и кричавшего, что она стоит пятнадцать червонцев. Посмотрев на этого молодого человека, Сейф-Эль-Мулук нашел, что он походит на его брата Саэда; в действительности это и был сам Саэд, но так изменившийся от лишений и тяжелого пути, что его трудно было узнать. Сейф-Эль-Мулук обратился к своим провожатым и сказал им:

– Приведите ко мне этого молодого человека, я хочу порасспросить его.

Когда молодой человек были приведен к нему, то он сказал:

– Возьмите его и сведите в тот дворец, где я живу, и пусть он подождет, пока я не вернусь.

Провожатые же его вообразили, что он приказал им взять его и свести в тюрьму, объясняя так, что это, вероятно, бежавший от него мамелюк.

Они взяли Саэда, свели в тюрьму и, заковав, оставили там. Сейф-Эль-Мулук вернулся с прогулки, вошел во дворец и совершенно забыл брата своего Саэда, и никто не напомнил ему о нем. Таким образом Саэд сидел в тюрьме, и когда заключенных выводили на постройки и другие различные работы, то и Саэда тоже выводили с ними, и от работы он еще более покрывался грязью. В таком положении он прожил целый месяц, постоянно раздумывая о том, что с ним случилось, и спрашивая себя, за что его посадили в тюрьму.

А Сейф-Эль-Мулук все это время жил весело и забавлялся. Но все-таки, сидя однажды, он вспомнил о своем брате Саэде и спросил у мамелюков, прислуживавших ему:

– А где тот мамелюк, которого я намедни велел привести сюда?

– Да ведь ты приказал нами свести его в тюрьму, – отвечал мамелюк.

– Ничего подобного я вам не говорил. Я велел привести его во дворец.

Он тотчас же послал за Саэдом, и его привели закованного, но тотчас же сняли колодки и ввели к Сейф-Эль-Мулуку, который спросил у него:

– Скажи мне, молодой человек, откуда ты?

– Я из Египта и зовут меня Саэдом, сыном визиря Фариса.

Когда Сейф-Эль-Мулук услыхал этот ответ, он вскочил со своего места и, бросившись к Саэду, обнял его и от радости заплакал.

– О брать мой, Саэд, – сказал он, – слава Богу, что ты жив и что я встретился с тобой. Ведь я брат твой Сейф-Эль-Мулук, сын царя Азима.

Саэд, выслушав его, узнал его и, обрадовавшись, бросился обнимать, и они оба заплакали на удивление окружающим их лицам. Сейф-Эль-Мулук тотчас же распорядился, чтобы Саэда свели в баню. Его повели в баню, и по выходе оттуда одели в богатое платье, и снова привели к Сейф-Эль-Мулуку в комнату, а он посадил его рядом с собою. Царь Тадж-Эль-Мулук, услыхав об этой встрече, очень обрадовался и пришел к братьям, с которыми сел и стал разговаривать и расспрашивать, что было с молодым человеком.

– О брат мой, о Сейф-Эль-Мулук, – рассказывал Саэд, – когда корабль пошел ко дну и мамелюки пошли ко дну вместе с ним, я и еще несколько мамелюков попали на доску, и мы плавали на ней по морю целый месяц, после чего по милости Божией (да святится имя Его!) нас выбросило на остров. Мы вышли на берег, и так как были очень голодны, то тотчас же принялись есть плоды, снимая их с дерева. Утолив голод, мы и не заметили, что к нам подошли какие-то шайтаны, которые, схватив нас, сели к нам на плечи и крикнули:

– Ну, идите, теперь вы наши ослы.

– Ты кто такой и зачем сел на меня? – сказал я шайтану, ухватившему меня.

Услыхав мой вопрос, он обвил меня ногою вокруг шеи так крепко, что я чуть было не задохнулся, а другой ногой стал колотить по спине так, что у меня кости затрещали. Я упал ничком и от голода и жажды не имел силы подняться. Когда я упал, он понял, что я голоден, и, подняв меня за руку, привел к персиковому дереву, обсыпанному фруктами, и сказал, чтобы я поел их. Я наелся досыта и затем пошел дальше, но не прошел и нескольких шагов, как шайтан снова вскочил ко мне на спину. Я пошел тихо, то бежал, то прыгал, а шайтан, сидя у меня на плечах, хохотал и говорил:

– В жизни не видывал такого осла, как ты!

Случилось, что мы собрали несколько веток винограда и, сложив его в ямку, растоптали, так что яма эта сделалась целой лужей. Спустя некоторое время мы пришли к луже и увидали, что солнце нагрело виноградный сок так, что он перебродил и из него сделалось вино. После этого мы стали пить его и, охмелев, краснели и начинали петь и плясать, а шайтаны спрашивали у нас:

– Отчего это вы так краснеете и начинаете петь и плясать?

– Не спрашивайте нас об этом, – отвечали мы, – вам не зачем знать это.

– Нет, скажите нам, мы хотим знать, – говорили они.

