Говорят, что царь правоверных, Гарун-Эр-Рашид, никак однажды ночью не мог заснуть и мучительно вертелся с боку на бок. Утомившись от бессонницы, он позвал к себе Месрура и сказал ему:

– О Месрур, выдумай что-нибудь, чтобы развлечь меня!

– Не хочешь ли, государь, – отвечал ему Месрур, – выйти в дворцовый сад и полюбоваться на цветы и на звезды, как они красиво разбросаны по небу и как луна отражается в воде?

– Нет, душа моя не лежит к этому, Месрур.

– У тебя, государь, имеется триста наложниц во дворце, и у каждой есть отдельное помещение. Прикажи всем им удалиться по своим комнатам и, не предупредив их, подойди посмотреть, как они живут.

– Нет, Месрур, – отвечал халиф, – дворец принадлежит мне, и наложницы тоже, но душа моя не лежит к такому развлечению.

– Ну, так прикажи, государь, явиться к тебе ученым и поэтам и начать ученый прекратив, декламировать стихи и рассказывать тебе различные истории.

– Душа моя не лежит к этому, – отвечал халиф.

– О государь, – продолжал Месрур, – прикажи пажам, собутыльникам и царедворцам явиться к тебе и развлечь тебя разговорами.

– Нет, Месрур, – отвечал халиф, – ничего и этого не хочу.

– В таком случае, – сказал Месрур, – сруби мне голову; может быть, после этого ты перестанешь скучать.

Эр-Рашид засмеялся и сказал ему:

– Пойди, посмотри, Месрур, нет ли за дверью кого-нибудь из придворных.

Месрур вышел и, тотчас же вернувшись, сказал:

– За дверью, государь, стоит Али, сын Мансура Смелого из Дамаска.

– Приведи его ко мне, – сказал халиф.

Месрур вышел и привел Ибн-Маисура, сказавшего:

– Мир тебе, царь правоверных!

Халиф ответил на его поклон и сказал ему:

– О Ибн-Мансур, расскажи мне что-нибудь.

– Прикажешь ли мне, царь правоверных, рассказать тебе что-либо, что я видел сам, или что слышал от других?

– Если ты видел что-нибудь необыкновенное, – отвечал царь правоверных, – то расскажи мне, так как слышат от других что-нибудь – далеко не то, что видеть самому.

– Ну, так слушай меня внимательно, о царь правоверных, – сказал Ибн-Мансур.

– Слушаю всем слухом, гляжу всеми глазами и внимаю всем пониманием, – отвечал Эр-Рашид.

Ибн-Мансур начал так:

– О царь правоверных, надо тебе сказать, что я ежегодно получаю пенсию от Магомета, сына Сулеймана Эль-Гашими, султана Эль-Башраха. Однажды я поехал к нему, как обыкновенно, в определенный срок, но нашел его собирающимся на охоту. Я поклонился ему, и он, ответив мне на поклон, сказал:

– О Ибн-Мансур, садись на коня и едем с нами на охоту.

– Государь, – отвечал я, – я плохой всадник, и потому оставь меня лучше дома и прикажи лучше своим царедворцам накормить и напоить меня.

Он отдал приказание, а сам уехал на охоту. Меня приняли очень хорошо и отлично угостили.

«Как это странно, – думал я, – что я так часто приезжал из Багдада в Эль-Башрах и вовсе не знаю города, а гулял только по дворцовым садам? Такого удобного случая осмотреть город, пожалуй, и не встретится еще. И поэтому я сейчас же встану и пойду погулять после такого сытного угощения».

