В былые времена, в царствование халифа Гарун-Эр-Рашида, жил-был купец, у которого был сын по имени Абул-Гасан Али, сын Тагира, человек очень богатый и такой красивый, что все его любили. Он входил во дворец халифа, не спрашивая позволения, и все наложницы халифа и его другие рабыни любили его, и он зачастую беседовал с царем, декламировал ему стихи и рассказывал странные приключения. Но тем не менее он торговал вместе с другими купцами, и в лавке у него сидел молодой человек из сыновей персидского царя, которого звали Али, сын Беккара.

Этот молодой человек был очень красив собою: статен, изящен, с румянцем на щеках, с бровями, сходившимися вместе, с приятным голосом и улыбающимися устами, он был образцом радости и веселья. Случилось так, что однажды они сидели вместе, смеясь и болтая, как вдруг появилось десять рабынь, подобных луне, все статные красавицы; и среди них ехала на муле, на вышитом седле, с золотыми стременами женщина, прикрытая изаром из самой тонкой ткани и опоясанная шелковым, шитым золотом кушаком. Подъехав к лавке Абул-Гасана, она сошла с мула и, сев в лавке, поклонилась ему, и он ответил на поклон. Когда Али, сын Беккара, увидал ее, в голове у него помутилось, и он хотел встать, но она сказала ему:

– Сиди. Зачем хочешь ты уйти при нашем появлении? Это нехорошо с твоей стороны.

– Клянусь Аллахом, о госпожа моя, – отвечал он, – что я бегу от того, что увидал. И как хорошо сказал об этом поэт:

Услыхав такой ответ, она обратилась к Абул-Гасану:

– Как зовут этого молодого человека, и откуда он? – спросила она.

– Он чужестранец, – отвечал он, – и зовут его Али, сын Беккара, он из сыновей персидского царя.

– Когда рабыня моя придет к тебе, – сказала она, – то приведи его ко мне.

– Слушаю, – отвечал Абул-Гасан.

После этого она встала и уехала домой.

Али, сын Беккара, пришел в такое состояние, что не мог слова вымолвить, а через некоторое время к Абул-Гасану пришла рабыня и сказала ему:

– Госпожа моя зовет тебя с твоим товарищем.

Абул Гасан встал и, взяв с собою Али, сына Беккара, пошел с ним во дворец Гарун-Эр-Рашида. Рабыня провела их в отдельную комнату и там посадила за поставленные перед ними столы, и они поели и вымыли руки. После этого она принесла им вина, и они, выпив его, развеселились, и по ее приглашению встали и прошли в другую комнату, потолок у которой поддерживался четырьмя колоннами. Зала эта была убрана с такой роскошью, с какой, вероятно, могли быть убраны дворцы рая, так что они были поражены, глядя на все редкости. В то время как они любовались обстановкой, вдруг к ним приблизились легкой и изящной поступью десять рабынь, напоминавших луну и поражавших своею прелестью.

Они стали рядом, как черноокие девы рая; и вслед за ними вышли еще десять рабынь с лютнями и другими музыкальными инструментами в руках. Поклонившись двум гостям, они заиграли на лютнях и заняли. Каждая из этих рабынь представляла из себя соблазн для слуг Господа. Вслед за этими рабынями явилось еще десять рабынь, с высокой грудью, с черными глазами, с розовыми щеками, со сросшимися бровями и темными взорами, одетые в разноцветные шелковые ткани. Они остановились у дверей, и вслед за ними пришли еще десять более красивых рабынь и тоже встали у дверей.

Наконец, из дверей вышло двадцать рабынь, и среди них Шемс-Эн-Нигар, как месяц среди звезд. Густые кудри, как ожерелье, лежали у нее кругом шеи, а одета она была в голубые панталоны, шелковый, шитый золотом изар и подпоясана кушаком, осыпанным драгоценными каменьями.

Она с достоинством прошла в зал и опустилась на ложе, а Али, сын Беккара, увидав ее, продекламировал следующие стихи:

– Хорошо ли ты поступил относительно меня, – сказал он, обращаясь к Абул-Гасану: – ведь ты не предупредил меня о том, что я здесь увижу, для того чтобы я мог укрепиться духом и терпеливо перенести обрушившееся на меня несчастье?