– Это, – отвечали мы, – на нас действует так виноградный сок.

После этого они свели нас в долину, конца и края которой не было видно, и вся эта долина была покрыта виноградными лозами с громадными кистями зрелого винограда.

– Собирайте тут, – сказали они нам, и мы начали собирать, и наложили большую яму, и растоптали виноград ногами. Из сока вышло отличное вино.

– Чем же вы станете пить? – спросили мы у шайтанов.

– У нас были прежде, – отвечали они, – такие же ослы, как и вы, но мы их съели, а головы их остались, и потому мы можем пить из их черепов.

Мы подали им вино в черепах, и они напились допьяна и легли, а всех их было до двухсот шайтанов.

– Не довольно того, что мы возим их на себе, – сказали мы друг другу, – они еще и съедят нас. Власть и сила в руках Господа! Самое лучшее – напоить нам их допьяна и убить, а затем бежать отсюда.

Вследствие этого мы разбудили их и стали подносить им черепа с вином и поить их.

– Какое горькое вино, – сказали они нам.

– Отчего оно кажется вам горьким? – заметили мы. – Всякий, кто это сказал, непременно умрет сегодня же, если не выпьет вина десять раз.

Из страха смерти они стали пить до тех пор, пока не выпили всего вина и не опьянели совершенно. Мы стащили всех в одну кучу и кругом на них наложили сухих виноградных лоз, после этого подожгли этот валежник и отошли в сторону, чтобы посмотреть, что из этого будет. Только когда все уже сгорело и от шайтанов осталась лишь куча пеплу, мы подошли ближе.

Поблагодарив Господа за свое спасение, мы пошли к морскому берегу, чтобы уехать. Но я вместе с двумя мамелюками зашел сначала в густой лес, чтобы поесть, и вдруг увидал огромного роста человека с длинной бородой, длинными ушами и глазами, горевшими, как факелы. Он пас целое стадо овец, и с ним было несколько человек, точно таких же, как он. Увидав нас, он очень обрадовался.

– Добро пожаловать! – вскричал он. – Пойдемте ко мне в дом, я заколю для вас овцу, изжарю ее и угощу вас.

– А где же твой дом? – спросили мы.

– Неподалеку от этой горы, – отвечал он. – Идите по этой дороге, пока не увидите пещеры; в нее и входите, там уже много таких гостей, как и вы. Идите и сядьте, а я приготовлю для вас угощение.

Мы поверили ему и отправились по его указанию, и вошли в пещеру, но увидали, что все люди, бывшие там, слепы. Когда мы вошли к ним, то один из них проговорил: «Как мне тошно», а другой сказал: «И мне недужится».

– Что вы это говорите? – спросили мы. – Почему вам нездоровится?

– А вы кто такие?

– Мы гости, – отвечали мы.

– Что могло заставить вас броситься в руки этого злодея? – спросили они. – Власть и сила в руках Господа. Ведь это людоед, пожирающий людей; он ослепил нас, чтобы потом съесть!

– Как же этот людоед ослепил вас? – спросили мы.

– Вероятно, и вас он ослепит точно так же, – отвечали они.

– Но как же он ослепит нас?

Он принесет вам в чашках молока и скажет вам, что вы, верно, утомились от долгого пути, и потому возьмите это молоко и выпейте его. И лишь только вы выпьете его, как ослепнете, как и мы.

«Значит, спастись можно только уловкой», – подумал я и вырыл в земле ямку и сел над нею. Вскоре проклятый людоед пришел в пещеру и принес чашки с молоком. Он подал одну из чашек мне, а другие чашки подал мамелюкам, сказав:

– Вы пришли из пустынного места, возьмите вот это молоко и попейте его, пока я приготовлю вам жаркое.

Я взял чашку и, приложив ее к губам, вылил в яму, после чего закричал:

– Ай, я ничего не вижу! Ай, я ослеп!

И, закрыв глаза руками, я начал плакать и кричать, а он хохотал и говорил:

– Полно, не бойся!

Товарищи же мои выпили молоко и действительно ослепли. После этого проклятый встал, запер дверь и, подойдя ко мне, ощупал меня, но нашел, что я худ, затем он взял одного из мамелюков и очень обрадовался, увидав, что он довольно плотен. Он убил три овцы, содрал с них кожу и, взяв железные пруты, проколол ими овец и стал их жарить. Изжарив, он принес мяса моим двум товарищам, дал им поесть и сам ел с ними; потом он принес кожаную бутыль вина и выпил ее и, растянувшись на полу, захрапел.

«Теперь он спит, – подумал я, – и мне надо покончить с ним».

Я взял два железных прута и положил их в огонь. Когда они раскалились докрасна, я опоясался, встал и, взяв оба прута в руки, подошел к проклятому и всадил прутья ему в глаза, надавив их изо всей силы. Опасаясь за свою жизнь, он вскочил на ноги и, несмотря на свою слепоту, хотел схватить меня. Но я убежал от него в самый конец пещеры и сказал слепым, бывшим там:

– Что нами делать с этим проклятым?