Я надел свое лучшее платье и пошел в город. Как тебе известно, царь правоверных, в городе семьдесят улиц невообразимой длины. Я заблудился в переулочках, и мне ужасно захотелось пить. Продолжая подвигаться вперед, я увидал большую дверь с двумя медными кольцами и с занавеской из красного штофа. По обе стороны двери стояли скамьи, и над ними решетки, покрытые виноградником, украшавшим всю дверь. Я остановился посмотреть на дом, и в то время как я стоял, я услыхал печальный, заунывный голос, грустно напевавший следующие стихи:

За этим куплетом было еще пять куплетов, а я стоял и думал: «Если певица эта хороша собою, то красота, значит, идет рука об руку с чудным голосом».

Я подошел к двери и начал потихоньку приподнимать занавеску, и увидал девушку, прелестную, как луна в четырнадцатую ночь, с крутыми бровями, с тонкими алыми губками, ротиком, как печать Сулеймана, и с зубами, которые красотой своей могли бы свести с ума писателя и поэта. В ней соединялись все прелести, и она могла смутить и мужчин, и женщин. Я не мог наглядеться на нее и готов был сказать вместе с поэтом:

В то время как я смотрел, приподняв занавес, она взглянула и увидала, что я стою в дверях; вследствие чего она сказала своей рабыне:

– Посмотри, кто там у дверей.

Рабыня встала и, подойдя ко мне, сказала:

– О шейх, какой ты нескромный! Можно ли позволять себе такую дерзость!

– О госпожа моя, – отвечал я, – право, я не вижу дерзости в своем поступке.

– Неужели не дерзко, – вмешалась сама хозяйка, – заходить в дом, тебе не принадлежащий, и заглядывать в чужой гарем?

– О госпожа моя, – отвечал я, – у меня есть на то уважительная причина.

– А что это за причина? – спросила она.

– Я чужеземец, – отвечали я, – и захотел пить. Я почти умираю от жажды.

– Эту причину мы принимаем, – отвечала она и, позвав одну из своих рабынь, сказала – дай ему напиться из золотого кувшина.

Рабыня принесла кувшин, отделанный бриллиантами и жемчугом, наполненный водой с сильными мускусным запахом и прикрытый зеленой шелковой салфеткой. Я начал пить и пил долго, все время засматриваясь на девицу. Напившись, я отдал кувшин рабыне, но не трогался с места.

– Шейх, – сказала, наконец, хозяйка, – иди своей дорогой.

– О госпожа моя, – отвечал я, – я слишком встревожен.

– Чем? – спросила она.

– Превратностями судьбы, – отвечал я.

– Я согласна с тобой, – отвечала она: – судьбу не разгадаешь. Но почему заговорил ты о судьбе?

– Потому что я вспомнил хозяина этого дома, – отвечал я. – Когда-то он был моим большим приятелем.

– А как его звали? – спросила она.

– Магометом, сыном Али-ювелира; он был человек очень богатый. Остались ли после него дети?

– Да, – отвечала она, – у него осталась дочь по имени Будура; она получила в наследство все его богатства.

– Должно быть, ты его дочь? – спросил я.

– Да, – отвечала она и засмеялась. – Ну, шейх, – продолжала она, – ты заговорился слишком долго, и потому уходи.

– Приходится уходить, – отвечал я. – Но я вижу, что у тебя есть какое-то горе на душе; расскажи мне. Я, может быть, сумею помочь тебе.

– О шейх, – сказала она, – если ты принадлежишь к числу людей, умеющих хранить тайны, то я сообщу тебе нашу тайну. Скажи мне, кто ты такой, для того чтобы я могла знать, достоин ли ты выслушать тайну, так как поэт говорит:

– О госпожа моя, – сказал я ей на это, – если тебе угодно знать, кто я такой, то знай, что я Али, сын Мансура Смелого из Дамаска, собутыльника царя правоверных Га- рун-Эр-Рашида.

Услыхав мое имя, она сошла со своего стула и, поклонившись мне, сказала:

– Милости просим, о Ибн-Мансур. Теперь я расскажу тебе про себя, сообщу тебе свою тайну. Я несчастная влюбленная.

