Жил-был [188]в давнишние времена царь по имени Шах-Земан, у которого было очень много войска, и царедворцев, и телохранителей. Он жил на Калиданских островах, неподалеку от Персии, и был женат на четырех царских дочерях, и, кроме того, у него было шестьдесят наложниц. Но года у него уже были не молодые, и он не отличался бодростью, и во всю его жизнь у него не было сына: это его очень огорчало и тревожило, и, говоря с одним из своих визирей, он жаловался ему:

– Я боюсь, что после моей смерти царство мое погибнет, так как у меня нет наследника.

– Может быть, Господь, – отвечал визирь, – устроит все в свою пользу. Надейся на Бога, о царь, и, сделав омовения, прочти молитвы. Я советую тебе задать пир и пригласить на него бедных и неимущих, и угостить их, и просить помолиться Богу (да святится имя Его), чтобы Он благословил тебя сыном. Может быть, между бедняками найдется такая чистая душа, молитвы которой будут услышаны. После этого, вероятно, желание твое исполнится.

Царь согласился на этот совет, и жена его сделалась беременна и в урочный срок родила ему мальчика красивого, как ясный месяц на безоблачном небе, и царь назвал его Камараль-Земаном. Он ужасно радовался рождению сына, и город был убран в продолжение целой недели, барабаны били, а глашатаи громко возвещали о счастливом событии; кормилицы и няньки ухаживали за ним, и он рос, окруженный любовью и заботами до пятнадцатилетнего возраста.

Он был поразительно хорош и миловиден и отличался правильностью форм. Отец его до такой степени был к нему привязан, что ни ночью, ни днем не мог жить без него, и однажды обратился к одному из своих визирей с такими словами:

– О визирь, я боюсь за своего сына Камараль-Земана и желал бы при жизни своей женить его.

– Знай, о царь, – отвечал ему визирь, – его брак – вещь похвальная, и нет ничего дурного в твоем желании женить сына при жизни.

– Ну, так приведи сюда моего сына Камараль-Земана, – сказал царь.

Царевич пришел и скромно поклонился отцу до земли.

– О Камараль-Земан, – сказал ему отец, – знай, что я желаю женить тебя и при жизни порадоваться за тебя.

– Знай, отец мой, – отвечал царевич, – что жениться я не хочу, и никакой склонности к женщинам не имею, так как читал много книг об их болтливости, вероломстве и превращениях, совершаемых ими по злобе. Поэт говорит:

Прочитав эти стихи, он прибавил:

– О отец мой, я никогда не соглашусь на брак, хотя бы из-за этого мне пришлось испить чашу гибели.

Когда царь Шах-Земан услыхал эти слова своего сына, у него потемнело в глазах, и он сильно огорчился недостатком послушания со стороны своего сына Камараль-Земана, но он так любил его, что не повторил своих слов, чтобы не сердить его, а напротив того, был к нему внимателен и сердечно ласков.

Между тем Камараль-Земан с каждым днем становился красивее и миловиднее и изящнее в обращении. Царь Шах-Земан терпеливо выждал целый год, когда сын его приобрел и знания, и умение говорить и восхищал собою решительно всех. Лицо его было так красиво, что могло пристыдить ясный месяц, а статным и гибким станом своим он походил на ветвь восточной ивы или на тростник, а щеки его напоминали анемон, как и вся фигура напоминала ивовую ветвь. Они был изящен, как говорили поэты, описывая его:

По прошествии года отец призвал его и сказал:

– О, сын мой, внемли моим словам.

Камараль-Земан упал на колени перед отцом от страха и стыда и отвечал:

– О отец мой, разве я могу не слушать слов твоих. Раз Господь постановил повиноваться тебе и не противиться тебе?

– Ну, так знай, о сын мой, – продолжал царь Шах-Земан, – что я желаю женить тебя, порадоваться за тебя, пока я жив, и при жизни своей сделать тебя султаном над своими владениями.

Камараль-Земан, выслушав отца, повесил на некоторое время голову, а затем, подняв ее, он отвечал:

– О отец мой, я этого никогда не сделаю, хотя бы мне пришлось испить чашу погибели. Я знаю, что Господь повелевает мне повиноваться тебе, но умоляю тебя, не принуждай меня жениться и не думай, чтобы когда-нибудь в жизни я женился: так как я изучил как старые, так и новые книги и знаю, какие бедствия и несчастия бывают из-за женщин и из-за их бесконечных происков. Как хорошо говорит поэт:

Когда царь Шах-Земан услыхал такой ответ своего сына и понял стихи, он ничего не ответил ему от сильного огорчения, но по-прежнему сделался с ним ласков.

После ухода сына царь Шах-Земан призвал визиря и с глазу на глаз сказал ему:

– О визирь, скажи, что мне делать со своим сыном Камараль-Земаном? Я уже советовался с тобой, так как, прежде чем сделать его султаном, я хотел женить его, и по твоему совету я говорил с ним об этом, но он отказался повиноваться. Скажи же мне теперь, что мне делать?

– Я посоветовал бы тебе, о царь, – отвечал визирь, – подождать еще год, и когда ты пожелаешь говорить с ним о браке, то говорит не с глазу на глаз, а открыто в торжественный день при всех визирях, эмирах, сановниках к царедворцах и всех войсках. Когда все будут в сборе, то пошли за твоим сыном Камараль-Земаном и прикажи ему явиться к тебе; и когда он придет, то в присутствии всех эмиров, и визирей, и сановников государства, и всего храброго воинства ты предложи ему жениться; он смутится и не осмелится возразить тебе.

Выслушав визиря, царь Шах-Земан обрадовался, одобрил совет его и подарил ему богатую, почетную одежду.

Царь Шах-Земан терпеливо выждал еще целый год; сын его Камараль-Земан с каждым днем становился все красивее и привлекательнее и достигнул уже двадцатилетнего возраста. Господь даровал ему привлекательность: глаза его пронизывали взором своим, как острый меч; чело, как луна, сияло белизной, а черные волосы напоминали темную ночь. Царь Шах-Земан, слушая совета своего визиря, дождался торжественного дня, когда весь двор собрался к нему во дворец, и послал за своим сыном Камараль-Земаном, который, явившись к отцу, поцеловал прах у ног его три раза и, закинув назад руки, остановился перед ним.

– Знай, о сын мой, – сказал ему отец, – что я призвал тебя в присутствии всего двора и всех войск, для того чтобы отдать тебе приказ, и не вздумай воспротивиться тому, что я скажу тебе. Надо, чтобы ты женился, и женить тебя я желаю на дочери кого-нибудь из царей, и порадоваться за тебя при жизни.

Услыхав такое приказание отца, Камараль-Земан понурил голову чуть не до земли, и затем поднял глаза к отцу, и с юношеским задором и смелостью сказал:

– Что касается до меня, то я никогда не женюсь, хотя бы вследствие этого мне пришлось испить чашу погибели; про тебя же я могу сказать, что ты человек преклонных лет, но не большого ума. Разве ты не предлагали мне уже два раза жениться и я не отказался от этого предложения?

Затем Камараль-Земан сердито махнул руками, засучив рукава перед лицом отца.

Царь был поражен и сконфужен, так как все это случилось перед его царедворцами и храбрыми воинами; но затем энергия вернулась к нему, и он так крикнул на сына, что навел на него ужас, затем, позвав своих мамелюков, приказал схватить сына. Царевича схватили и, по приказанию царя, завязали ему назад руки и подвели к отцу. От страха и смущения он опустил голову, на лбу у него появился холодный пот, а царь вне себя кричал на него:

– Ах, ты, проклятый, нечистый выродок! Как смел ты ответить мне таким образом перед всем двором и войском? Еще тебя никто не наказывал. Неужели ты не понимаешь, что если бы так поступил даже кто-нибудь из простого народа, то был бы наказан смертью?

Он приказал мамелюкам развязать ему руки и посадить в заключение в одну из башен дворца. Вследствие этого фараш[189] тотчас же отправились в комнату башни, вымели и вымыли ее и поставили в ней кушетку для Камараль-Земана, на которую послали матрац и кожаную покрышку, положили ему подушку и поставили большой фонарь и свечку, так как в башне и днем было темно. Затем мамелюки привели в эту комнату царевича, а у двери посадили евнуха. Камараль-Земан, расстроенный и огорченный, лег на кушетку. Он порицал себя и раскаивался в своем недостойном поведении относительно отца, но раскаяние теперь ни к чему не приводило, и он вскричал:

– Будь они прокляты, эти женщины и невесты! Впрочем, мне следовало бы послушаться отца и жениться. Если бы я женился, то не пришлось бы сидеть в темнице!

Так рассуждал Камараль-Земан.

Что же касается до его отца, то он просидел на троне целый день до самого вечера, когда удалился с визирем, которому сказал:

– О визирь! ведь это ты виноват во всем, что случилось между мной и моим сыном, так как это ты дал такой совет. Что же посоветуешь ты мне теперь?

– О царь! – отвечал визирь. – Оставь твоего сына недели на две в тюрьме, потом позови его к себе и прикажи жениться, тогда он уже, наверное, не откажется.

Царь выслушал совет визиря и не мог спокойно заснуть в эту ночь: все тревожился о своем сыне, так как он очень сильно любил его, не имея других сыновей, кроме него. Царь Шах-Земан никогда не мог заснуть ночью, не положив руки под шею Камараль-Земана, и только тогда засыпал. Таким образом, он провел эту ночь в страшной тревоге и вертелся с боку на бок, точно лежал в аду на каменных угольях; ему было страшно тяжело, бессонница истомила его; глаза его были полны слез, и он повторял слова поэта:

А Камараль-Земан проводил время так: с наступлением ночи евнух поставил перед ним фонарь, зажег свечу, вставленную в подсвечники, после чего принес ужин. Поев немного, царевич снова стал раздумывать о том, как дурно поступил с отцом, царем Шах-Земаном, и говорил в душе: «Сын Адама зависит от своего языка, а язык может довести до беды». Он так бранил себя, что начал плакать, и страшно терзался и раскаивался, что ответил так отцу. Окончив еду, он попросил воды и тщательно отмыл от рук все, что пристало к ним съестного. Затем он сделал омовение, прочел вечерние молитвы и, сев на кушетку, прочел Коран. Исполнив все это, он лег на матрац, обтянутый атласом и набитый страусовыми перьями, затем, почувствовав желание спать, он снял верхнее платье и заснул в тонкой рубашке и голубом платке на голове, красивый, как полный месяц. Закрывшись шелковым покрывалом, он заснул с фонарем в ногах и со свечой в изголовье. Таким образом он проспал треть ночи, не подозревая, что ожидало его и что Господь, знающий все тайны, определил сделать с ним.

Башня эта была очень старая и давно уже заброшенная, в ней был римский ручеек, обитаемый ведьмой, из потомства проклятого Иблиса. Ведьму эту звали Меймунех. В то время как Камараль-Земан спал, она вышла из ручья, чтобы лететь к небесам, как вдруг увидала в башне свет, чего вообще никогда не бывало. Она давно жила в этом месте и подумала, что прежде никогда ничего подобного не бывало и что, вероятно, случилось что-либо необыкновенное. Она направилась к этому свету и увидала, что он выходил из комнаты в башне, у дверей которой спал евнух. Войдя в комнату, она увидала кушетку и спящего на ней человека с зажженной свечой в головах и зажженным фонарем в ногах, что ее немало удивило.

Ведьма стала тихо подходить, сложив свои крылья, и, остановившись у постели, приподняла покрывало с лица спящего и посмотрела на него. Целый час, стоя неподвижно, любовалась она на его красоту и привлекательность и нашла, что лицо его сияло прелестью лучше всякой свечи, глаза напоминали глаза газели своим черным цветом, щеки были яркого розового цвета, брови – дугою и пахло от него чудным запахом мускуса. При виде такой красоты Меймунех воздала хвалу Господу и вскричала:

– Слава Аллаху, лучшему из создателей!

Эта ведьма была из верующих. Глядя на лицо царевича, она восклицала: «Нет Бога, кроме Аллаха!..» – и при этом, не чувствуя зависти, желала походить лицом на этого красавца.

– Клянусь Аллахом, – говорила она в душе, – я не сделаю ему никакого зла, и не позволю никому сделать ему зло, и постараюсь избавить его от неприятности, потому что на его красоту можно только любоваться и восхвалять Господа, создавшего его! Но каким образом родные могли покинуть его в таком заброшенном месте! Если кто-нибудь из наших шайтанов завернет сюда, то, наверное, погубит его!

Ведьма наклонилась к нему и поцеловала его между бровями, после чего она опустила покрывало и прикрыла его.

Сделав это, она распустила крылья и полетела к небесам. Она поднималась с башни прямо и уже долетела до первого неба, как услыхала взмахи крыльев. Ведьма тотчас же полетела на эти звуки и, приблизившись, увидала, что это летел шайтан, по имени Дахнаш, вследствие чего она, как коршун, понеслась на него. Дахнаш, увидав ее, испугался, потому что узнал, что это Меймунех, дочь царя шайтанов. У него затряслось под жилками, и он взмолился ей, сказав:

– Величайшим именем и благороднейшим талисманом, вытисненным на печати Сулеймана, умоляю тебя быть ко мне милостивою и не сгубить меня!