– О Саэд, – сказал один из них, – поднимись к углублению, и там ты найдешь гладкий мечи; возьми его и приходи ко мне скорее, я скажу тебе, что делать.

Я поднялся к углублению, взял меч и вернулся к этому человеку, а он сказал мне:

– Этим мечом ударь его по бедрам, и он тотчас же умрет.

Я тотчас же побежал к проклятому, который со злости уже хотел убивать слепых, и ударил его по бедрам, отчего он разделился на две части.

– Если ты, человек, – закричал он, – решился убить меня, то ударь во второй раз.

Я уже замахнулся, чтобы ударить его во второй раз, но человек, научивший меня, крикнул:

– Не наноси второго удара, потому что он не умрет, а оживет от него и убьет нас.

Я послушался этого человека и не ударил его, и проклятый умер.

– Ну, теперь, – сказал человек, учивший меня всему, – открой пещеру и прежде всего выведи нас всех отсюда. Может быть, Господь поможет нам спастись.

– Теперь нам не грозит никакой беды, – возразил я ему, – и потому не лучше ли нам отдохнуть, заколоть барана, попить его вина, так как путь нам предстоит далекий.

И мы прожили в этой пещере два месяца, питаясь бараниной и плодами. После этого мы сидели однажды на морском берегу, и я увидал вдали корабль: мы стали махать и кричать. Но мореплаватели боялись людоеда, пожиравшего людей на этом острове, и не хотели подойти. Мы же, развязав наши чалмы, стали ими махать и продолжали кричать, и один из пассажиров, отличавшийся хорошим зрением, сказал:

– Знаете, господа, ведь это такие же люди, как и мы, а вовсе не людоеды. Я вижу совершенно ясно.

Они потихоньку стали подходить к нам, и когда убедились, что мы люди, то стали нам кланяться, и мы отвечали на их поклоны; мы сообщили им, что людоед убит, за что они очень благодарили нас. Мы запаслись на острове плодами, и сели на корабль, и шли с хорошим попутным ветром в продолжение трех дней. Но после этого подул противный ветер, небо потемнело, и не прошло часа, как корабль налетел на скалу, разбился и весь рассыпался. Господу угодно было послать мне доску, я сел на нее и плыл два дня. Ветер дул довольно сильный, и я, сидя на доске, греб ногами и, наконец, добрался до берега и вышел здесь, в городе. Я был тут один, чужой, и не знал, что мне делать; голод же и беспокойство терзали меня. Я спрятался, снял с себя рубашку и вышел на рынок, думая, что я продам ее и на эти деньги поддержу свое существование. И вот, брат мой, в то время как я предлагал купить мою рубашку, ты пришел и увидел меня, и приказал отправить меня во дворец, а меня отправили в тюрьму; ты обо мне забыл и вот только теперь вспомнил и велел привести к себе. Ну, вот теперь я рассказал тебе все, что со мною случилось, и благодарю Господа за нашу встречу.

Сейф-Эль-Мулук и Тадж-Эль-Мулук, отец Долет-Катун, выслушав историю Саэда, очень дивились. Тадж-Эль-Мулук отвел Сейф-Эль-Мулуку и брату его очень хорошее помещение, и Долет-Катун приходила к Сейф-Эль-Мулуку и беседовала с ними в благодарность за его хорошее к ней отношение.

– О царевна, – сказал ей однажды Саэд, – мне очень хотелось бы исполнить при твоей помощи его желание.

– Я употреблю все свои силы, – сказала она, – чтобы устроить его дело, если на то будет воля Господня. Развеселись, – прибавила она, глядя на Сейф-Эль-Мулука, – и приободрись.

Таково было положение Дел Сейф-Эль-Мулука и визиря его Саэда. А царевна Бедея-Эль-Джемаль в это время услыхала, что сестра ее Долет-Катун вернулась к отцу домой.

– Надо мне, – сказала она, – побывать у нее, поздравить ее и сделать ей какой-нибудь хорошенький подарок.

Она отправилась к сестре, и Долет-Катун, узнав о ее прибытии, вышла к ней навстречу, обняла ее и поцеловала в переносицу, а царевна Бедея-Эль-Джемаль поздравила ее с благополучным возвращением. Они сели разговаривать, и Бедея-Эль-Джемаль сказала Долет-Катун:

– Что было с тобою во время твоего отсутствия из дому?

– О сестра моя, – отвечала Долет-Катун, – не спрашивай меня об этом. Какие несчастья могут обрушиться на человека!

– Как так? – спросила Бедея-Эль-Джемаль.

– О сестра моя, – отвечала она, – я жила в высоком замке, у сына Синего царя.

И она рассказала ей свою историю с самого начала до конца и всю историю Сейф-Эль-Мулука, все, что случилось с ним во дворце, и несчастья, пережитые им до встречи с нею: как он убил сына Синего царя, связал двери и сделал плот и весла, и как они прибыли в город. Слушая ее, Бедея-Эль-Джемаль надивиться не могла.