– О госпожа моя, – сказал я, – ты привлекательна и ничего дурного любить не можешь. Кого же ты любишь?

– Я люблю, – отвечала она, – Юбера, сына Омера-Эш-Шейбани, эмира Бени-Шейбана.

И она описала мне молодого человека, такого красивого, подобного которому не было в Эль-Башрахе.

– О госпожа моя, – сказал я ей, – виделись ли вы с ним или только переписывались?

– Виделись, – отвечала она, – но любили друг друга только на словах, так как он не исполнил предложенного мною условия.

– И что была за причина вашего разрыва? – спросил я.

– Вот какая была причина, – отвечала она. – Однажды я сидела, а рабыня моя причесывала мне волосы; причесав, она заплела их в косы, уложила и пришла в такой от меня восторг, что поцеловала меня в щеку; как раз в эту минуту он вошел в комнату и, увидав, что рабыня целует меня в щеку, тотчас повернулся в негодовании, с тем чтобы разойтись со мною, и сказал следующие стихи:

И со времени его разрыва со мной до настоящей минуты мы не получали от него ни письма, ни ответа.

– И что же ты желаешь? – спросил я.

– Я желаю через тебя послать ему письмо, – отвечала она, – и если ты принесешь мне от него ответ, то получишь пятьсот червонцев, а если ответа не принесешь, то получишь за свои труды награду в сто червонцев.

– Поступай, как считаешь нужным, – отвечал я.

– Слушаю и повинуюсь, – сказала она, и затем, позвав одну из своих рабынь, она приказала ей принести чернильницу и перо, и когда и то, и другое было принесено, она написала следующие стихи:

Она запечатала письмо и подала его мне; а я, взяв его, пошел в дом Юбера, сына Омера-Эш-Шейбани. Он был тоже на охоте, и в ожидании его я сел у входа. Вскоре он появился верхом на лошади, и при виде его, о царь правоверных, я был ошеломлен его красотой. Увидав меня у дверей дома, он соскочил с лошади и, подойдя ко мне, обнял и поклонился, и мне показалось, что я держу в своих обхятиях весь мир со всем его твореньем!.. После этого он свел меня в дом, и посадил на свое ложе, и приказал принести стол. Прислуга принесла стол из курасанского дерева, с золотыми ножками, уставленный всевозможными мясными блюдами, вареными и жареными.

– Протяни руку, – сказал мне Юбер, сын Омера, – и покушай нашего приготовленья.

– Клянусь Аллахом, – отвечал я, – я не прикоснусь к твоей еде до тех пор, пока ты не исполнишь моего желания.

– А какое твое желание? – спросил он.

Я подал ему письмо, и когда он прочел и понял его содержание, то разорвал его в клочья и бросил на пол, сказав:

– О Ибн-Мансур, какое бы желание ты ни имел, мы исполнили бы его, кроме желания, касающегося той, кто писал это письмо, так как этой особе я отвечать не намерен.

Я с негодованием вскочил, но он схватил меня за платье и проговорил:

– О Ибн-Мансур, я скажу тебе все, что она тебе говорила, хотя меня там и не было.

– Ну, что же она говорила мне? – спросил я.

Развез писавшая эти строки не сказала тебе, что если ты принесешь ей ответ, то получишь пятьсот червонцев, а если ответа не принесешь, то получишь сто червонцев за труды?

– Сказала, – отвечал я.

– Ну, садись со мной, – продолжал он, – ешь, пей и веселись, и получи пятьсот червонцев.

Я сел с ним ел, пил, веселился и занимал его приятными разговорами, и затем сказал:

– О господин мой, отчего нет у тебя в доме музыки?

– Это правда, что мы пили без музыки. Шеджерет-Эде-Дур! – крикнул он рабыню.