Меймунех, услыхав эти мольбы Дахнаша, была тронута и сказала ему:

– Хотя ты просишь меня именем великим, но все-таки совсем отпустить тебя я не могу, пока ты не скажешь мне, откуда ты летишь.

– О госпожа моя, – отвечал он, – знай, что я лечу из далекого конца Китая и островов и расскажу тебе о чуде, которое мне пришлось видеть сегодня; и если ты найдешь, что я говорю правду, то дозволь мне продолжать мой путь и собственноручно напиши мне документ с удостоверением, что я твой освобожденный раб, так чтобы никто из шайтанов, ни из высших, ни из низших, ни из водяных, не задерживал меня.

– А что же ты видел сегодня ночью? – спросила его Меймунех. – Расскажи мне, но только не ври из желания избавиться от меня, потому что я, клянусь надписью, вырезанной на камне печати Сулеймана, сына Дауда (да будет мир над прахом их обоих), что если ты скажешь мне неправду, я собственными руками выщиплю тебе все перья и сдеру с тебя шкуру и переломаю все кости.

– Если в словах моих будет неправда, – отвечал ей на это шайтан, – то делай со мной, что хочешь, о госпожа моя. Сегодня ночью, – продолжал он, – я прилетел из внутренних островов Китайской области в государство царя Эль-Гаюра, монарха островов, морей и семи дворцов, и видел там дочь царя, которой нет на свете равной по красоте. Не знаю, как и описать ее тебе, так как язык отказывается от описания, но я укажу тебе только на некоторые из ее особенностей. Волосы ее темны, как ночь блужданий и разлуки, а лицо ее как день свиданья. Хорошо сказал поэт, описывая ее:

Нос у нее напоминает острец отточенного меча, а щеки как красный виноград или анемоны, уста что коралл и кармин и слаще всякого вина. Язык ее говорит разумно и не задерживает ответ. Грудь ее может привести в упоение всякого, кто увидит ее… Да прославится тот, кто создал такое совершенство! Руки ее круглы и белы, и как поэт сказал:

Другие достоинства ее я знать не могу, но видел чудные ножки, поддерживающие прелестное создание Творца, и я даже удивлялся, как такие маленькие ноги могут держать человека. О других качествах я умалчиваю, потому что словами их не опишешь и не дашь верного понятия.

– Отец этой царевны, – продолжал шайтан, – могущественный царь и смелый наездник, переправляющийся через моря и не знающий страха ни перед смертью, ни перед врагами, так как он суровый человек и страшный победитель. Зовут его царем Эль-Гаюром, и он царствует под островами и морями и семью дворцами. Они любил свою дочь, которую я описал тебе, до такой степени сильно, что собрал деньги со всех царей и выстроил ей семь дворцов, все из различных материалов. Один из хрусталя, другой из мрамора, третий из китайского чугуна, четвертый из оникса и других драгоценных камней, пятый из серебра, шестой из золота, а седьмой из бриллиантов. Он роскошно обставил всевозможными редкостями все эти семь дворцов, снабдил их серебряной и золотой посудой и приказал дочери жить известные сроки по нескольку лет в каждом дворце и затем переезжать из одного в другой. Ее зовут царевной Бадур. Когда красота ее сделалась известной и молва о ней разнеслась по всему свету, то все цари послали к отцу ее просить руки дочери, и отец стал говорить ей о замужестве, но это ей не понравилось, и она отвечала:

– Нет, отец, я не хочу выходить замуж, потому что я – княжна и царевна, царствующая над людьми, и не желаю, чтобы надо мной господствовал мужчина.

Чем более отказывалась она от брака, тем сильнее приставали к ней со сватовством. Все цари окрестных стран привозили отцу ее подарки и редкости, прося ее руки, и он много раз повторял ей их просьбы, но она не исполняла его желания, сердилась на него и говорила ему:

– Если ты будешь еще говорить мне о браке, то я возьму меч и, прислонив рукояткой к полу, приложу острием к груди, и опущусь на него, так чтобы конец вышел в спину, и таким образом убью себя.

Отец ее, услыхав эти слова, огорчился так, что у него потемнело в глазах, тем более что он действительно боялся, чтобы она не убила себя. Он тревожился и о ней, и о царях, просивших ее руки, и сказал ей:

– Если ты решилась не выходить замуж, то откажись от выходов из своего дворца.

Он провел ее в комнату и поручил одной из придворных женщин охранять ее, запретив ей жить в семи дворцах. Он сильно рассердился на нее, а царям разослал письма с уведомлением, что царевна несколько помешана и в продолжение года будет сидеть взаперти.

Шайтан Дахнаш, рассказав все это ведьме, прибавил:

– Я летаю к ней каждую ночь, и смотрю на нее, и любуюсь ее красотой, затем во время сна целую ее между бровями, но любовью своею я не оскорбляю ее, так как красота ее превосходит все, что можно себе представить. Умоляю тебя, о госпожа, отправься со мной и посмотри на ее красоту и привлекательность и на правильность ее очертаний, и потом, если ты захочешь наказать меня, то я в твоей власти.

Шайтан Дахнаш наклонил голову и сложил крылья. Но Меймунех, захохотав над ним и плюнув ему в лицо, сказала:

– Ну что стоит эта царевна, о которой ты рассказываешь? Не больше осколков сломанного горшка! Что бы ты сказал, если бы увидал моего любимца? Клянусь Аллахом, я думала, что ты мне расскажешь какую-нибудь удивительную историю. Ах ты, презренный! Я видела сегодня ночью молодого человека такой красоты, что ты окаменел бы, если бы увидал его во сне.

– А что же это за молодой человек? – спросил шайтан.

– Ну, так знай, о шайтан, – отвечала Меймунех, – что этот молодой человек пережил нечто похожее на то, что пережила твоя царевна. Его отец несколько раз приказывал ему жениться, но он отказывался, за что царь так разгневался на него, что посадил его в башню, где он теперь сидит, и сегодня, вылетая из дому, я увидала его.

– О госпожа моя, – отвечал Дахнаш, – покажи мне этого молодого человека, для того чтобы я мог судить, красивее ли он моей возлюбленной царевны Бадур или нет, так как я представить не могу себе ничего красивее ее.

– Лжешь, несчастный! – отвечала ведьма. – Самый презренный и проклятый из шайтанов, и я уверена, что красивее моего возлюбленного на свете ничего быть не может. Ты с ума сошел, сравнивая свою любимицу с моим!

– Аллахом умоляю тебя, о госпожа моя, – продолжала Дахнаш, – отправимся со мной посмотреть на мою возлюбленную, и затем мы с тобою вернемся и посмотрим на твоего.

– Пусть будет по-твоему, несчастный, – сказала Меймунех: – ты настоящий презренный дьявол, но только я отправлюсь с тобой, разве только под одним условием, что мы побьемся об заклад: если твоя любимица окажется красивее моего возлюбленного, то заклад выиграл ты, а если мой возлюбленный красивее твоей, то выиграла я.

– На это условие я охотно соглашаюсь, – отвечал шайтан, – отправляемся на острова.

– Место, где живет мой возлюбленный, – возразила Меймунех, – ближе: оно под нами, и потому спустимся сначала к нему, а потом я отправлюсь с тобой.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал Дахнаш.

Они спустились в башню, и Меймунех, поставив шайтана у ложа, протянула руку и приподняла покрывало с лица царевича, сына Шах-Земана, осветившего красотой своей все кругом. Меймунех посмотрела на него, и затем, повернувшись к Дахнашу, сказала ему:

– Посмотри, презренный, и не говори после этого глупости, потому что я, девушка, и то очарована им.

Шайтан смотрел некоторое время на царевича и затем, покачав головой, сказал:

– Клянусь Аллахом, о госпожа моя, я понимаю тебя, и могу только сказать, что трудно сравнивать мужчину с женщиной. Клянусь Аллахом, что твой возлюбленный из всех людей в мире более всех похож на мою красавицу, оба они могут служить образцами красоты.

При этих словах шайтана у ведьмы потемнело в глазах, и она ударила его крылом по голове так, что он чуть не умер от этого удара, и сказала ему:

– Клянусь этим светлым образом, что ты сейчас же отправишься и принесешь свою возлюбленную сюда, для того чтобы мы могли положить их рядом и посмотреть на них, пока они будут спать, и тогда нам будет ясно видно, кто из них красивее. Если ты сейчас же не исполнишь моего приказания, несчастный, то я сожгу тебя, бросив в тебя искру свою, изомну тебя и разорву на части, и разбросаю по пустыне для примера другим.

– О госпожа моя, – отвечал шайтан, – приказание твое будет исполнено, но я знаю, что моя возлюбленная красивее и миловиднее.

Шайтан тотчас же улетел, а Меймунех полетела вслед за ним, чтобы оберегать его, и, пробыв в отсутствии целый час, они вернулись с царевной, одетой в рубашку из венецианской материи, с двумя каймами, чудно вышитыми золотом.

Шайтан с ведьмой спустился с царевной и положил ее рядом с молодым человеком, и, открыв их лица, они увидали, как они похожи один на другого, точно близнецы или брат с сестрою, и как они оба соблазнительны. Дахнаш и Меймунех долго смотрели на них, и, наконец, шайтан сказал:

– А ведь моя-то любимица красивее.

– Ах ты, проклятый Дахнаш! Разве ты слеп? И не видишь настоящей красоты и миловидности? И правильности форм? Слушай, что я скажу о своем возлюбленном, и если ты действительно влюблен в эту царевну, то скажи о ней то же, что я скажу о своем возлюбленном.

Она несколько раз поцеловала Камараль-Земана и продекламировала ему похвальную оду. Дахнаш, выслушав оду, были очень доволен и пришел в восторг.

– Ты продекламировала эти стихи в честь твоего возлюбленного, потому что увлечена им, – сказал он. – Теперь я попробую продекламировать тоже что-нибудь очень хорошее.

Он подошел к своей возлюбленной царевне и, поцеловав ее между глаз, взглянул на ведьму и на свою любимицу, и продекламировал оду, не помня себя от восторга. Когда они кончили, Меймунех сказала ему:

Ты продекламировал отлично, о Дахнаш, но все-таки кто из них красивее?

– Моя возлюбленная Бадур, – отвечал он, – красивее твоего любимца.

– Лжешь, несчастный! – отвечала она. – Потому что мой любимец красивее твоей.

Они начали спорить, пока Меймунех не закричала на Дахнаша и погрозила наложить на него руки, но он стал униженно просить ее и мягким голосом сказал ей:

– Не отрицай истины и забудь то, что мы говорили, потому что мы оба говорили в пользу того, что нам нравилось. Поищем другого судью и подчинимся его мнению.

– Хорошо, – отвечала Меймунех.

Она топнула ногою об пол, и из-под него поднялся шайтан, слепой на один глаз, с больной, нечистой кожей, разрез глаз у него шел стоймя, а на голове было семь рогов, и четыре локона волос висели до самого пола.

На руках у него были когти как у льва, а ноги походили на ноги слона с ослиными копытами. Лишь только шайтан этот появился и увидал Меймунех, он поцеловал прах у ноге ее и, закинув руку за спину, сказал ей:

– Что тебе угодно, о госпожа моя, царская дочь?

– О Кашраш, – отвечала она, – я желаю, чтобы ты был судьей между мной и этим проклятым Дахнашем.

Она подробно рассказала ему, в чем дело, и, выслушав ее, Кашраш посмотрел на лицо молодого человека и царевны, которые во сне обнялись и лежали, так поражая своей красотой и сходством. Шайтан Кашраш долго смотрел на них и любовался, а затем, взглянув на Меймунех и Дахнаша, продекламировал стихи, а затем прибавил:

– Клянусь Аллахом, и тот, и другая одинаково хороши и удивительно похожи друг на друга, решить же, кто из них лучше, довольно трудно, так как они разных полов. Но решить этот вопрос я предложу вам вот каким образом: разбудите каждого из них без ведома другого, и тот, кто из них сильнее и скорее влюбится, может считаться менее красивым.

– Ты дал отличный совет, – сказала Меймунех, – и я вполне его одобряю.

– И я тоже одобряю его, – сказал Дахнаш.

Вслед за этим Дахнаш обратился в блоху и укусил Камараль-Земана в шею, в самом нежном месте; Камараль-Земан схватился рукой и почесал укушенное место и, повернувшись на другой бок, увидал, что подле него лежало что-то, и распространяло чудный запах, и было мягко как масло. Камараль-Земан очень этому удивился и тотчас же встал. Взглянув на особу, лежавшую подле него, он увидел, что это девушка, как драгоценная жемчужина или как ясное солнышко, еще с не вполне развившимися формами, но с высокой грудью и розовыми щечками. Когда Камараль-Земан увидал царевну Бадур, дочь царя Эль-Гаюра, и разглядел, как она хороша и привлекательна в рубашке из венецианской ткани, со скуфьей из золотой парчи и каменьев на голове, и с ожерельем из чудных брильянтов на шее, то он совершенно смутился и подумал: «То, что Господу угодно, то и должно случиться, а то, чего Ему не угодно, – не будет!»

Он повернул ее к себе и стал ее будить, но она не просыпалась, потому что шайтан крепко усыпил ее, хотя Камараль-Земан гладил ее и толкал, говоря:

– Проснись, возлюбленная, и посмотри на меня. Я Камараль-Земан.