– Клянусь Аллахом, – сказала Долет-Катун, – что история Сейф-Эль-Мулука – самая необыкновенная история, и мне хотелось бы рассказать ее тебе, о сестра моя, но только мне совестно.

– Чего же тебе совестно? – спросила ее Бедея-Эль-Джемаль. – Разве я не подруга и не сестра твоя, и точно не знаю, что ничего, кроме хорошего, ты мне не желаешь? Чего же тебе совеститься! Расскажи мне, что знаешь, не стыдись и ничего не скрывай от меня.

– Дело в том, – продолжала Долет-Катун, – что он видел твой портрет на плаще, который отец твой послал Сулейману, сыну Давида, да будет над ними обоими мир! Сулейман плаща не развертывал и послал его, как он был, в мешке Азиму, сыну Сафвана, царю египетскому, а царь Азим отдал его Сейф-Эль-Мулуку, тоже не развертывая. Сейф-Эль-Мулук, получив его, развернул и, увидав портрет, влюбился в него и вследствие этого отправился искать тебя, и ради тебя терпел все эти несчастья.

Бедея-Эль-Джемаль вспыхнула и сказала:

– Но ведь этого никогда быть не может! Разве люди могут вступать в союз с шайтанами?

А Долет-Катун продолжала описывать ей Сейф-Эль-Мулука и его красоту, и его душевные качества, и его умение ездить верхом; очень она хвалила его и в довершение прибавила:

– Ради Самого Бога (да святится имя Его!) и ради меня, о сестра моя, поговори с ним, хотя бы скажи только одно слово!

– Право, – отвечала ей Бедея-Эль-Джемаль, – я не хочу и слушать тебя и не желаю исполнить того, что ты говоришь.

Она делала вид, что не слушает ее и что любовь к прекрасному и благородному Сейф-Эль-Мулуку вовсе не проникла ей в сердце. А Долет-Катун продолжала ее умолять, и целовала ей ноги, и говорила:

– Молоком, которое мы вместе с тобою сосали, и печатью Сулеймана умоляю тебя, выслушай меня: ведь в замке еще я обязалась перед ним, что покажу ему твое лицо! Аллахом умоляю тебя хоть только показаться ему и посмотреть на него!

Она продолжала плакать, и умолять ее, и целовать ей руки и ноги, пока та не согласилась и не сказала:

– Для тебя только, один раз покажу я ему свое лицо.

Сердце Долет-Катун успокоилось. Она поцеловала ее руки и ноги и пошла в большой дворец, стоявший в саду, приказала рабыням убрать его, поставить золотое ложе и посуду для вина. После этого она отправилась к Сейф-Эль-Мулуку и Саэду, его визирю, сидевшим дома, и сообщила Сейф-Эль-Мулуку, что желание его скоро исполнится.

– Приходите вместе с братом в сад и, войдя во дворец, – продолжала она, – спрячьтесь так, чтобы никто из обитателей его не видал вас, пока мы с Бедеей-Эль-Джемаль не придем.

Вследствие этого Сейф-Эль-Мулук и Саэд отправились по указанию царевны и увидали там золотое ложе с подушками на нем и на столе мясные кушанья и вина. Они сели; Сейф-Эль-Мулук стал размышлять о своей возлюбленной, и сердце у него сжалось от любви и желаний, и он встал и начал ходить, пока не вышел из дворца. Брат его Саэд следовал за ним, но он сказал ему:

– О брат мой, сядь и не ходи за мною, пока я сам не вернусь к тебе.

Саэд сел, а Сейф-Эль-Мулук вышел в сад, отуманенный желанием и пылом страсти. Любовь взволновала его, и он прочел следующие стихи:

– О Бедея-Эль-Джамаль, нет никого ведь у меня, кроме тебя одной, и поэтому прояви сожаление к плененному тебе любовью жаркой.

Он заплакал и сказал еще другие стихи, и так продолжал то декламировать стихи, то плакать, пока Саэд, соскучившись ждать его, не вышел из дворца и не пошел искать но саду, где нашел его декламирующим стихи. Братья, встретившись, пошли погулять по саду и поесть плодов.

Что же касается до Долет-Катун, то она вошла с Эль-Джемаль во дворец, предварительно убранный евнухами и уставленный разной мебелью, для того чтобы на ней можно было сидеть. Бедея-Эль-Джемаль, увидав золотое ложе, села на него и стала смотреть в окошко, выходившее в сад. Евнухи принесли различные мясные кушанья, и Долет-Катун клала кусочки в рот своей гостьи, пока та не насытилась. После этого она приказала принести лакомства, и евнухи тотчас же исполнили ее приказание, и девушки, поев, вымыли руки. Долет-Катун приготовила вино и кубки, начала наполнять их и подавать Бедее-Эль-Джемаль, которая любовалась из окна фруктовыми деревьями и случайно увидала Сейф-Эль-Мулука, ходившего со своим визирем.