На этот зов ему отвечал из внутренних комнат женский голос, и молодая рабыня вышла, держа в руках индийскую лютню в шелковом чехле. Она села и, положив себе на колени лютню, сыграла двадцать одну песню и затем, начав снова с первой, прочла следующие стихи:

Не успела рабыня кончить этой песни, как хозяин громко воскликнул и упал в обморок, на что рабыня вскричала:

– Ну, не накажи тебя Господь, о шейх! Мы давно уже пьем без музыки, боясь за нашего хозяина, так как ему всегда делается дурно. Отправляйся в отведенную тебе комнату и спи там.

Я пошел в отведенную мне комнату и проспал там до утра, когда ко мне явился мальчик с пятистами червонцев в кошельке.

– Вот деньги, обещанные тебе хозяином, – сказал он, – но только не возвращайся к девице, пославшей тебя, и забудь это дело, как будто ты о нем ничего не слыхал и мы ничего не слыхали.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал я.

Я взял кошелек и ушел, но дорогою рассуждал так: «Ведь девушка ждет меня со вчерашнего дня. Клянусь Аллахом, мне следует вернуться к ней и передать ей о нашем разговоре. Если же я не вернусь к ней, то она будет презирать всех моих соотечественников».

Поразмыслив таким образом, я пошел к ней и застал ее дожидающейся меня в дверях.

– О Ибн-Мансур! – вскричала она, увидав меня, – ты ничего не сделал для меня!

– Кто тебе сказал?

– О Ибн-Мансур, – продолжала она, – я знаю гораздо больше. Я знаю, что когда ты подал ему письмо, то он разорвал его на мелкие клочки и бросил их, сказав тебе: «О, Ибн-Мансур, какое бы желание ты ни имел, мы исполнили бы его, кроме желания, касающегося той, кто писал это письмо, так как этой ocoбе я отвечать не намерен». Ты вскочил со своего места, но он удержал тебя за полу платья и сказал тебе: «О, Ибн-Мансур, садись со мною, так как на сегодня ты мой гость, ешь, пей и веселись, и получи пятьсот червонцев». Ты сел с ним за стол, ел, пил и веселился, и весь вечер занимал его разговорами, а рабыня пришла и спела такую-то песню, после чего он упал без чувств.

После этого, о царь правоверных, я спросил ее: «Разве ты была с нами?»

– О Ибн-Мансур, – отвечала она, – неужели тебе незнакомы слова поэта:

– Но, Ибн-Мансур, – продолжала она, – ночь и день не сменяется без того, чтобы не принести какой-нибудь перемены. О Господь, которому я молюсь! – прибавила она, подняв глаза к небу. – Как Ты вселил в меня любовь к Юберу, сыну Омера, так всели в него любовь ко мне и перенеси чувство из моего сердца в его сердце!

После этого она дала мне сто червонцев за труды; я, взяв их, пошел к султану Эль-Башраха, вернувшемуся уже с охоты и, получив от него пенсию, возвратился в Багдад.

На следующий год я снова отправился за получением пенсии в Эль-Башрах, и султан уплатил ее мне. Собравшись уж в обратный путь, я вспомнил о девице Будур и подумал, что мне следовало бы сходить к ней и узнать, что было между нею и ее возлюбленным. Подойдя к дому, я увидал, что перед ним все чисто выметено и прибрано, всюду стоит прислуга. Я подумал, что девушка, вероятно, умерла от безнадежной любви и кто-нибудь из эмиров поселился у нее в доме. Вследствие этого я, не входя в дом, отправился к Юберу, сыну Омера-Эш-Шейбани, и нашел скамьи перед его домом разрушенными, и у дверей не встретил никого из прислуги. Вероятно, он умер, подумал я, и, остановившись у дверей дома, я заплакал и в следующих стихах высказал свое горе:

В то время как я обращался к дому в этих стихах, о царь правоверных, ко мне вышел черный раб и сказал:

– Замолчи, шейх! Зачем ты обращаешься к этому дому с такими стихами?

– Это было жилище моего закадычного друга.