Но она не проснулась и не повернула головы, и он целый час сидел и в недоуменье смотрел на нее и думал: «Если предположения мои справедливы, то это и есть та невеста, на которой отец хотел женить меня, и в продолжение трех лет я отказывался от этого, но теперь, с милостью Господа, я завтра же скажу отцу: жени меня на ней, и я дня не хочу ждать, а желаю поскорее обладать ею и наслаждаться ее красотой».

Он наклонился к царевне, чтобы поцеловать ее, что заставило Меймунех задрожать и смутиться, а шайтана Дахнаша чуть не подпрыгнуть от радости. Тогда Камараль-Земан наклонился к царевне, чтобы поцеловать ее, но, побоявшись Бога, отвернулся, подумав: «Мне лучше потерпеть, потому что отец мой, рассердившись на меня и заключив меня в эту башню, привел сюда эту невесту и приказал ей лечь спать подле меня и притвориться спящей, несмотря на мое старание разбудить ее, и сказал ей: «Что бы Камараль-Земан ни делал с тобой, расскажи мне». Может быть, даже отец тут спрятался где-нибудь и смотрит, что я буду делать, а утром станет упрекать меня и скажет: «Как же это ты говорил, что не хочешь жениться, а между тем целовал и обнимал эту девушку!» Так мне лучше воздержаться, чтобы не слушать упреков отца. Я не трону этой девушки и не буду смотреть на нее; но возьму только от нее что-нибудь в виде залога между нами и на память от нее, чтобы мы могли узнать друг друга».

Камараль-Земан поднял руку царевны и с мизинца у нее снял кольцо. Кольцо было очень дорогое, с чудными бриллиантами, а кругами были вырезаны следующие стихи:

Камараль-Земан снял кольцо с руки царевны, надел себе на мизинец, повернулся и уснул.

Ведьма Меймунех, увидав это, очень обрадовалась и сказала Дахнашу и Кашрашу:

– Видели вы, как мой возлюбленный Камараль-Земан отвернулся от царевны? Вот это вполне доказывает его превосходство. Хотя он и заметил царевну, и любовался ее красотой и миловидностью, но не обнял ее, а повернулся к ней спиной и заснул.

– Да, мы были свидетелями его благородного поведения, – отвечали шайтаны.

Меймунех обратилась в блоху и, забравшись под одежду царевны Бадур, любимицы Дахнаша, укусила ее, вследствие чего она открыла глаза, села и увидала спящего подле себя молодого человека, храпевшего во сне. У юноши щеки можно было сравнить с анемонами, глаза могли устыдить глаза гурии, а уста напоминали печать Сулеймана. Посмотрев на него, царевна почувствовала волнение любви и желаний и подумала: «Этот молодой человек мне совсем чужой, и я его не знаю, и зачем он лежит рядом со мной на одной и той же постели?»

Затем она внимательно посмотрела на него и не могла не заметить, как он изящен и привлекателен.

– Клянусь Аллахом, – проговорила она, – этот юноша красив, как ясный месяц, и сердце мое бьется от любви к нему, и миловидность его зажгла страсть в груди моей! Но как я им опозорена! Аллахом клянусь, что если бы я знала, что руки моей у отца просил этот юноша, я не отказала бы ему, и вышла бы за него, и наслаждалась бы его красотой!

Царевна Бадур прямо посмотрела в лицо Камараль-Земану и сказала ему:

– О господин мой! о возлюбленный сердца моего, свет очей моих, проснись от сна твоего!

И она начала толкать его, но Меймунех, не желая будить его, прикрыла лицо его крылом, так что он не проснулся. Царевна Бадур снова стала толкать его и сказала:

– Жизнью своею умоляю тебя, исполни мое желание и проснись. Встань, о господин мой, и не спи более!

Но Камараль-Земан ничего не отвечал ей и ни слова не говорил с ней, а продолжал храпеть. Царевна же Бадур продолжала:

– Неужели ты такой гордый при такой красоте, миловидности и привлекательности? Ведь если ты хорош собою, то ведь и я тоже хороша. Неужели тебе приказано выказывать мне отвращение? И неужели отец твой, противный старик, запретил тебе говорить со мной?

Камараль-Земан открыл глаза, вследствие чего ее любовь к нему еще более усилилась. Она смотрела на него, и вздыхала, и говорила:

– О господин мой, о возлюбленный мой, поговори со мной! О предмет моей страсти, отвечай мне! Скажи мне, как тебя зовут, потому что ты завладел моей душой.

Но Камараль-Земан спал и ничего не отвечал, а царевна Бадур толкала его, уговаривала и, взяв за руку, увидала у него на мизинце свое кольцо.

– Увы и увы! – с удивленьем и восторгом проговорила она, – ты мой возлюбленный и выказываешь мне отвращение, хотя сам же пришел ко мне, в то время как я спала. Но я не возьму от тебя своего кольца.

Она сняла с его пальца другое колечко и надела себе, после чего поцеловала его в уста и, обняв его, заснула рядом с ним.

Увидав это, Меймунех очень обрадовалась и сказала:

– Видел, проклятый Дахнаш, как возлюбленная твоя влюбилась в моего любимца? И как он гордо отвернулся от нее? Теперь не может быть и сомнения, что он красивее ее; но я охотно прощаю тебя.

Она написала ему отпускную и, взглянув на Кашраша, сказала ему:

– Отправляйся с ним и помоги ему перенести его возлюбленную на старое место, так как ночь проходит, и я не успею исполнить своего намеренья.

Дахнаш и Кашраш приблизились к царевне Бадур и, взяв ее, понесли ее обратно, уложили на постель, а в это время Меймунех стояла перед Камараль-Земаном и смотрела на него, спящего, и затем отправилась к себе.

С рассветом Камараль-Земан пробудился и, осмотревшись кругом, не нашел подле себя царевны.

– Что это значит? – прошептал он. – Кажется, отец хотел возбудить во мне желание жениться на той девушке, что была сейчас здесь, и потихоньку увел ее отсюда, для того чтобы усилить во мне желание.

Он позвал евнуха, спавшего около двери, и сказал ему:

– Вставай, несчастный!

Евнух вскочил, не в силах будучи очнуться, и принес ему таз и рукомойник. Камараль-Земан встал и, сделав омовение и прочитав утренние молитвы, опустился на свое ложе, продолжая молиться. Затем, взглянув на евнуха, стоявшего в ожидании приказания у двери, сказал ему:

– О Саваб! кто приходил сюда и увел от меня, в то время как я спал, девушку, лежавшую подле меня?

– Какую девушку, о господин мой? – спросил евнух.

– Девушку, которая спала тут сегодня ночью, – отвечал Камараль-Земан.

Евнух смутился от этих слов и отвечал:

– С тобой не было ни девушки и никого другого, да и как могла войти девушка, когда я спал у дверей и дверь была заперта? Клянусь Аллахом, господин мой, к тебе никто не входил.

– Ты лжешь, негодный раб! – вскричал Камараль-Земан. – Разве ты равен мне, что осмеливаешься обманывать меня и не хочешь сказать, куда делась девушка, что была тут ночью?

– Клянусь Аллахом, – в волнении отвечал евнух, – я не видал ни девушки, ни мужчины.

Камараль-Земан совершенно вышел из себя и крикнул:

– Так тебе, несчастный, приказали обмануть меня. Ну, так подойди ко мне!

Евнух подошел к нему, а Камараль-Земан ухватил его за шиворот, бросил на пол и, прижав коленкой, бил его и душил, пока он не лишился чувств. А после этого он привязал его на веревку и опустил вниз в ручей. Время же было зимнее и холодное. Окунув евнуха в воду, он вытащил его, поднял и затем опять опустил в воду, и повторил так несколько раз. Все это время евнух кричал и звал на помощь, а Камараль-Земан только отвечал:

– Клянусь Аллахом, несчастный, я не вытащу тебя из ручья до тех пор, пока ты не скажешь мне правды, куда девалась девушка, что была здесь.

– Вытащи меня из ручья, о господин мой, и я расскажу тебе всю правду.

Камараль-Земан вытащил его и поставил на ноги, дрожащего от холода и испуга. Он дрожал, как тростники во время сильного ветра, и зубы его стучали, а с одежды капала вода. Встав на ноги, он сказал:

– Позволь мне, господин мой, пойти снять платье, выжать его и развесить и надеть другое; затем я тотчас же вернусь к тебе и расскажу историю этой девицы.

– Клянусь Аллахом, несчастный раб! Ты не признался бы ни в чем, если бы не испугался смерти! Иди, сделай, что тебе надо, и вернись сюда скорее рассказать историю девицы.

Евнух, едва веря в свое спасение, побежал к царю Шах-Земану, у которого в это время был визирь, и они разговаривали с царем о Камараль-Земане.

– Всю эту ночь, – говорил царь, – я глаз не смыкал, думая и тревожась о сыне, что с ним случится что-нибудь нехорошее в этой старой башне.

– Ничего не бойся, – отвечал ему визирь, – что может с ним там случиться? Оставь его там на месяц, и он, наверное, укротится.

В то время как они таким образом разговаривали, к ним прибежал евнух в самом ужасном виде и сказал царю:

– О государь наш султан! Сын твой сошел с ума, и вот что он сделал со мной, сказав мне, что ночью у него была девица и потихоньку ушла, и потребовал, чтобы я ему рассказал ее историю. Но ведь я ничего не знаю об этой девице.

Царь Шах-Земан, услыхав о своем сыне, закричал:

– О сын мой! – И, страшно рассердившись на визиря за причину этого несчастья, сказал ему: – Иди и удостоверься в положении моего сына.

Визирь пошел, наступая от страха на полы своего платья, и вместе с евнухом вошел в башню. Солнце уже взошло, и визирь, войдя к Камараль-Земану, застал его сидящим на ложе, и, Сев подле него, он сказал ему:

– О господин наш, этот несчастный раб принес о тебе ужасное известие, сильно встревожившее и поразившее царя.

– Что же мог он сказать обо мне, что так встревожило отца? – спросил царевич.

– Он пришел к нам, – отвечал визирь, – в самом растерзанном виде и сообщил нам одну вещь… Сохрани тебя от этого, Господи!.. Он сказал такую ложь, которую не следует даже повторять. Да спасет Аллах твой разум и сохранит тебя от недостойного поступка.

– Что же этот несчастный раб сказал про меня? – спросил Кемараль-Земан.

– Он сообщил нам, – отвечал визирь, – что ты сошел с ума и сказал ему, что у тебя ночью была девица. Правда ли, что ты говорил это евнуху?

Услыхав это, Камараль-Земан пришел в неописанную ярость и сказал визирю:

– Я вижу ясно, что вы подучили евнуха поступать со мной так, как он поступил, и запретили ему рассказывать мне о девице, которая провела здесь ночь! Но ты, визирь, человек более разумный, чем евнух, скажи мне поэтому, куда девалась девушка, спавшая у меня на груди в эту ночь? Ведь это вы привели ее ко мне и положили подле меня, а утром, когда я проснулся, ее уже не оказалось. Скажи, где она?

– О государь мой Кемараль-Земан, – отвечал визирь, – да хранит тебя Аллах. Именем Аллаха уверяю тебя, что мы никого не посылали тебе ночью и что ты спал один, и дверь была заперта на замок, и евнух спал за нею, и никто не приходил к тебе. Образумься и не терзай себя более.

Кемараль-Земан пришел в негодование, услыхав это, и вскричал:

– Знай, визирь, что эта девица – моя возлюбленная и что красивее ее на свете никого нет.

Визирь удивился и спросил:

– Ты видел эту девицу своими собственными глазами во сне или наяву?

– Ах ты, несчастный старикашка! – вскричал царевич. – Не воображаешь ли ты, что я видел ее ушами? Нет, я видел ее глазами и наяву, и не спал ночью, любуясь на нее. Но вы приказали ей не отвечать мне, и она притворялась, что спит, и я уснул, а проснувшись, не нашел ее около себя.

– О государь мой, Камараль-Земан, – отвечал визирь, – может быть, ты видел все это во сне, а сны видел от какого-нибудь особенного кушанья, или же тобой овладел злой дух?

– Ах ты, несчастный старикашка, – вскричал Камараль-Земан, – с какой стати ты подшучиваешь надо мною?

Он вскочил и, подбежав к визирю, схватил его за бороду. Борода у визиря была длинная, и Камараль-Земан, дважды обернув ее на руку, дернул так, что визирь слетел на пол и боялся, что отдаст Богу душу. Камараль-Земан пинал визиря ногами, бил его по спине и по чему попало, так что готов был убить.

«Если раб-евнух, – подумал визирь, – спасся тем, что солгал этому юноше, то и мне следует спастись ложью, а иначе он убьет меня. Теперь я солгу и тем спасу свою жизнь. Он – сумасшедший, и в этом нет более никакого сомнения».

Визирь посмотрел на царевича и сказал ему:

– О господин мой! Не сердись на меня, так как отец твой поручил мне скрыть от тебя историю этой девицы; но теперь я ослабел от твоих побоев, так как я стар и слаб. Дай мне вздохнуть, для того чтобы я мог рассказать тебе о ней.