Увидав его, она несколько раз вздохнула. Затем, взглянув на Долет-Катун, она под влиянием вина спросила у нее:

– Скажи мне, сестра моя, кто этот молодой человек там в саду, такой печальный и унылый?

– Позволь ему прийти к нам, – сказала Долет-Катун, – для того чтобы мы могли посмотреть на него.

– Если ты можешь позвать его, то зови, – отвечала она.

Долет-Катун тотчас же стала звать его так:

– О царский сын! Приди к нам и покажи нам, как ты мил и привлекателен.

Сейф-Эль-Мулук, зная голос Долет-Катун, направился во дворец и, увидав Бедею-Эль-Джемаль, упал в обморок. Долет-Катун прыснула на него розовой водой, и он пришел в себя. После этого он встал и поцеловал прах у ног Бедеи-Эль-Джемаль, смутившейся при виде его красоты и привлекательности.

– Знай, царевна, – сказала ей Долет-Катун, – что это Сейф-Эль-Мулук, которому я обязана своим спасением, по милости Господа (да святится имя Его!), и который из-за тебя испытал всевозможные бедствия; поэтому я прошу тебя быть к нему благосклонной.

Бедея-Эль-Джемаль засмеялась и сказала:

– А кто мне поручится, что этот молодой человек исполнит свои обеты? Мужчины любить не умеют.

– О царевна, – отвечал Сейф-Эль-Мулук, – уверяю тебя, что я не способен на измену. Ведь не все одинаковы.

Он заплакал и продекламировал следующие стихи:

Он горько заплакал и продекламировал еще другие стихи и, закончив их, снова заплакал.

– О царский сын, – сказала ему на это Бедея-Эль-Джемаль, – право, я боюсь совершенно отдать себя в твои руки, не испытав ни твоей привязанности, ни твоей любви. Как часто в мужчинах оказывается более коварства, чем достоинств. Припомни, что даже Сулейман, сын Давида, взял Билькизуп любви, а когда увидал женщину красивее ее, то изменил ей.

– О око мое и душа моя, – отвечал ей на это Сейф-Эль-Мулук, – Господь создал не всех мужчин одинаковыми, и я, если на то будет воля Господа, исполню свой обет и умру у ног твоих. Ты увидишь, что я исполню все, что говорю, и Господь мне в этом поможет.

– Ну, сядь и успокойся, – сказала ему на это Бедея-Эль-Джемаль. – Поклянись мне твоей верой, дадим обет никогда не изменять друг другу, и да накажет Господь того, кто окажется неверным этому обету!

Выслушав все, Сейф-Эль-Мулук сел, и, взяв друг друга за руки, они поклялись, что никогда не предпочтут кого-либо друг другу. Они обнялись и заплакали от излишка счастья. После клятвы, данной друг другу, Сейф-Эль-Мулук встал, чтобы пройтись прогуляться, и Бедея-Эль-Джемаль тоже встала, чтобы пойти, и взяла с собой рабыню, которая несла еду и бутылку вина. Когда Бедея-Эль-Джемаль села, рабыня поставила перед нею еду и вино, но вскоре к ней подошел Сейф-Эль-Мулук, она приветливо встретила его, и они обнялись.

Но счастье их было не полно, так как Бедея-Эль-Джемаль не могла стать женой Сейф-Эль-Мулука без разрешения ее отца и бабушки. Поэтому, когда они поели и выпили, Бедея-Эль-Джемаль сказала Сейф-Эль-Мулуку:

– О сын царя! Тебе следует отправиться в сад Ирема в город Бабиль. Когда ты войдешь в сад Ирема, ты увидишь большую палату из красного атласа, подбитого зеленой шелковой материей. Войди в палату и соберись с духом. Ты увидишь там старуху на ложе из червонного золота, отделанном крупным жемчугом и бриллиантами. Войдя, ты вежливо поклонись ей, и посмотри на ложе, под которым ты увидишь туфли, затканные золотом и осыпанные драгоценными камнями. Возьми эти туфли, поцелуй их и приложи к своей голове, затем положи их себе под правую мышку и стань перед старухой, почтительно наклонив голову. Когда же она скажет тебе: откуда ты пришел, и как попал сюда, и кто тебе рассказал об этом саде, и зачем взяли туфли, ты молчи, пока не войдет рабыня и не начнет говорить с нею, которая станет склонять ее в твою пользу. Может быть, Господь расположит ее сердце к тебе, и она согласится исполнить твое желание.

Она позвала рабыню по имени Маринеха и сказала ей:

– Ради любви твоей ко мне исполни это поручение сегодня же, и не поленись. Если ты сделаешь все, как следует, то будешь свободна, кроме того, получишь хорошее вознаграждение, и я буду очень ценить тебя: только тебе я буду поверять свои тайны.

– О госпожа моя, – отвечала она, – о свет очей моих!

Скажи мне, что тебе надо для того, чтобы я могла тотчас же сделать все для тебя.