– Кого? – спросил он, – Юбера, сына Омера-Эш-Шейбани.

– Да что же с ним могло случиться? – продолжал он. – Слава Богу, он еще пользуется своим состоянием и богатством, но только Господь наказал его любовью к девице Будур, и он так страдает от этой любви, что походит на опрокинутый большой утес. Когда ему хочется есть, то он не спрашивает у прислуги есть, а когда его томит жажда, то он не просит пить.

– Спроси у него для меня позволения войти к нему.

– Что же, господин мой, – отвечал раб, – спрашивать позволения у человека, который ничего не понимает?

– Все равно, – сказал я, – мне надо повидаться с ним.

Раб вошел в дом и затем вернулся за мною. Я вошел к нему и увидал его, как опрокинутый утес, не понимающего ни слов, ни знаков.

На мои слова он ничего не отвечал, но кто-то из прислуги его сказал мне:

– О господин мой, если ты знаешь какие-нибудь стихи, то прочти ему, только громкими голосом, и тогда он приподнимется, и вследствие этого я прочел следующие стихи:

Услыхав эти стихи, он открыл глаза.

– Здравствуй, о Ибн-Мансур, – сказал он. – Я очень страдаю.

– О господин мой, – сказал я ему, – не могу ли я сделать чего-нибудь для твоего облегченья?

– Можешь, – отвечал он, – я желал бы написать ей письмо и послать его через тебя. Если ты принесешь мне от нее ответ, то получишь от меня тысячу червонцев, а если ответа не принесешь, то за труды свои получишь двести червонцев.

– Поступай, как знаешь, – отвечал я.

Он позвал рабыню и приказал ей принести чернильницу и бумаги. Она принесла и то, и другое, и он написал следующие стихи:

Я начал по-прежнему потихоньку поднимать занавес и увидал десять красивых полногрудых рабынь, сидевших вокруг девицы Будур, походившей на луну среди звезд или на солнце, не затемненное тучами. Будур, по-видимому, была совершенно весела и довольна. В то время как я смотрел на нее и любовался на ее красоту, она обернулась в мою сторону и увидала меня в дверях.

– Дружески приветствую тебя, о Ибн-Мансур! – сказала она мне. – Входи!

Я вошел и, поклонившись ей, подал письмо. Когда она прочла его и поняла содержание, она засмеялась и сказала:

– О Ибн-Мансур, поэт не солгал, сказав:

– Я напишу ответ, о Ибн-Мансур, – прибавила она, – для того чтобы он дал тебе обещанное.

– Да вознаградит тебя Господь! – отвечал я.

Она позвала рабыню и приказала принести чернильницу и бумагу. И когда ей подали и то, и другое, она написала резкие стихи.

– Клянусь Аллахом, о госпожа моя, – сказал я, – если он прочтет эти стихи, то, конечно, тотчас же умрет.

Я разорвал письмо и прибавил:

– Напиши ему что-нибудь другое.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечала она, но написала другие, еще более резкие стихи.

– О, госпожа моя, – сказал я ей, – клянусь Аллахом, что, прочитав эти стихи, он живым не останется.

– О Ибн-Мансур, мое негодование дошло до того, что иначе я с ним говорить не могу.

– Если бы ты сказала ему гораздо более того, то оно было бы понятно, – возразил я, – но великодушие заключается в прощении.

Услыхав это, она заплакала и написала ему другую записку… Клянусь Аллахом, о царь правоверных, что среди твоих придворных нет никого, кто сумел бы написать так. Она написала стихами:

Написав это письмо и запечатав его, она подала мне.

– Поистине, госпожа моя, – сказал я ей, – это письмо может излечить больного и напоить жаждущего.

Я взял письмо и пошел, но она вернула меня и прибавила:

– Скажи ему, о Ибн-Мансур: «Сегодня вечером она придет к тебе».