Царевич перестал бить его и сказал:

– Зачем же ты согласился рассказать мне о ней только после побоев? Ну, вставай, несчастный старикашка, и рассказывай мне ее историю.

– Так ты хочешь знать историю девицы с чудным личиком и изящными формами? – спросил визирь.

– Да, – сказал Камараль-Земан, – скажи мне, кто привел ее ко мне и положил ко мне на постель, и где она теперь, для того чтобы я мог пойти к ней. И если отец мой, царь Шах-Земан, сделал это для того, чтобы испытать меня, то скажи ему, что я готов жениться на этой девице. Он возбудил во мне любовь к ней, а потом разлучил ее со мной, только потому, что я не хотел жениться. Но ведь теперь я согласен жениться, повторяю, что я согласен жениться. И потому передай это отцу, визирь, и посоветуй ему женить меня на этой девице, так как другой я не хочу и сердце мое увлечено ею. Ну, так поспеши к моему отцу и скажи ему, чтобы он поспешил женить меня, и скорее вернись ко мне.

Визирь едва верил, что избавился от Камараль-Земана, и поскорее выбежал из башни и побежал к царю.

– О визирь, – сказал ему царь, – отчего это ты в таком смущении и точно перепуган?

– Я принес тебе известие, – отвечал визирь.

– Какое?

– Знай, что сын твой действительно сошел с ума, – продолжал визирь.

У царя при этих словах потемнело в глазах, и он сказал:

– О визирь, объясни мне, что свело его с ума?

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал визирь и рассказал царю все, что он знал и что делал его сын.

– Ну, так знай, – сказал на это царь, – что за известие о сумасшествии моего сына я отрублю тебе голову и лишу тебя своих милостей, ах, ты, злосчастнейший из визирей и подлейший из эмиров! Ведь я знаю, что ты виновник помешательства моего сына, так как ты дал мне отвратительный совет. Клянусь Аллахом, что если с сыном моим случится какое-нибудь несчастье, то я распну тебя.

Царь встал и, взяв с собою визиря, пошел в башню, где сидел Камараль-Земан; и когда они пришли к нему, то, увидав отца, он поспешно вскочил и поцеловал руку его, отступил на шаг и, наклонив голову и заложив назад руки, остановился перед ним. Постояв таким образом, он поднял голову и, глядя на отца со слезами на глазах, сказал следующие стихи:

Царь обнял своего сына Камараль-Земана, поцеловал его между глаз и посадил подле себя на кушетку. Затем, гневно посмотрев на визиря, он сказал ему:

– Ах ты, собака-визирь, зачем это ты говоришь о моем сыне подобные вещи и только пугаешь меня? О сын мой, – продолжал он, обращаясь к царевичу, – скажи нам, какой у нас сегодня день?

– Сегодня, отец мой, – отвечал царевич, – суббота, а завтра будет воскресенье, а послезавтра понедельник, а потом вторник, среда, четверг и затем пятница.

– О сын мой, – сказал ему царь, – молю Бога о твоем здоровье. А как называется по-арабски месяц, что идет теперь?

– Он называется, – отвечал царевич, – Зуль-Кедехом, а за ним пойдет Зуль-Геех и Магарам и так далее.

Царь остался доволен этим ответом и плюнул в лицо визирю, сказав ему:

– Ах ты, злобный старик, как же ты говорил, что сын мой Камараль-Земан сошел с ума, тогда как сошел с ума, должно быть, ты?

Визирь покачал головой и хотел заговорить, но подумал, что ему лучше подождать немного и посмотреть, что будет.

– О сын мой, – сказал тогда царь, – что же ты говорил евнуху и визирю о том, что ты спал с красивой девушкой в прошедшую ночь? И что это за девица, о которой ты упоминал?

Камараль-Земан засмеялся и отвечал ему:

– О отец мой, право, мне не до шуток; и потому не говори более, потому что я и без того раздражен тем, что ты со мной сделал. Знай, отец, что я согласен жениться, но только на том условии, что ты женишь меня на той девушке, что спала сегодня со мною, так как я убежден, что послал ее ко мне ты и заставил меня влюбиться в нее, и что утром ты послал за нею и взял ее от меня.

– Да сохранит тебя Аллах, о сын мой! – вскричал царь. – И да образумит он тебя! Что это за девушка, которую я, по твоему мнению, послал к тебе и к утру взял от тебя? Клянусь Аллахом, о сын мой, я не знаю об этом деле. Умоляю тебя, расскажи мне, что это такое? Не видел ли ты все это во сне после сытого ужина? Тем более что сегодня ты уснул после тревожно проведенного дня. Будь проклят и тот, кто посоветовал мне женить тебя! Я уверен, что все эти неприятности так расстроили тебя, что тебе во сне и приснилась красивая девица! Поверь, сын мой, что ты видел ее во сне.

– Не говори этого, – сказал ему Камараль-Земан, – а поклянись мне Аллахом, что ты ничего не знаешь об этой девушке и не знаешь, где она живет!

– Клянусь Аллахом, – отвечал царь, – что я ничего не знаю о той, о которой ты говоришь, и думаю, что ты видел ее во сне.

– Я предложу тебе вот какой вопрос, – сказал тогда царевич, – чтобы доказать тебе, что я видел все не во сне, а наяву. Скажи, пожалуйста, что ты ответишь человеку, который видел во сне, будто он воюет, а проснувшись, находит у себя в руках окровавленный меч?

– Позволь, сын мой, – отвечал отец, – ведь подобная вещь не может случиться.

– Ну, так теперь, – продолжал Камараль-Земан, – я расскажу тебе то, что случилось со мной. Около полуночи я пробудился ото сна и увидал, что подле меня спит девушка, очень похожая на меня. Я обнял ее и старался разбудить, а затем, сняв с ее руки кольцо, надел себе, а она потом сняла с моего пальца другое кольцо и надела себе. Я с боязнью смотрел на нее, думая, что ты прислал ее ко мне и, где-нибудь спрятавшись, наблюдаешь за мною. Я побоялся поцеловать ее в уста, воображая, что ты хотел соблазнить меня ею и заставить жениться. С рассветом я совсем проснулся и не нашел девушки подле себя, и все, что случилось между мною и евнухом и визирем, произошло вследствие этого. Чем же ты объяснишь факт появления кольца? Не будь этого кольца, я сам подумал бы, что видел все во сне, но кольцо вот тут у меня на мизинце. Посмотри, как оно хорошо.

Камараль-Земан подал кольцо отцу, который, повернув его, взглянул потом на сына и сказал:

– Поистине объяснить все можно только этим кольцом, и то, что случилось ночью с тобой и с этой девицей, дело весьма таинственное. Я не знаю, каким образом могла пройти к тебе эта особа, и во всем обвиняю визиря. Аллахом умоляю тебя, сын мой, потерпеть: вероятно, Господь избавит тебя от этого горя и пошлет тебе утешение, как говорит поэт:

Теперь я убедился, что ты не сумасшедший, но только один Господь может разъяснить это дело.

– Аллахом умоляю тебя, отец мой, – отвечал Камараль-Земан, – отыщи эту девушку, или я умру от горя.

Он с восторгом продекламировал следующие стихи:

– У меня недостает терпения ждать даже одного часа, – прибавил он.

– Сила и власть только в руках Аллаха! – всплеснув руками, вскричал царь. – В этом деле хитростью ничего не сделаешь!

Взяв за руку сына, он повел его во дворец, где Камараль-Земан слег в постель, а отец сел в изголовьях и, оплакивая сына, не отходил от него ни днем, ни ночью.

Наконец, визирь сказал царю:

– О царь веков, долго ли ты будешь сидеть взаперти и скрываться от войск с твоим сыном Камараль-Земаном? В отсутствие государя могут начаться беспорядки. Я советую тебе перевести своего сына в павильон, что стоит на морском берегу, и проводить время с сыном там, посвящая два дня в неделю управлению делами государства. В эти два дня к тебе могут являться со своими делами и сановники, и воины, и все, кому надо, а остальные дни в неделе ты можешь проводить с сыном, пока Господь не пошлет ему исцеление.

Царь, выслушав визиря, одобрил его слова и, боясь, чтобы в народе действительно не начались беспорядки, он тотчас же встал и отдал приказ перенести сына в павильон на морской берег. Окна из этого павильона выходили на море, пол были сделан из разноцветного мрамора, a стены из самых чудных цветов были украшены золотом и ультрамарином. Для Камараль-Земана положили ковры, увешали стены парчой и повесили занавеси, вышитые драгоценными каменьями. Камараль-Земан до такой степени страдал от любви, что побледнел, похудел и ослаб. Отец его сидел около него и постоянно горевал, а два дня в неделю к нему в этот павильон могли приходить и царедворцы, и воины, и все, кто имел до него надобность. В эти дни к нему являлся весь двор и обделывал все дела, а вечером он уже возвращался к больному сыну.

Так и жил Камараль-Земан.

Теперь расскажем, что делала в это время царевна Бадур, дочь царя Эль-Гаюра, государя островов и семи дворцов. Когда шайтан принес ее обратно и положил снова в постель, ночного времени оставалось не более трех часов. С рассветом она проснулась, села и осмотрелась кругом, но возлюбленного, лежавшего подле нее ночью, не оказалось. Она взволновалась и, обезумев, громко вскрикнула. Все ее рабыни и няньки проснулись и прибежали к ней, и главная из ее прислужниц сказала:

– Что с тобой, о госпожа моя?

– Ах ты, противная старуха, – отвечала царевна, – где чудный юноша, что спал в моих объятиях сегодня ночью? Говори, куда он делся?

При этих словах у стареющей няни потемнело в глазах, и, испугавшись за себя, она сказала:

– О царевна Бадур! Что значат эти обидные слова?

– Ах ты, противная, проклятая старуха! – закричала царевна. – Где мой возлюбленный, чудный юноша с прелестными лицом, черными глазами и соединяющимися бровями, что пробыл со мною чуть не до рассвета?

– Клянусь Аллахом, – отвечала старуха, – я не видала ни молодого человека и никого другого, и Аллахом умоляю тебя, царевна, не шутить таким образом, так как подобная шутка может быть услышана твоим отцом, и мы поплатимся жизнью.

– Говорю тебе, – отвечала царевна, – что ночью здесь был молодой человек чудной наружности.

– Господь да сохранит твой разум! – вскричала няня, – никого не было у тебя ночью.

Царевна Бадур взглянула на свою руку и увидала на своем пальце кольцо Камараль-Земана, а ее кольца не оказалось.

– Проклятая обманщица! – крикнула она на няню. – Не вздумаешь ли ты в самом деле уверять, что тут никого не было, и клясться мне?

– Клянусь Аллахом, – отвечала няня, – что я не лгала тебе и не клялась ложно.

Царевна Бадур страшно разозлилась и, выхватив меч, бросилась на няню и хотела ее убить, но евнух и рабыни закричали и, бросившись к отцу царевны, сообщили ему о ее состоянии.

Царь тотчас же пришел к дочери и сказал ей:

– О дочь моя, что это с тобой?

– Отец мой, – отвечала она, – где тот молодой человек, что спал подле меня сегодня ночью?

Разум покинул ее. и, озираясь по всем сторонам, она стала рвать на себе рубашку. Отец ее, увидав это, приказал евнухам и рабыням схватить ее. Царевну схватили и, надев на шею железный обруч с цепью, приковали ее к окну. После этого отцу ее и свет Божий стал не мил, так как он любил дочь, и положение ее огорчало его. Он созвал к себе ученых, астрологов и магов и сказал им:

– Кто бы ни вылечил дочь мою от ее настоящей болезни, я отдам тому ее в жены и в приданое дам половину своего царства; а тому, кому не удастся вылечить ее, я отрублю голову и вывешу ее над дверями дворца.

И таким образом он поступал, пока не отрубил сорока голов. Он обращался ко всем мудрецам, но все отказывались от лечения, зная, что поправить ее нельзя.

Болезнь ее приводила в недоумение ученых людей и даже мудрецов.

Царевна Бадур прожила в таком положении целых три года.

У нее был сводный брат, по имени Марзаван, бывший все это время в путешествии по различным странам. Он любил ее более, чем вообще любят братья, и, вернувшись, пошел к своей матери и спросил у нее о сестре своей, царевне Бадур.

– О мой сын, – отвечала она, – сестра твоя лишилась рассудка и вот уже три года, как находится в таком положении с железным обручем на шее, и ни один врач не может вылечить ее.

Услыхав это, Марзаван сказал:

– Мне надо сходить к ней, может быть, я открою причину ее болезни и помогу ей.

– Конечно, тебе следует побывать у нее, – отвечала мать, – но только подожди до завтрашнего дня, для того чтобы я выдумала какую-нибудь хитрость, чтобы провести тебя туда.

Она пошла во дворец царевны Бадур и, дав денег евнуху, сидевшему у дверей, сказала ему:

– Моя дочь воспитывалась вместе с царевной Бадур и теперь вышла замуж, но страшно тревожится о твоей госпоже. Поэтому я хочу просить тебя позволить моей дочери посетить царевну на весьма короткое время и затем уйти никем не замеченной.

– Это совершенно невозможно, – отвечал евнух, – разве только ночью, когда султан выйдет от царевны. Тогда, пожалуй, приходи с твоей дочерью.