– Снеси этого человека на своих плечах в сад Ирема к моей бабушке, матери моего отца, введи его в ее палатку и позаботься о нем, и когда войдешь с ним в палатку и увидишь, что он взял туфли и целует их, а бабушка спрашивает его, откуда он, и как попал к ней, и зачем взял туфли, и что ему от нее нужно, ты поскорее подойди к ней и скажи: «О, госпожа моя, это я принесла его сюда; он – сын египетского царя, и это он убил сына Синего царя. Он освободил из высокого замка царевну Долет-Катун и в сохранности доставил ее к ее отцу. Я привела его сюда, для того чтобы он сообщил тебе о ней добрые вести, поэтому будь к нему благосклонна». После этого ты прибавь: «Аллахом умоляю тебя, скажи, разве этот молодой человек не красив?» И она ответит тебе: «Да, красив». А ты ей скажи: «Право, он замечательно честный и великодушный человек; он царь египетский и обладает всевозможными прекрасными качествами». Когда же она спросит тебя: «Что же надо?» – ты тотчас же отвечай: «Госпожа моя кланяется тебе и спрашивает у тебя: долго ли она будет еще сидеть в девушках и не выйдет замуж? Это ведь ей уж и надоело. Разве ты не намерена выдавать ее замуж и неужели не хочешь ее выдать, пока жива ты и жива ее мать?» А если она у тебя спросит: «Да как же нам выдать ее? Если она познакомилась с кем-нибудь и если ей кто-нибудь понравился, пусть она сообщит нам об этом, и мы похлопочем о ней». На это ты ей ответь: «Госпожа моя, внучка твоя велела тебе сказать, что вы хотели выдать ее за Сулеймана, и для этого на плаще нарисовали ее портрет. Но судьба устроила иначе: плащ этот он послал к царю египетскому, который отдал его сыну; тот, увидав портрет, влюбился в него и бросил свое государство, отца, мать и поехал, не взирая ни на что, отыскивать ее».

Рабыня взяла Сейф-Эль-Мулука и приказала ему закрыть глаза, что он и сделал; она полетела с ним в поднебесье; спустя некоторое время она сказала ему, чтобы он открыл глаза. Открыв глаза, он увидал сад – сад Ирема, и рабыня Маринеха приказала ему войти в палатку. Сейф-Эль-Мулук, призвав Господа на помощь, вошел и, осмотревшись, увидал сидевшую на ложе старуху, окруженную рабынями. Он почтительно и вежливо подошел к ней, взял туфли и поцеловал их, и сделал все, как приказывала ему Бедея-Эль-Джемаль. Старуха сказала ему:

– Кто ты такой, и откуда ты пришел, и из какой страны ты родом, и кто привел тебя, и зачем взял эти туфли и целуешь их, и разве ты высказывал мне свое желание, и я не выполняла его?

Тут вошла рабыня Маринеха, вежливо поклонилась ей и проговорила все, что Бедея-Эль-Джемаль ей приказала.

Старуха, выслушав все, закричала на нее и рассердилась.

– Точно между людьми и шайтанами может быть соглашение? – сказала она.

– Я подчинюсь тебе, – отвечал Сейф-Эль-Мулук, – буду твоим слугою, умру, любя тебя, сдержу свой обет, и ты увидишь мою правдивость и верность, и мое великодушие, если на то будет воля Аллаха!

Старуха задумалась, низко опустив голову, затем, подняв ее, сказала:

– О красивый юноша, так ты исполнишь свой обет?

– Клянусь тебе Тем, Кто создал мир и рассеял земли, – отвечал Сейф-Эль-Мулук, – что я исполню свое обещание!

– А я, – сказала старуха, – постараюсь похлопотать о тебе, если на то будет воля Аллаха. А теперь пойди в сад, поразвлекись и поешь плодов, подобных которым не существует в целом миpe, а я между тем пошлю к своему сыну, и когда он придет ко мне, я поговорю с ними о твоем желании, и все устроится хорошо, если на то будет воля Аллаха! Сын мой, конечно, не станет противоречить мне. Я выдам за тебя его дочь Бедею-Эль-Джемаль, и потому успокойся: она будет твоей женой.

Выслушав все, он поблагодарил и, поцеловав ей руки и ноги, отправился в сад. Старуха же приказала рабыне, чтобы она отыскала ее сына Нихала и привела его к ней.

Между тем Сейф-Эль-Мулук развлекался в саду, где пять шайтанов, подданных Синего царя, видели его.

– Что это за человек, – говорили они между собою, – и кто привел его сюда? Может быть, это он-то и убыл сына Синего царя? Не подойти ли нам к нему и не начать ли расспрашивать?

Они стали ловко подкрадываться, подошли к Сейф-Эль-Мулуку и сели около него.

– Однако, прекрасный молодой человек, – сказали они, – ловко же ты убил царя и освободил Долет-Катун! Он был негодный пес и украл ее, и если бы Господь не послал тебя к ней, она никогда не избавилась бы от него. Но как это тебе удалось убить его?