Я очень этому обрадовался и пошел с письмом к Юберу, сыну Омера, которого застал в тревожном ожидании. Взяв письмо, он развернул его и прочел. Поняв его содержание, он громко крикнул и упал в обморок.

– О Ибн-Мансур, – сказал он, придя в себя, – своей ли рукой она написала это письмо и касалась ли до него своими пальчиками?

– Разве, господин, мой, люди пишут ногами? – возразил я.

И клянусь Аллахом, о царь правоверных, не успел я проговорить этих слов, как шаги ее послышались в сенях, и она вошла в комнату. Увидав ее, он встал на ноги, точно никогда и болен не был, и крепко поцеловал ее. После этого он сел, но она продолжала стоять.

– О, госпожа моя, – сказал я ей, – почему ты не садишься?

– Я сяду, Ибн-Мансур, – отвечала она, – только на условии, заключенном между нами.

– А что это за условие? – спросил я.

– Разве можно знать тайны влюбленных? – отвечала она и, приложив губы к его уху, прошептала ему что-то.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал он и, встав, шепнул что-то одному из своих рабов, после чего раб удалился и вскоре вернулся в сопровождении кади и двух свидетелей.

Юбер встал, принес кошелек с сотней тысяч червонцев и обратился к кади с просьбой составить свадебный контракт с присутствующей тут девицей, приданое которой он представляет.

– Скажи, что ты согласна, – обратился к ней кади.

Она сказала, и брак был заключен, после чего молодая развязала кошелек и, достав из него горсть золота, дала кади и свидетелям. Остальное она отдала Юберу. После чего кади и свидетели ушли.

Я сидел с ними весь вечер и затем подумал: «Эти люди влюблены друг в друга и долгое время были в разлуке, поэтому мне надо уйти сейчас, лечь спать в какой-нибудь отдельной комнатке и оставить их с глазу на глаз».

Я встал, но молодая ухватила меня за полу платья и сказала:

– Что это ты выдумал?

Я сказал ей, что я рассудил.

– Полно, садись, – продолжала она: – когда мы пожелаем, чтобы ты ушел, мы скажем тебе.

Я просидел с ними до самого рассвета, когда она сказала мне:

– Иди, Ибн-Мансур, теперь к себе в комнату, которую мы тебе приготовили.

Я ушел и спал там до утра. Утром же ко мне пришел мальчик с тазом и рукомойником и подал мне мыться. После омовения я помолился и сел.

Вскоре явились из бани, бывшей тут же в доме, Юбер и жена его и стали расчесывать волосы. Я поздоровался с ними, поздравил их с браком и сказал Юберу:

– Хорошо то, что кончается хорошо.

– Ты говоришь правду, – отвечал он, – и стоишь хорошей награды.

Он позвал своего казначея и приказал принести кошелек с тремя тысячами червонцев. Когда деньги были принесены, Юбер обратился ко мне с такими словами:

– Сделай нам честь и прими это.

– Я не приму, – отвечал я, – до тех пор, пока ты не сообщишь мне, каким образом ее любовь перешла к тебе после такого положительного отвращения.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал он. – Ты, конечно, знаешь, что мы празднуем Новый год, когда народ катается по реке в лодках. Я тоже отправился с товарищами и увидал лодку, в которой сидело десять луноподобных рабынь, и посреди них сидела Будур, с лютней в руках. Она сыграла одиннадцать напевов и, вернувшись к первому, пропела следующие стихи:

А я сказал ей:

– Повтори-ка эти стихи.

Но она повторить не захотела, и потому я приказал гребцам бросать в нее апельсиновыми корками. Они стали бросать так сильно и так много, что чуть не опрокинули лодки. Она от нас ушла, и это было причиною перехода любви из ее сердца в мое.

– Вследствие этого я, – продолжал Ибн-Мансур, – поздравил их с браком, взял кошелек и отправился в Багдад.

Рассказ этот развлек халифа, и тоска перестала томить его.