Старуха поцеловала руку евнуха и отправилась домой, а в начале ночи она одела сына своего Марзавана в женское платье и провела его во дворец. Когда султан ушел от царевны, старуха подошла к евнуху.

– Проходите, – сказал он пришедшим, – только не засиживайтесь там долго.

Сын старухи Марзаван, войдя к царевне, увидал, в каком она находилась положении и, сняв с себя женское платье, поклонился ей, а затем зажег свечи.

Царевна Бадур, посмотрев на него, узнала его и сказала:

– О брат мой, ты так долго путешествовал, что, наверное, не слыхал о том, что здесь делалось.

– Это правда, – отвечал он, – но Господь дозволил мне благополучно вернуться домой, и я желал тотчас же опять пуститься в дальнейший путь, но остановило меня только известие, полученное о тебе. Я пришел к тебе в надежде, что узнаю причину твоего расстройства и буду в состоянии помочь тебе.

– О, брат мой, – отвечала она, – не воображаешь ли ты, что я сошла с ума?

Из этого Марзаван заключил, что она влюблена, и сказал ей:

– Расскажи мне свою историю и все, что случилось с тобой, и, может быть, Господь поможет мне облегчить тебя.

– О брат мой, – отвечала царевна Бадур, – ну, так выслушай мою историю. Вот в чем она заключается. Однажды ночью я пробудилась ото сна и, привстав, увидела около себя молодого человека неописанной красоты, подобного восточной иве или индийскому тростнику. Я думала, что отец мой приказал ему действовать таким образом и соблазнить меня своей красотой, потому что он хотел выдать меня замуж, но я отказалась. Я боялась поцеловать его, думая, что он расскажет об этом отцу. Проснувшись утром, я увидала у себя на пальце его кольцо вместо моего. Вот и вся моя история, и, о брат мой, с тех пор, как я видела его, я отдала ему свое сердце, лишилась сна и только плачу и декламирую стихи. Подумай, о брат мой, как можешь ты помочь моему горю?

Марзаван чуть не до земли опустил голову, обдумывая, что ему делать. Затем он поднялся и сказал ей:

– Все, что с тобой случилось, должно быть совершенно справедливо, но я не могу понять эту историю с молодым человеком. Обещаю тебе объездить разные страны и искать его. Может быть, через меня Господь все это устроит. Потерпи и успокойся.

Сказав это, он простился с нею и, еще раз посоветовав ей ждать терпеливо, ушел.

Вернувшись в дом матери, он переночевал и утром приготовился в путь. Таким образом, он переезжал из города в город, из страны в страну в продолжение целого месяца, когда он въехал в город Эт-Тарф, и стал говорить с народом, стараясь найти что-нибудь для царевны Бадур. Куда бы он ни появлялся, ему в каждом городе говорили, что царевна Бадур, дочь царя Эль-Гаюра, сошла с ума, и он прекратил расспросы, пока не приехал в Эт-Тарф, где ему сообщили, что Камарал-Земан, сын царя Шах-Земана, нездоров и страдает помешательством. Когда Марзаван услыхал эту историю, он стал расспрашивать, далеко ли до столицы, и кое-кто из горожан отвечал ему, что морем до Калиданских островов путешествие это можно сделать в месяц, а сухим путем в шесть месяцев.

Марзаван сел на корабль, отправлявшийся на Калиданские острова. Корабль был хороший и при попутном ветре дошел туда в месяц, но когда город был уже ясно виден и почти у самого берега, вдруг поднялся страшный ветер, сорвавший всю оснастку и переопрокинувший корабль со всеми пассажирами. Всякий стал спасаться, как может, а Марзавана волнами отнесло к тому самому месту берега, где находился павильон царевича. Судьбе угодно было, чтобы в то время около царевича находились визири и эмиры, и царь Шах-Земан сидел, положив голову сына своего к себе на грудь, и евнухи отмахивали от него мух. Камараль-Земал уже в продолжение двух дней ничего не ел и не пил и не говорил ни слова. Визирь, стоявший около его ног, у окна, взглянув, увидал Марзавана, уже выбившегося их сил, и, пожалев его, подошел к султану и, наклонив голову, сказал:

– Позволь мне спуститься вниз и отворить дверь на морской берег, чтобы спасти утопающего человека и превратить горе его в радость. Может быть, Господь за это избавит сына твоего от несчастья.

– Все, что случилось с моим сыном, – отвечал султан, – случилось из-за тебя, и очень может быть, что если ты спасешь этого утопающего, он принесет сыну моему облегчение. Но я клянусь Аллахом, что если этот утопающий увидит моего сына и затем, уйдя от нас, разоблачит нашу тайну, то я отрублю тебе голову, так как ты, визирь, виноват во всем, что с нами случилось. Ну, теперь поступай, как знаешь.

Визирь спустился вниз, отворил дверь, и вышел на берег, и спас Марзавана, уже близкого к смерти, протянув ему руку и ухватив его за волосы. Марзаван уже был без чувств и с закрытыми глазами. Визирь привел его в чувство, снял с него мокрую одежду, надел сухую и, надев ему новую чалму, сказал:

– Знай, что я спас тебя от смерти, смотри, ты не сделайся причиной моей гибели.

– Как так? – спросил Марзаван.

– Теперь, – отвечал визирь, – тебе придется появиться между эмирами и визирями, безмолвствующими при Камараль-Земане, сыне султана.

Марзаван уже слышал об этом Камараль-Земане, но тем не менее спросил:

– А кто этот Камараль-Земан?

– Сын султана Шах-Земана, – отвечал визирь, – он болен и лежит в постели, не зная ни днем, ни ночью покоя. Он уже так слаб, что едва жив. Днем он горит, а ночью терзается, и мы не надеемся, что он останется жив. Не гляди на него и смотри только вниз, а иначе мы с тобой погибнем оба.

– Аллахом умоляю тебя, – сказал Марзаван, – расскажи мне все, что ты знаешь об этом юноше и по какой причине впал он в такое состоянье?

– Причины я не знаю, – отвечал визирь, – разве только то, что три года тому назад отец его потребовал, чтобы он женился, и он отказался. Утром он проснулся и стал уверять нас, что подле него спала девушка удивительной красоты, с пальца которой он снял кольцо и надел себе на мизинец, а ей надел свое, и таинственность этого дела мы понять не можем. Аллахом умоляю тебя, сын мой, идем со мною в павильон, но не смотри на сына царя. После же этого отправляйся своим путем, потому что сердце султана ожесточено против меня.

– Клянусь Аллахом! – подумал Марзаван. – Это именно то, чего я ищу!

Он пошел вслед за визирем в павильон, где визирь сел у ног Камараль-Земана. Что же касается до Марзавана, то он подошел и, остановившись перед Камараль-Земаном, стал смотреть на него, вследствие чего визирь обмер от страха и, взглянув на Марзавана, стал ему делать знаки, на которые тот и внимания не обращал. Он продолжал смотреть на Камараль-Земана и, зная, что это именно и есть то лицо, которое он искал, сказал:

– Да прославится тот, кто создал его столь похожим на нее и с такими же щеками, как у нее!

Камараль-Земан открыл глаза и стал прислушиваться, а Марзаван, увидав это, продекламировал следующие стихи:

Слова этого стихотворения, прочитанного Марзаваном, подействовали на сердце Камараль-Земана как прохлада и здоровье, и он сделал рукою знак султану, как бы говоря: оставь при мне этого молодого человека. Султан, поняв желание Камараль-Земана, после того как он обозлился на Марзавана и решил отрубить ему голову, страшно обрадовался. Встав, он посадил Марзавана рядом с сыном и, ласково обратившись к нему, сказал:

– Откуда ты?

– С островов, из владения царя Эль-Гаюра, государя островов, морей и семи дворцов.

– Может быть, тебе как-нибудь удастся поправить сына моего Камараль-Земана, – продолжал царь.

Марзаван наклонился к царевичу и на ухо сказал ему:

– Крепись и развеселись, но не спрашивай о положении той, из-за которой ты дошел до своего настоящего состояния. Ты скрыл свою любовь и заболел, а она высказала свои чувства и лишилась рассудка, и находится теперь в заключении с железным кольцом на шее. Но с помощью Аллаха я принесу обоим вами исцеление.

Камараль-Земан, услыхав эти слова, почувствовал, что он оживает, и знаком показал своему отцу, чтобы он приподнял его и посадил. Обрадованный царь посадил его. После этого он отпустил всех визирей и эмиров и приказал шафраном накурить в павильоне и убрать город.

– Клянусь Аллахом, сын мой, – сказал он Марзавану, – случай этот удивителен.

Он необыкновенно милостиво относился к нему и предложил ему поесть, и когда кушанья были поданы, то и Камараль-Земан поел с ним. Марзаван на ночь остался с царевичем, и царь остался тоже с ними, не помня себя от радости, видя, что сыну лучше.

На следующее утро Марзаван начал рассказывать свою историю Камараль-Земану таким образом:

– Знай, что я знаю ту, с которой ты провел ночь; зовут ее царевной Бадур, она – дочь царя Эль-Гаюра.

Он передал ему все, что случилось с царевной Бадур, с самого начала до конца, и как она влюбилась в него.

– И все, что было между тобою и отцом, – сказал он, – случилось тоже между ее отцом и ею, ты, без сомнения, ее возлюбленный, как она – твоя возлюбленная, поэтому укрепись, так как я свезу тебя к ней и соединю вас, и поступлю, как говорит поэт:

В то время как Камараль-Земан ел и пил, он продолжал уговаривать его, и больному стало гораздо от этого легче. Он болтал с ним, декламировал ему стихи и заставил его сходить в баню, вследствие чего царь приказал убрать город, даровал различные милости: почетные одежды, роздал подаяние и освободил заключенных в темнице.

– Знай, – сказал Марзаван царевичу, – что я приехал сюда не от царевны Бадур, но по ее делу: я задался целью избавить ее от ее страданий, и нам остается только изобрести какое-нибудь средство отправиться к ней, но ведь отец твой не может выносить мысли о разлуке с тобой. Ты завтра же спроси у отца позволенья поехать поохотиться в пустыне и возьми с собою мешка два, набитых червонцами, садись на коня и веди за собой запасную лошадь. Я сделаю точно так же. Отцу своему ты скажи, что желаешь позабавиться и поохотиться в открытой местности, где и переночуешь, и проси не тревожиться о себе.

Камараль-Земан с радостью выслушал Марзавана и тотчас же отправился к отцу просить его позволения поохотиться, и сказал отцу так, как научил его Марзаван. Отец дал ему позволение, но сказал:

– Смотри, более одной ночи не оставайся, и назавтра будь дома, так как ты знаешь, что без тебя мне жизнь не мила, и я не верю, что ты совсем поправился после своей болезни.

Затем царь Земан прочел следующие стихи:

Сказав это, он снарядил царевича и Марзавана, отдав приказ, чтобы им приготовили шесть лошадей и верблюда для перевозки мешков с деньгами и другого верблюда для перевозки воды и съестного, а Камараль-Земан запретил кому-либо из прислуги отправиться с ним. Таким образом, отец простился с ним и, прижав его к груди своей, сказал:

– Аллахом прошу тебя не уезжать от меня более чем на одну ночь, потому что и в одну ночь я глаз не сомкну.

Камараль-Земан и Марзаван сели на коней и, взяв с собой верблюдов с деньгами, водой и припасами, поехали в пустыню, и ехали, не останавливаясь, до вечера; остановившись, они поели, покормили скот и отдохнули немного. После этого они снова сели на коней и продолжали. Ехали таким образом в течение трех суток, а на четвертый день выехали на большую дорогу около лесочка, где они и остановились. Марзаван взял одну из лошадей и одного верблюда, заколол их, разрезал мясо и кости разбросал, а штаны и платье Камараль-Земана вымазал в крови и разорвал, после чего они сели закусить. На вопрос Камараль-Земана, зачем это он сделал, Марзаван отвечал:

– Знай, что отец твой, царь Шах-Земан, напрасно прождав тебя следующий после первой ночи день, сядет на коня и поедет по нашим следам, пока не дойдет до того места, где увидит кровь и твою разорванную одежду, и придет к тому заключению, что несчастье с тобою случилось от нападения разбойников, которыми кишат большие дороги, или от хищных зверей; вследствие чего он откажется от надежды видеть тебя и вернется в город, а мы вследствие этой уловки достигнем нашего желания.

– Отлично выдумал, – отвечал ему Камараль-Земан. Они продолжали путь свой и день, и ночь, но царевич ехал и не переставал плакать, пока, наконец, не увидал города, к которому они стремились. При виде его он сказал следующие стихи:

Когда он окончил это стихотворение, острова царя Эль-Гаюра показались, и Камараль-Земан очень обрадовался и поблагодарил Марзавана за то, что он для него сделал. Они въехали в город, и Марзаван поместил Камараль-Земана в хан, где он три дня отдыхал от путешествия. После этого Марзаван свел его в баню, одел в платье купца и дал ему золотую геометрическую таблицу с прибором и золотой астролябией.

– Иди теперь, государь, – сказал он ему, – стань около царского стола и кричи так: «Я счетчик, писец и астролог! Кто желает посоветоваться со мной?» А царь только что услышит тебя, пошлет за тобой и сведет тебя до своей дочери, твоей возлюбленной, и когда она увидит тебя, бeзумие ее прекратится, и отец, обрадованный этим, выдаст ее за тебя и разделит с тобой свое царство, так как он иначе дочери своей не отдаст.