Сейф-Эль-Мулук посмотрел на них и отвечал:

– Я убил его посредством вот этого перстня, что ношу на пальце.

Из этого они увидали ясно, что сына царя убил он; вследствие этого двое из них схватили его за руки, двое за ноги, пятый шайтан зажал ему рот, чтобы он не закричал и чтобы приближенные царя, услыхав его крик, не пришли освободить его. Они полетели с ним и не останавливались, пока не принесли и не поставили его перед царем.

– Царь веков, – сказали они ему, – мы принесли тебе человека, убившего твоего сына.

– Где же он? – спросил царь.

– Он стоит перед тобою.

– Так это ты убил моего сына? – крикнул на него Синий царь. – Убил жизнь моего сердца, свет моих очей, убил напрасно, без всякой вины с его стороны!

– Да, я убил его, – отвечал ему Сейф-Эль-Мулук, – за его тиранство и несправедливость, так как он крал царских детей и переносил их к покинутому источнику в высокий замок, разлучал их с родными и мучил их. Я убил его посредством перстня, который ношу на пальце, и Господь предал душу его огню и мукам.

Синему царю было совершенно ясно, что перед ним стоял человек, убивший его сына, и поэтому он позвал своего визиря и сказал ему:

– Вот человек, убивший моего сына. Что советуешь ты мне сделать с ним? Убить ли мне его самым беспощадным образом или предать жестокой пытке? Что посоветуешь ты мне в настоящем случае?

– Отруби ему какой-нибудь из его членов, – отвечал ему визирь.

– Жестоко бей его ежедневно, – посоветовал ему другой царедворец.

– Переруби пополам, – сказал третий.

– Отруби все пальцы и сожги их.

– Распни его.

И каждый из царедворцев советовал что-нибудь.

Но у Синего царя был один эмир, весьма умный и опытный во всех житейских делах шайтан; он обратился к царю со следующими словами:

– О царь веков, позволь мне кое-что сказать тебе, а уж там ты сам рассудишь, послушаться моего совета или нет.

Он был его главным советником и старшим полководцем, и царь обыкновенно выслушивал его и действовал по его указаниям и никогда ни в чем не перечил. Эмир поднялся со своего места, поцеловал прах у ног царя и сказал:

– О царь, в этом деле я могу дать тебе совет. Ты можешь последовать ему, но не заставляй меня быть ответственным в нем.

– Выскажи мне свое мнение, – отвечал ему царь, – а за себя не бойся.

– О царь, – сказал эмир, – если ты не послушаешься меня, убьешь этого человека, то поступишь крайне несправедливо, так как он находится в твоей власти, под твоим кровом; он твой пленник, следовательно, он всегда будет у тебя под руками, и ты можешь делать с ним, что хочешь. Повремени же, о царь веков! Ведь этот человек был в саду Ирема и женится на Бедее-Эль-Джемаль, дочери царя Шахала, твои люди схватили его и принесли к тебе, а он не скрывался от тебя. Если ты убьешь его, то царь Нихал спросит у тебя отчета, будет очень недоволен и ради своей дочери двинется против тебя со своими войсками, и тебе не справиться с ним.

Царь послушался его совета и отдал приказ посадить Сейф-Эль-Мулука в тюрьму, что и было исполнено.

Мать Бедеи-Эль-Джемаль, встретившись с царем Нихалом, послала рабыню в сад за Сейф-Эль-Мулуком, но та не нашла его и, вернувшись, сказала, что в саду его нет. Спрошенные по этому поводу садовники отвечали, что видели его сидящим под деревом и что к нему подошли пять человек из людей Синего царя, и начали говорить с ним, потом схватили его, зажали ему рот и улетели с ним. Услыхав это, царица свету не взвидела и, в ярости вскочив на ноги, сказала царю:

– Что же это такое? Ты – царь, а люди Синего царя хватают в нашем саду наших гостей и в нашем присутствии уносят их!

Мать его точно так же стала говорить ему:

– Нет, уж это вовсе не годится, чтобы с нами так поступали.

– Матушка, – отвечал он, – ведь этот человек убил сына Синего царя, шайтана, и Господь отдал его ему в руки; как же могу я отправиться к нему и враждовать с ним из-за человека?

– Отправляйся к нему, – настаивала его мать, – и потребуй от него нашего гостя, и если он жив и будет тебе отдан, то возьми его и возвращайся обратно, а если они убили его, то схвати Синего царя живого, его детей, гарем и всех его приближенных, и всех приведи ко мне, для того чтобы я могла убить их своими собственными руками. Разрушь место его жительства. Если ты не сделаешь того, что я приказываю тебе, то я не буду считать тебя своим законным сыном.

Царь Нихал тотчас же приказал собраться своим войскам, и ради своей матери и ради любви и уважения к ней он исполнил ее желание.