Камараль-Земан послушался совета Марзавана и, выйдя из хана, одетый купцом и с описанными инструментами, прошел ко дворцу царя Эль-Гаюра, где начал кричать: «Я писец, я счетчик, я астролог! Могу устраивать свадебные церемонии и контракты и пишу заговоры, делаю вычисления и составляю геометрические фигуры, по которым открываются клады! Кому нужно?» Горожане, услыхав такое заявление, окружили его и стали смотреть на него, любуясь его красотою и изяществом.

– Аллахом умоляем тебя, – говорили они ему, – не жертвуй собою, желая из тщеславия жениться на дочери царя, а посмотри лучше на повышенные головы. Все эти люди были убиты по этой причине, и тщеславие их привело их к смерти.

Но Камараль-Земан внимания не обращал на их слова, а стал еще громче кричать: «Я писец! Я счетчик! Я могу выискивать клады!» Народ продолжал упрашивать его и далее сердито говорил ему: «Ты, гордый безумец! Пожалей ты свою юность, красоту и миловидность!»

Но он продолжал еще громче прежнего повторять:

– Я астролог! Я счетчик! Кому угодно принять мои услуги?

В то время как народ старался уговорить его, царь Эль-Гаюр услыхал эти крики и голос толпы и сказал визирю:

– Приведи ко мне астролога.

Визирь спустился вниз и повел Камараль-Земана, который, войдя к царю, поцеловал прах у ног его и продекламировал следующие стихи:

Царь Эль-Гаюр, увидав его, усадил около себя и ласково сказал ему:

– О сын мой, Аллахом прошу тебя, не называй себя астрологом и не обращай внимания на мое звание, потому что я дал себе слово отрубить голову всякому, кто, посетив мою дочь, не принесет ей облегчения, и выдать ее замуж за того, кто вылечит ее. Не обманывайся, полагаясь на твою красоту, миловидность и статность. Клянусь Аллахом, что если ты не исцелишь ее, то я отрублю тебе голову.

– Я согласен на такое условие, – отвечал ему Камараль-Земан.

Царь позвал кади, чтобы засвидетельствовать это условие, и передал молодого человека евнуху, сказав:

– Сведи этого молодого человека к царевне.

Евнух взял царевича за руку и пошел с ним по коридору, но Камараль-Земан даже опередил его, и евнух сказал ему:

– Горе тебе! зачем ты так спешишь к своей погибели? Клянусь Аллахом, никогда в жизни не видал я астролога, который спешил бы так умереть. Ты, может быть, не знаешь, какое бедствие ждет тебя.

Евнух поставил Камараль-Земана за занавеску, опущенную на дверь, и Камараль-Земан сказал ему:

– Как ты желаешь, чтобы я исцелил твою госпожу, сидя здесь, за занавеской, или же выйдя к ней?

Евнух очень удивился и отвечал ему:

– Если ты исцелишь ее здесь, то вполне докажешь свое искусство.

Камараль-Земан сел за занавеской и, взяв чернильницу и перо, написал на бумажке следующие слова: «Тот, кто огорчен разлукой, может быть излечен исполнением обещания его возлюбленной, но горе есть удел того, кто потерял надежду на свою жизнь и был уверен в своей погибели, опечаленное сердце кого не имеет утешителя и поддержки, и бессонные очи кого не знают отдыха, кто проводит дни в волнении, а ночи – в мучениях, тело кого постоянно истомлено и кто не получает известий от своей милой». После этого он написал эти стихи:

Под этими стихами он продолжал писать так: «Сердце может воскреснуть только после союза с милой; и Господь есть единственный врач, Который может исцелить того, кого угнетает предмет его любви. Если вы или мы были обмануты, то горе да обрушится на обманщика. Ничего не может быть лучше влюбленного, который верен недостойному предмету своей любви». И затем внизу письма он написал следующее: «От несчастного и разочарованного влюбленного и огорченного, терзаемого любовью и страстным желанием Камараль-Земана к несравненной и самой чудной из гурии, царевне Бадур, дочери царя Эль-Гаюра: знай, что я провожу ночи без сна, а дни – в тревоге, страдая от ожиданий, болезни, любви и желания, вздыхая, проливая слезы, как раб любви и жертва страсти, преследуемая желанием и горем. Я несчастный, не смыкающий очей, раб любви, непрерывно проливающий слезы, пламя сердца которого никогда не потухает и огонь желания никогда не исчезает».

Затем на полях письма он написал следующие стихи:

И прибавил:

Затем, запечатав письмо, он вместо адреса написал эти стихи:

И к этому он прибавил еще следующее:

Твое кольцо тебе я посылаю, и Мне данное, когда мы вместе были,

Пришли теперь взамен мое кольцо.

(В письме было завернуто кольцо царевны Бадур.)

Он подал письмо евнуху, который, взяв его, понес к царевне. Царевна приняла письмо и прежде всего нашла в нем свое кольцо. Прочитав и поняв написанное, она узнала, что возлюбленного ее зовут Камараль-Земаном и что он стоит за занавеской, вследствие чего от радости у нее помутилось в голове. Она тотчас же встала и так уперлась ногами в стену, что сорвала со своей шеи обруч, и, побежав, бросилась в объятия Камараль-Земана и стала целовать его в уста как голубка, кормящая своего маленького. Она в пылу страсти целовала его и говорила ему:

– О господин мой, во сне или наяву я все это вижу, и неужели Господь в самом деле соединил нас?

Она стала восхвалять Господа и благодарить Его, что Он избавил ее от отчаяния. Евнух, увидав ее в таком положении, побежал к царю Эль-Гаюру и, поцеловав прах у ног его, сказал ему:

– Знай, государь, что этот астролог самый мудрый из всех астрологов, так как он исцелил твою дочь, стоя за занавеской и не входя к ней.

– Правда ли это? – сказал царь.

– Правда, государь, – отвечал евнух. – Поднимись и иди к ней, и посмотри, как она разорвала цепи и, бросившись к астрологу, стала целовать и обнимать его.

Царь Эль-Гаюр поднялся и пошел к своей дочери, а она, увидав его, встала и закрыла голову. Царь был рад ее выздоровлению и, ласково обратившись к Кемараль-Земану, стал спрашивать, кто он такой и откуда?

Кемараль-Земан сказал, кто он такой, и, сообщив, что отец его царь Шах-Земан, передал всю свою историю с начала до конца, и рассказал, как он снял кольцо с ее пальца и надел ей свое. Царь Эль-Гаюр надивиться не мог и сказал:

– Историю вашу стоит написать в книгу и читать ее потомству.

Вслед за этим он позвал кади и свидетелей и заключил брачный контракт царевны Бадур с Камараль-Земаном, и приказал убрать город на целую неделю. На свадьбу был приготовлен пир, и горожане благодарили Бога, что Он исцелил царевну и соединил ее с прекрасным молодым человеком, сыном царя. Женщины привели ее к жениху, и брак был заключен, а на следующий день царь задал пиршество, на которое был приглашен весь народ, и пиршество длилось целый месяц.

После этого Камараль-Земан стал раздумывать о своем отце и увидал его во сне, будто он говорил ему: о сын мой, хорошо ли ты поступил со мною? Он проснулся с тревогою и рассказал об этом сне жене. Она пошла к своему отцу, рассказала ему о сне и стала просить позволения отправиться в дорогу. Царь дал позволение уехать Кемараль-Земану.

– О отец мой, – сказала на это царевна Бадур, – я не перенесу разлуки с ним.

– Ну, так отправляйся с мужем, – отвечал он.

Он дал ей позволение прожить с Камараль-Земаном год, после чего выразил желание, чтобы она приезжала к нему, к ее отцу, каждый год. Она поцеловала за это руку отца, и Камараль-Земан сделал то же самое. После этого царь Эль-Гаюр снарядил в дорогу свою дочь и зятя и выслал вперед лошадей и верблюдов, носилки для дочери, мулов с вьюками и вообще все, необходимое для путешествия. В день отъезда он простился с Камараль-Земаном и подарил ему роскошную почетную одежду из золотой парчи, вышитой драгоценными камнями, дал ему денег и отпустил дочь. Он проводил путешественников до границы островов, где простился с Камараль-Земаном, и, подойдя к носилкам дочери, обнял ее и заплакал. Отойдя от нее, он снова подошел к ее мужу, еще раз простился с ним и поцеловал его, после чего с войсками своими отправился обратно на свои острова, а Камараль-Земан и жена его продолжали свой путь.

Таким образом, Камараль-Земан и царевна Бадур ехали и первый день, и второй, и третий, и четвертый в продолжение целого месяца, когда они остановились на чудном лугу с роскошной травой, где и раскинули палатки и, поев и попив, легли отдохнуть. Во время сна царевны Камараль-Земан пошел к ней в палатку и застал ее в шелковой рубашке абрикосового цвета, в золотой, украшенной драгоценными каменьями куфье на голове, и, кроме того, ему бросился в глаза драгоценный камень, красный, как анемон, привязанный к тесемке ее шаровар, с вырезанными на нем двумя строчками, разобрать которые было почти невозможно. Камараль-Земан, любуясь на камень, думал: «Если бы она не ценила этого камня, то не привязывала бы его к тесемке, чтобы всегда иметь при себе. Что это может быть за камень, и какая тайная сила сопряжена с ним?»

Он снял камень и вышел с ним из палатки, чтобы хорошенько рассмотреть его. Вдруг к нему спустилась птица, вырвала из рук его драгоценный талисман и отлетела с ним.

Камараль-Земан, не желая потерять камня, побежал за птицей, но птица опять отлетела от него и так продолжала перелетать с холма на холм, пока не наступили сумерки, когда она поднялась на высокое дерево, под которым остановился Камараль-Земан от голода и усталости. Ему захотелось вернуться, но он не знал, куда идти, и вскричал:

– Слава и власть в руках Господа!

Он заснул тут же, под деревом, и, проснувшись, увидал, что птица тоже только что проснулась и полетела дальше. Он пошел вслед за нею, и птица точно так же, как накануне, перелетала перед ним, заманивая его вперед.

«Клянусь Аллахом, это удивительно, – думал царевич, – птица эта отлетала от меня вчера точно так же, как отлетает и сегодня, но, точно зная, что я устал, она летит потише! Это просто удивительно! Но все равно я пойду за ней, хотя бы она привела меня к смерти, и не могу же я оставаться тут в необитаемой стране?»

Так он в продолжение десяти дней следовал за нею, питаясь растениями и утоляя жажду водою из рек, и, наконец, подошел к городу, при виде которого птица полетела с быстротой стрелы и исчезла из глаз Камараль-Земана.

– Слава Богу, – вскричал он, – по крайней мере, я дошел до жилого места.

Он сел на берегу реки, вымыл себе руки, ноги и лицо и отдохнул немного, раздумывая о своем настоящем положении и изнывая от голода и усталости.

Отдохнув, он вошел через ворота в город, не зная, куда идти, и направляясь, куда глаза глядят. Город стоял на морском берегу, но он не встретил ни единого человека, пока не вошел в сад, где у калитки к нему вышел садовник и приветствовал его такими словами:

– Слава Богу, что ты не встретил никого из обитателей города, и входи поскорее в сад, пока никому не попался на глаза.

Камараль-Земан, немало удивленный, вошел в сад и спросил:

– А кто такие тут обитатели города?

– Здесь, в городе, – отвечал садовник, – живут все маги, и Аллахом умоляю тебя объяснить мне, каким образом ты попал сюда и зачем пришел в эту страну.

Камараль-Земан сообщил ему все, что с ним случилось, и садовник очень удивлялся и сказал ему:

– Знай, о сын мой, что страны Эль-Ислама отсюда очень далеки. Морем туда можно проехать в четыре месяца, а сухим путем не менее года. У нас есть корабль, который ежегодно ходит с товаром в ближайшие страны Эль-Ислама, проходя мимо Калиданских островов, в которых царствует Шах-Земан.

Камараль-Земан после глубокого размышления пришел к тому заключению, что ему лучше остаться у садовника и условиться с ним работать у него из-за четвертой доли прибыли.

– Не возьмешь ли ты меня, – спросил он, наконец, – в помощники из-за четвертой доли прибыли?

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал садовник, и затем он научил его провести воду для поливки деревьев, и царевич занялся поливкой и сенокосом, а садовник одел его в синюю рубашку, доходившую до колен, и вот Камараль-Земан работал, проливая слезы и постоянно декламируя стихи о своей милой Бадур.

Что же касается до его жены, царевны Бадур, то она, пробудившись ото сна, тотчас же спросила, где ее муж, но не нашла его и, ощупав тесемки своих шаровар, увидала, что с завязок снят драгоценный камень. «Аллах, как это странно, – подумала она. – Да куда же ушел мой милый? Камень, должно быть, унес он и ушел, не подозревая таинственной силы этого камня. Куда мог он уйти? С ним случилось что-нибудь необыкновенное, потому что добровольно он не расстался бы со мною ни на час. Да будет проклят этот камень и час этого несчастья!..»

– Если я выйду теперь к нашей свите, – продолжала она, подумав немного, – и сообщу ей о том, что. муж мой пропал, она непременно убьет меня, и потому надо прибегнуть к какой-нибудь хитрости.

Она надела платье Камараль-Земана, надела его чалму, прикрыла лицо и посадила в свои носилки рабыню. Выйдя из палатки, она приказала вьючить животных, а себе подвести коня, села на него и двинулась в путь. Бадур могла поступать таким образом, потому что походила на Камараль-Земана, так что никто не сомневался, что это не он. Она ехала со своей свитой и дни, и ночи, пока не добралась до города, стоявшего на морском берегу. Остановившись у этого города, она раскинула палатки, чтобы отдохнуть. На ее вопрос, что это за город, ей отвечали, что это город Черного Дерева и царствует в нем царь Арманус, у которого есть дочка по имени Хаят-Эн-Нуфуз.

Когда царевна Бадур встала тут лагерем, чтобы отдохнуть, царь Арманус послал из своего дворца нарочного, чтобы узнать о намерениях (предполагаемого) царя, вставшего перед городом лагерем. Нарочный, расспросив обо всем, вернулся во дворец с ответом, что перед городом стоить царевич, сбившийся с пути и направлявшийся к Калиданским островам к царю Шах-Земану. Царь, услыхав об этом, вышел со своими царедворцами, чтобы посетить чужестранца. При его приближении к шатрам царевна Бадур вышла к нему навстречу, а царь Арманус сошел с коня, и они поклонились друг другу. После этого он провел ее в город и к себе во дворец, где приказал приготовить пир, а после пира ее поместили в парадные комнаты, где она пробыла три дня.

Случилось так, что царевна Бадур отправилась в баню и вышла оттуда такой свежей, такой красивой, что все пришли в восторг от ее красоты, тем более что она была одета в зеленое шелковое платье, украшенное бриллиантами. Царь Арманус любезно обратился к ней со следующими словами:

– Знаешь, сын мой, я уже стар и в жизни своей имел только одного ребенка – дочь, которая походит на тебя по статности, миловидности и красоте. Теперь я не в силах более держать бразды правления. Не останешься ли ты, сын мой, у меня и не примешь ли на себя обязанности царя? Если ты согласен, то я выдам за тебя свою дочь и передам тебе свое царство.

Царевна Бадур опустила голову, и на челе ее показались капли пота. Она сидела и думала:

«Что мне делать ввиду того, что я женщина? Если я откажусь от его предложения и уеду, он, вероятно, пошлет вслед за мною войска и убьет меня; если же я дам согласие, то опозорюсь. Я навеки потеряю своего Камараль-Земана. Мне ничего не остается, как согласиться и остаться здесь, пока будет угодно Богу».

Она подняла голову и, поклонившись царю, проговорила:

– Слушаю и повинуюсь.

Царь очень обрадовался и приказал убрать город и объявить по всей стране о радостном событии. Он созвали всех царедворцев, эмиров, визирей, именитых сановников и всех кади города, и в присутствии их отрекся от престола и назначил вместо себя царевну Бадур султаном, и облачил ее в царское одеяние. Все эмиры представились ей, не сетуя на то, что она слишком молода. Все они, глядя на нее, поражались ее красотой и миловидностью.

В то время как царевну Бадур провозглашали султаном и это радостное событие объявлялось при звуках барабанного боя, царь Арманус приготовлял дочь свою к браку, и через несколько дней царевна Бадур была приведена к царевне Хаят-Эн-Нуфуз. Обе они походили на две ясные луны или на два солнца, выкатившиеся вместе, и после того как приближенные заперли за ними двери и спустили занавески, оставив их в освоенной комнате, где была постлана постель, царевна Бадур, сев рядом с царевной Хаят-Эн-Нуфуз и раздумывая о своем возлюбленном Камараль-Земане, от горя залилась слезами и продекламировала стихи, начинавшиеся так:

Затем, сидя подле царевны, она поцеловала ее прямо в уста и потом, вдруг вскочив, начала совершать омовение и мылась так долго, что царевна уснула. Бадур же легла на постель и, повернувшись к царевне спиной, проспала до утра. Утром в спальню вошел царь с царицей и спросили у дочери, как она себя чувствует, и дочь сообщила им обо всем, что случилось, и какие она слышала стихи.

Но царевна Бадур, заранее вышедшая из спальни, села на трон, и эмиры, и сановники, и воины явились к ней и молились за нее, а она раздала им почетные одежды, увеличила оклады эмиров и всем ласково улыбалась. Весь народ и войска полюбили ее и молили Бога, чтобы она царствовала подольше, никак не подозревая, что она не мужчина. Она отдавала приказания и запрещения, чинила суд и расправу, выпускала заключенных из тюрем и отменила таможенную пошлину. Она сидела в приемной зале вплоть до ночи, когда удалилась в спальню, где царевна уже ждала ее. Царевна Бадур села подле нее, похлопала ее по плечам, приласкала ее, поцеловала в переносицу и затем, как накануне, в стихах оплакала отсутствие своего мужа, после чего встала и, вытерев слезы, сделала омовение и стала молиться до тех пор, пока царевна Хаят-Эн-Нуфуз не уснула. Бадур легла подле нее и проспала до утра. Встав, она вымылась, помолилась и снова села на троне, чтобы заниматься государственными делами. Царь же Арманус пришел к своей дочери, и она сообщила ему все, что случилось, и, повторив стихи, продекламированные царевной Бадур, прибавила:

– О отец мой, никогда в жизни не видала я такого чувствительного и стыдливого человека, как мой муж, он только плачет и вздыхает.

– О дочь моя, – отвечал на это отец, – потерпи еще одну ночь; но если и в эту третью ночь он обойдется с тобой без должного уваженья, мы будем знать, что с ним делать. Я лишу его царского достоинства и изгоню из своей страны.

Он условился с дочерью и твердо решился поступить таким образом.

С наступлением ночи царевна Бадур сошла со своего трона и вернулась к себе в комнату, приготовленную во дворце. Свечи уже были зажжены, и царевна Хаят-Эн-Нуфуз сидела и ждала ее, что напомнило ей мужа и время, проведенное с ним, и она заплакала и, вздыхая, продекламировала стихи, объясняющие ее несчастное положение. Когда же она встала, чтобы начать молиться, царевна ухватилась за ее платье и сказала:

– О господин мой, неужели тебе не совестно поступать так с моим отцом, от которого ты, кроме ласки и благодеяний, ничего не видел? И мне выказывать такое презрительное равнодушие?

Царевна Бадур, услыхав это, снова села и сказала:

– О возлюбленная моя, что это ты говоришь?

– Я хочу сказать тебе, – отвечала Хаят-Эн-Нузуф, – что никогда в жизни не видала такого самодовольного человека, как ты. Неужели все красивые люди так себялюбивы? Но все это я говорю не ради себя, а ради моей боязни за тебя, так как царь Арманус решился, в случае твоего неуважения ко мне, свергнуть тебя с престола завтра же и изгнать тебя. Я не ручаюсь, чтобы он даже не убил тебя. Вот поэтому-то, из состраданья к тебе, я и даю тебе добрый совет, а ты уж решай сам, как тебе поступать.

Услыхав это, царевна Бадур наклонила голову свою до самой земли и думала:

«Если я не исполню его желания, я погибну, а в противном случае я опозорюсь, но теперь я царствую над всеми островами и только здесь могу встретиться с Камараль-Земаном, так как вернуться к себе домой он может только через острова Черного Дерева. И поэтому я предоставлю судьбу свою на милость Божию».

– О моя возлюбленная, – сказала она Хаять-Эн-Нуфуз, – невнимание мое к тебе не добровольное.

И вслед за тем она рассказала ей все, что случилось с нею, от начала до конца и прибавила:

– Аллахом умоляю тебя не разглашать моего дела и сохранить мою тайну до тех пор, пока Господь не соединит меня с моим возлюбленным Камараль-Земаном, и тогда мы посмотрим, что нам делать.

Хаят-Эн-Нуфуз не могла надивиться и почувствовала такое сожаление, что стала молиться о ее соединении с возлюбленным и сказала ей:

– О сестра моя, не бойся ничего, но терпеливо жди, пока Господь не исполнит того, что должно случиться. Грудь моя будет могилой твоей тайны и никогда не выдаст ее.

Они обнялись, поцеловались и проспали до утра, когда мать пришла к молодой царевне и осталась довольна ее объяснением. Царевна Бадур, прочитав утрешние молитвы, отправилась в приемный зал и, сев там на троне, стала разбирать дела. Царь Арманус остался очень доволен тем, что слышал, и стал задавать пиры, длившиеся некоторое время.

Таким образом жили Камараль-Земан и царевна Бадур.

Царь же Шах-Земан, после отъезда своего сына в сопровождении Марзавана, что было уже рассказано, прождал еще одну ночь и, не дождавшись сына, пришел в страшное волнение, и, не сомкнув глаз во всю ночь, встал, лишь только стало светать. Прождав еще до полудня и видя, что сын не является, он испугался, что никогда больше не увидит его. Старик плакал до такой степени, что смочил слезами все платье, и, затем вытерев глаза, он приказал войскам своим собраться в продолжительный поход. Воины сели на коней, и царь уехал вперед с сердцем, опечаленным за своего сына. Войско свое он разделил на шесть отрядов, послав направо, налево, вперед и назад и сказав:

– Завтра вы встретитесь на перекрестке.

Войско двинулось вперед и шло до наступления ночи, и не остановилось даже и ночью, пока к полудню не дошло до перекрестка, где остановилось, потому что не знало, по которой дороге идти. Но тут они нашли разорванное платье, куски мяса и следы крови. Царь Шах-Земан, увидав все это, отчаянно крикнул, воскликнув:

– О сын мой!

И стал бить себя по лицу, рвать бороду и платье, уверенный в смерти своего сына. Он плакал и стонал так, что войска его плакало вместе с ним, вполне уверенное в смерти царевича. Царь Шах-Земан вернулся с войсками к себе в столицу, вполне уверенный, что сына его или сели хищные звери, или убили разбойники. Он отдал приказ, чтобы вся страна оделась в черное в ознаменование горя по царевичу, и выстроил здание, которое назвал домом стенаний. Каждый четверг и понедельник он разбирал дела своего народа, а остальные дни недели проводил в доме стенаний, плача и горюя о своем сыне.

Между тем царевна Бадур правила страной, и народ, указывая на нее, говорил:

– Это зять царя Армануса!

А Бадур каждую ночь спала с царевной Хаят-Эн-Нуфуз и постоянно горевала об отсутствующем Камараль-Земане, и описывала царевне его красоту и миловидность, желая увидать его хотя бы во сне.

Камараль-Земан продолжал жить в саду с садовником, и дни и ночи плача, вздыхая и декламируя стихи о прошлых временах, о радости и счастье, в то время как садовник в утешение ему говорил, что корабль пойдет в конце года в мусульманские земли. Однажды он увидал собравшуюся толпу, и садовник сказал ему:

– Не работай сегодня, сын мой, и деревья не поливай, так как сегодня праздник и народ ходит друг к другу в гости. Поэтому брось работу и стереги сад, а я пойду и посмотрю, не снаряжается ли корабль, так как скоро тебе можно будет отправиться в страну мусульман.

Садовник ушел, и Камараль-Земан остался в саду один. Сердце у него ныло, слезы лились из глаз, и он плакал до тех пор, пока не упал в обморок. Очнувшись же, он встал и пошел по саду, размышляя о своем несчастии и о нежданной разлуке. Забывшись, он споткнулся и упал прямо на лицо, причем так сильно ударился лбом о пень, что у него пошла кровь и смешалась со слезами. Он вытер кровь, осушил слезы и, перевязав голову платком, встал и пошел далее. Подняв глаза на дерево, он увидал двух птиц, налетевших одна на другую, наконец, одна из них одержала верх: стала клевать своего врага в шею и отклевала голову, ухватив которую, улетела с нею. А тело убитой птицы упало на землю перед Камараль-Земаном. Вдруг в это время спустились две большие птицы и, встав у хвоста и у шеи трупа, прикрыли его своими крыльями и застонали. Увидав горе птиц, Камараль-Земан не мог не заплакать о разлуке со своей женой. После этого птицы вырыли ямку и, зарыв туда убитую, поднялись в поднебесье и затем, спустя некоторое время, вернулись и принесли с собой ту птицу, которая совершила убийство. Они опустились на могилу и стали клевать убийцу, разорвали тело ее на части, кровью окропили могилу и куски мяса разбросали тут же. Все это произошло перед в недоумении смотревшим Кемараль-Земаном, и когда он еще раз взглянул на разорванную в куски птицу, то заметил что-то блестящее. Подойдя поближе, он поднял остов птицы и вынул из него камень, послуживший причиною его разлуки с женою. Узнав камень, он от волненья упал в обморок, и очнувшись, подумал:

– Это хороший знак, предвещающий ближнюю встречу с моей милой.

Рассмотрев камень, он провел им перед глазами и позади, уверенный, что он принесет ему счастье. После этого он встал и пошел домой ждать садовника. Но садовник в эту ночь не пришел, и Камараль-Земан проспал на своем месте и утром встал на работу.