Нихал вышел со своими войсками, и они шли, не останавливаясь, пока не пришли к Синему царю, и обе армии столкнулись. Синий царь был разбит, и победители схватили его детей, и больных, и малых, и его царедворцев и приближенных, связали их и привели к царю Нихалу.

– Синий царь, – сказал он побежденному, – где Сейф-Эль-Мулук – человек, бывший моим гостем?

– О Нихал! – отвечал ему Синий царь, – ты шайтан, и я шайтан, и из-за человека, убившего моего сына, ты делаешь такие вещи! Ведь он – убийца моего сына, жизненной искры моей души, а ты наделал столько бед и пролил кровь тысячи шайтанов!

– Перестань болтать, – сказал ему Нихал, – и если он жив, то приведи его, и я освобожу тебя и отпущу всех твоих детей; но если ты убил его, то я убью и тебя, и твоих детей.

– О царь, – возразил ему Синий царь, – неужели он тебе дороже моего сына?

– Сын твой, – отвечал ему Нихал, – был тираном, потому что он похищал детей у людей и царских дочерей, заключал их в высокий замок у Покинутого источника и бессовестно поступал с ними.

– Он у меня, – отвечал ему Синий царь, – но постарайся примирить его со мною.

Царь примирил их и, одарив почетными одеждами, написал мировую, заключенную между Синим царем и Сейф-Эль-Мулуком, предав забвению дело относительно убийства сына первого из них; после этого царь Нихал познакомился с Сейф-Эль-Мулуком и ласково обошелся с ним.

Через три дня Нихал взял Сейф-Эль-Мулука и увез его к своей матери, очень обрадовавшейся при виде его. Царь приходил в восторг от красоты и привлекательности молодого человека. Сейф-Эль-Мулук рассказал ему всю свою историю с начала до конца и передал, как он познакомился с Бедеей-Эль-Джемаль и что между ними было.

– О мать моя, – сказал Нихал, – раз ты выразила на это соглашение, то мне остается только повиноваться тебе, и поэтому возьми его, отправляйся с ним в Сарандиб и сыграйте там великолепную свадьбу, так как он – привлекательный молодой человек и из-за нее претерпел много бедствий.

Она вследствие этого отправилась со своими рабынями и явилась в сад матери Долет-Катун. Бедея увидалась с Сейф-Эль-Мулуком в палатке, и бабушка рассказала, как он попал к Синему царю и как чуть было не лишился жизни и заключен был в тюрьму. После этого царь Тадж-Эль-Мулук, отец Долет-Катун, собрал именитых людей своего государства и в присутствии их заключил брачное условие между Бедеей-Эль-Джемаль и Сейф-Эль-Мулуком. После совершения церемонии глашатаи кричали:

– Да будет он счастлив! Он заслужил это!

Голову Сейф-Эль-Мулука осыпали золотом и серебром, и по случаю свадьбы было подарено много почетных одежд и начались празднества.

– Прости меня, о царь, – сказал Сейф-Эль-Мулук Тадж-Эль-Мулуку, – но я хочу просить у тебя одной вещи, боюсь лишь, что ты мне откажешь.

– Клянусь Аллахом, – отвечал ему Тадж-Эль-Мулук, – что если бы ты попросил у меня моей души, то я не отказал бы тебе, вследствие добра, сделанного тобою.

– Я прошу тебя, – сказал Сейф-Эль-Мулук, – выдать дочь твою Долет-Катун за моего брата Саэда, для того чтобы мы оба могли быть твоими слугами.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал Тадж-Эль-Мулук.

Он снова собрал именитых людей и заключил брачное условие между своею дочерью Долет-Катун и Саэдом, и когда церемония была окончена и золото, и серебро рассыпано, царь приказал убрать город. После этого начались свадебные пиршества, и Сейф-Эль-Мулук сделался мужем Бедеи-Эль-Джемаль в ту же самую ночь, когда и Саэд сделался мужем Долет-Катун. Сейф-Эль-Мулук в продолжение сорока дней не выходил от своей жены.

Однажды она сказала ему:

– О царский сын, не раскаиваешься ли ты в чем-нибудь?

– Боже сохрани, – отвечал он. – Ведь я достиг своего желания, и в чем же я могу раскаиваться? Но мне хотелось бы уехать в Египет к отцу и матери и посмотреть, как они поживают.

Она тотчас же приказала своим слугам перенести его и Саэда в Египет, и Сейф-Эль-Мулук увидался со своим отцом и матерью, как увидался и Саэд, и они прожили с ними целую неделю. Затем оба они простились с родителями и уехали в город Сарандиб. После чего всякий раз, как они изъявляли желание повидаться с родными, они отправлялись к ним и возвращались. Таким образом Сейф-Эль-Мулук жил с Бедеей-Эль-Джемаль счастливо и хорошо, точно так же жил хорошо и Саэд с Долет-Катун, пока их не посетила разлучница со счастьем и друзьями. Слава совершенству никогда не умирающего Господа, Создателя всего живущего и не имеющего ни начала, ни конца!