Подпоясавшись пальмовой веревкой, он взял заступ и корзину и пошел в середину сада к рожковому дереву, где стал подрывать корень. Удар заступа издал какой-то странный глухой звук. Он начал отрывать землю и увидал дверь как бы в подземелье, и, подняв эту дверь, он спустился в очень большое помещение, уставленное кувшинами, полными червонцев.

– Конец труда! – проговорил он, – теперь должны начаться радости и счастье!

Он вышел из этого подземелья в сад и, положив дверь на место, продолжал поливать деревья.

Проработал он до вечера, когда к нему пришел садовник и сказал:

– О сын мой, я принес тебе хорошие вести. Ты можешь скоро вернуться домой на родину, так как купцы уже готовы в путь и корабль выйдет через три дня на острова Черного Дерева, первый город мусульман. Когда же ты прибудешь туда, то сухим путем проедешь в шесть месяцев на Калиданские острова к царю Шах-Земану.

Камараль-Земан страшно обрадовался и, поцеловав руку садовника, сказал ему:

– О отец мой, если ты принес мне хорошие вести, то и я тоже могу сообщить тебе нечто хорошее.

И он сообщил ему, какое нашел подземелье. Садовник очень этому обрадовался и отвечал:

– Восемьдесят лет пробыл в этом саду и ничего не нашел, а ты пробыл тут менее года и нашел такую вещь. Это твое счастье и поможет тебе вернуться домой к своим родным и соединиться с твоей возлюбленной.

– Нет, – отвечал Камараль-Земан, – найденное должно быть разделено между тобой и мной.

Он повел садовника в подземелье и показал ему двадцать кувшинов с червонцами, из которых себе он взял десять кувшинов и садовнику отдали другие десять.

– О сын мой, – сказал садовники, – возьми бочонки и наполни их оливами, что растут у нас в саду, так как в других местностях таких олив нет, и купцы охотно перевозят их. Золото положи на дно бочонка, а оливы наверх и, закупорив их, перенеси на корабль.

Камараль-Земан тотчас же принялся за дело и наполнил пятьдесят бочонков оливами, положив сначала золото, и в один из бочонков положил драгоценный камень, затем все их закупорил и сел беседовать с садовником, вполне уверенный, что скоро увидится со своими ближними.

«Прибыв на остров Черного Дерева, – думал он, – я отправлюсь домой к отцу и везде буду спрашивать о своей милой Бадур. Не знаю, вернулась ли она обратно к своему отцу, или поехала к моему отцу, или что-нибудь дорогой с нею случилось?»

Он нетерпеливо ждал, скоро ли пройдет время до отхода корабля, и в это время рассказал садовнику историю с птицами, чему садовник немало удивлялся. После этого они оба легли спать, и садовник проснулся совершенно больным, и не вставал два дня, а на третий день болезнь его настолько усилилась, что жизнь его оказалась в опасности. Камараль-Земан очень жалел садовника, а в то время как он находился в таком положении, хозяин корабля пришел и узнал о его болезни.

– А где же молодой человек, – продолжал он, – который желал отправиться с нами на остров Черного Дерева?

– Это я, мамелюк, стоящий перед тобою, – отвечал Камараль-Земан.

Хозяин пожелал, чтобы бочонки были перенесены на корабль, что и было исполнено.

– Поспеши, – сказал он Камараль-Земану, – так как ветер подул благоприятный.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал он и пошел смотреть, как грузили его бочонки.

Вернувшись, он застал старика уже в агонии и, дождавшись его конца, закрыл ему глаза и, приготовив тело для погребения, похоронил его.

Сделав все это, он направился к пристани, но там узнал, что корабль поднял паруса и ушел, и он простоял на берегу, пока тот не скрылся из его глаз. В страшном горе и смущении вернулся он в сад и прахом посыпал себе голову. Он арендовал этот сад у владельца и нанял человека поливать деревья, затем, спустившись в подземелье, он сложил оставшееся золото в пятьдесят других бочонков и сверху заложили оливами. На вопрос его об отошедшем корабле ему сказали, что он ходит не более одного раза в год. Камараль-Земан пришел в страшное смущение и горевал о том, что с ними случилось, и в особенности о потере драгоценного камня царевны Бадур. Дни и ночи проводил он в том, что плакал и декламировал стихи.

Между тем корабль шел попутным ветром и приблизился к острову Черного Дерева. Провидению угодно было, чтобы царевна Бадур сидела в это время у окна и увидала корабль, бросавший якорь. Сердце ее сильно забилось, и она вышла на берег со своими царедворцами, и увидала, как экипаж выгружал товары в магазины. Она подозвала хозяина и спросила у него, что он привез.

– Государь, – отвечал хозяин, – у меня есть и ароматические, и врачебные порошки, пластыри и мази, дорогие ткани и богатые товары, имеются различного рода курительные эссенции и специи, затем тамаринды и такие оливы, каких нигде не найти.

Услыхав это, она почувствовала сильное желание поесть олив и сказала хозяину корабля:

– Много ли ты привез олив?

– Пятьдесят больших бочонков, – отвечал он, – но хозяин их не приехал с нами. Ты, государь, можешь взять сколько тебе угодно.

– Выгрузи их, – отвечала она, – для того чтобы я мог посмотреть.

Хозяин крикнул своему экипажу, который и выгрузил все пятьдесят бочонков, а она, раскупорив один из них, посмотрела на оливы и сказала:

– Я беру все пятьдесят бочонков и дам тебе ту цену, которую ты пожелаешь.

– В наших местах, – отвечал ей хозяин, – этот плод не имеет никакой цены; но хозяин его бедный человек.

– Все-таки я хочу знать цену, – сказала она.

– Тысяча серебряных монет, – отвечал он.

– Я беру их за эту цену.

Она приказала перенести бочонки во дворец, а с наступлением ночи один из них, по ее приказанию, подали к ней в комнату, и она открыла его. В комнате не было никого, кроме нее и Хаят-Эн-Нуфуз; и она, поставив перед царицей блюдо, стала класть на него оливы, с которыми посыпались и червонцы.

– Да ведь это чистое золото, – вскричала она.

И пошла осматривать все бочонки, и нашла, что в них более золота, чем олив, и среди золота она увидала драгоценный камень. Взяв его и разглядев, она узнала, что это тот самый камень, который был привязан к тесемке ее шаровар и который Камараль-Земая унес с собою. Узнав его, она крикнула от радости и упала в обморок; а очнувшись, в душе проговорила: «Этот камень были причиною моей разлуки с милым Камараль-Земаиом, но он – предвестник благополучия!»

Затем она сообщила царевне, что, найдя камень, она верит в скорое свидание со своим милым. Утром она по своему обыкновению села на трон и прежде всего позвала к себе хозяина корабля, который, придя, поцеловал прах у ног ее.

– Где оставил ты хозяина этих олив? – спросила она.

– Мы оставили его, о царь веков, – отвечали судохозяин, – в стране магов. Он садовник.

– Если ты не привезешь его сюда, – продолжала она, – то и представить себе не можешь, какое несчастие случится с тобой и с твоим кораблем.

Она отдала приказ тотчас же наложить печати на все магазины с товарами и сказала купцам:

– Хозяин этих олив оскорбил меня и мой должник, и если вы его не привезете, то я всех вас убью и возьму ваши товары.

Купцы обратились к хозяину корабля и обещали заплатить ему за проезд, только бы он избавил их от этого тирана.

Судохозяин вышел в море, распустив паруса, и Господь устроил так, что он благополучно дошел до страны магов, причалил ночью и прямо пошел в сад. Случилось так, что в эту ночь Камараль-Земану не спалось, и он все время думал о своей милой и плакал. Услыхав шум, он пошел отворить, и тут же у калитки был схвачен матросами и перенесен на корабль, который тотчас же распустил паруса и вышел в море. Они плыли день и ночь, и все это время Камараль-Земан не знал, зачем его везут. Когда он спрашивал, за что поступили с ним так, ему отвечали:

– Ты оскорбил царя острова Черного Дерева, сына царя Армануса, и украл у него целое состояние. Ах, ты, несчастный!

– Клянусь Аллахом, – отвечал они, – я никогда не бывал в тех местах и совсем их не знаю.

Они продолжали плыть с ними, пока не дошли до острова Черного Дерева, где свели его к царевной Бадур. Увидав его, царевна тотчас же узнала его и приказала передать евнухам, для того чтобы они свели его в баню. Страхи купцов она развеяла, а хозяину судна подарила почетное платье ценою в десять тысяч червонцев, после чего она отправилась к Хаят-Эн-Нуфуз и все рассказала ей, прибавив:

– Сохрани эту тайну до тех пор, пока я не исполню своего желания и не сделаю дела, достойного быть записанным в книгу для прочтения царям и их подданным. Кемараль-Земана свели в баню и одели его там в царскую одежду, и, выйдя оттуда, он явился, как ветвь восточной ивы или как планета, при появлении которой померкли и солнце, и луна, и спокойствие души вернулось к нему. Он вернулся во дворец и явился к царю, а царевна Бадур, увидав его, удержалась, желая непременно выполнить свою задачу. Она назначила ему мамелюков и прислугу, дала верблюдов и мулов и выдала крупное содержание и так быстро повышала его, что весьма скоро назначила государственным казначеем, поручив ему все сокровища. Она оказывала ему большие милости, и эмиры очень его полюбили. Царевна Бадур с каждым днем увеличивала его содержание, и Кемараль-Земан не мог понять причины таких милостей. Из своего крупного жалованья он делал богатые подарки, и царю Армануеу он служил так усердно, что тот полюбил его, как полюбили и эмиры, и сановники, и весь народ, и даже клялись его именем.

Но Кемараль-Земан все время надивиться не мог, за что царевна Бадур оказывает ему такие милости, и в душе говорил: «Клянусь Аллахом, такая любовь должна же иметь какие-нибудь причины, или же этот царь оказывает мне милость ради какой-нибудь дурной цели, и поэтому мне лучше попросить позволения уехать отсюда». Вследствие этого он явился к царевне Бадур и сказал ей:

– О государь, ты оказал мне великие милости и довершишь свои благодеяния, если позволишь мне уехать отсюда, оставив здесь все пожалованное тобою.

Царевна Бадур улыбнулась и сказала:

– Что может быть причиною твоего желания ехать и подвергаться опасностям, когда ты можешь жить здесь спокойно, осыпанный милостями?

– О царь, – отвечал Камараль-Земан, – если меня осыпают милостями без причины, то меня это удивляет, в особенности же меня удивляет, что меня осыпают почестями как человека известных лет, тогда как я еще совсем мальчик.

Царевна Бадур увела его к себе в комнату и там открылась ему, и он увидал, что это его жена царевна Бадурр, дочь царя Эль-Гаюра, владетеля островов и морей, после чего они обнялись и поцеловались. Она рассказала от начала до конца все, что с ней случилось, и он точно так же рассказал ей все, что с ним было.

Когда наступило следующее утро и мрак развеялся, царевна Бадур послала к царю Арманусу и сообщила ему о себе всю правду, что она жена Кемараль-Земана, и причину, почему они были разлучены. Царь Арманус, слушая ее рассказ, не мог надивиться. Он приказал написать его золотыми буквами и затем, посмотрев на Кемараль-Земана, сказал ему:

– О царский сын, не хочешь ли ты заключить со мною союз и жениться на моей дочери Хаят-Эн-Нуфуз?

– Мне надо посоветоваться об этом с царевной Бадур, – отвечал он, – так как я обязан ей безграничной благодарностью.

На вопрос мужа царевна отвечала:

– Это превосходное предложение! Женись на ней, и я буду служить ей, так как на мне лежит к ней долг благодарности за те милости, которые она оказывала мне, да и к тому же мы живем у них в стране и обласканы ее отцом.

Камараль-Земан, увидав, что царевна Бадур согласна на это и ревности не выказывает, передал свое согласие царю Арманусу, прибавив, что царевна Бадур выразила желание служить Хаят-Эн-Нуфуз. Царь Арманус был очень доволен и, выйдя к народу, тотчас же сел на трон, собрав всех эмиров, визирей и царедворцев, сообщил ими в подробности всю историю Камараль-Земана и жены его царевны Бадур, прибавив о своем желании выдать замуж за Камараль-Земана свою дочь и назначить его султаном вместо жены его Бадур.

– Раз Кемараль-Земан – муж царевны Бадур, – отвечали все присутствующие, – правившей нами до него и в то время, как мы считали ее зятем нашего царя Армануса, то мы довольны этим назначением и все будем верно служить ему, и никогда ему не изменим.

Царь Арманус остался этим очень доволен и, призвав кади, свидетелей и всех сановников государства, заключил брачный контракт между Кемараль-Земаном и его дочерью, царевной Хаят-Эн-Нуфуз. Он задал пир, роздал почетные одежды эмирам, военачальникам, одарили милостыней бедных и неимущих и освободил всех заключенных. Народ радовался восшествию на престол царя Камараль-Земана, прося у Бога продолжения его жизни, славы и счастья. Лишь только он сделался султаном, как утвердил уничтожение таможенной пошлины и, высказывая большое внимание к своим подданным, счастливо жил со своими двумя женами, выказывая обеим полное бесстрастие. Так он жил беззаботно долгое время, совершенно забыв своего отца, царя Шах-Земана, и спокойствие и счастье, которыми пользовался при нем.