Он заплакал и застонал, а Абул-Гасан сказал ему:

– О брат мой, я желал тебе только добра; но я боялся предупредить тебя об этом, думая, что это известие так повлияет на тебя, что ты не в состоянии будешь прийти и помешаешь мне соединить тебя с нею. Развеселись и будь счастлив, потому что она сулит тебе благополучие и благосклонно смотрит на тебя.

– А как зовут эту девицу? – спросил Али, сын Беккара.

– Ее зовут Шемс-Эн-Нигар, – отвечал Абул-Гасан, – и она одна из наложниц царя правоверных Гаруна-Эр-Рашида, и находимся мы во дворце халифа.

Шемс-Эн-Нигар сидела и любовалась красотою Али, сына Беккара, а он смотрел на нее, и в них разгоралась взаимная любовь. Рабыням своим она отдала приказ сесть по местам, и когда все они разместились у окна, она приказала начать пение, и одна из них, взяв лютню, запела:

Али, сын Беккара, был очарован и сказал ей:

– Спой мне еще что-нибудь в этом роде.

Она ударила по струнам и запела следующее:

Шемс-Эн-Иигар приказала петь другой рабыне, и затем еще другой; а затем Али, сын Беккара, пожелал послушать рабыню, сидевшую рядом с ним, и когда она окончила свою песню, то он вздохнул и горько заплакал. Шемс-Эн-Нигар, увидав его слезы и услыхав его стенания, пришла в страшно раздраженное состояние, воспылала от чрезмерной любви и страсти. Она встала со своего ложа и подошла к двери, а Али, сын Беккара, тоже встал и подошел к ней. Они обнялись и упали в обморок у самой двери. Рабыни подбежали к ним и, подняв их, принесли обратно в зал, и спрыснули розовой водой. Когда они пришли в себя, Абул-Гасана в зале не оказалось, потому что он спрятался за ложе, и Шемс-Эн-Нигар спросила:

– А где же Абул-Гасан?

Он вышел из-за кушетки, и она, поклонившись ему, продолжала:

– Прошу Господа дать мне возможность отблагодарить тебя за твою доброту! О господин мой! – прибавила она, обращаясь к Али, сыну Беккара: – если твоя любовь сильна, то ведь и моя тоже сильна, и нам остается только терпеливо переносить свою участь.

– Клянусь Аллахом, госпожа моя, – отвечал Али, сын Беккара, – моя встреча с тобой не может удовлетворить меня, и пламя, влекущее меня к тебе, не может быть потушено. Любовь же к тебе, охватившая мое сердце, покинет меня только тогда, когда покинет меня душа!

Сказав это, он заплакал, и слезы, как дождь, полились по его щекам, а Шемс-Эн-Нигар, увидав это, заплакала вместе с ним, вследствие чего Абул-Гасан сказал:

– Клянусь Аллахом, я надивиться на вас не могу; вы находитесь в особенном благоприятном положении! Если вы плачете, находясь вместе, то что же будет, когда вы разлучитесь. Теперь не время плакать и стонать, а надо радоваться и веселиться.

Шемс-Эн-Нигар сделала знак рабыне, которая встала и вернулась со служанками. Служанки эти внесли стол, покрытый серебряными блюдами, с различными мясными кушаньями. Рабыни поставили стол перед ними, и Шемс-Эн-Нигар начала есть и кормить Али, сына Беккара, и они ели, пока не насытились. Когда стол унесли, они вымыли руки, после чего им принесли различные снаряды для куренья и бутылочки для вспрыскивания розовой водой, и их надушили и обкурили, и затем им подали сосуды из тисненого золота, с различными питьями и свежими и сухими плодами, какие только может пожелать человек, и в конце концов рабыня принесла целый кувшин с вином. Шемс-Эн-Нигар выбрала десять девушек, чтобы оставить их при себе, и десять рабынь-певиц, а всех остальных рабынь отослала во внутренние покои, оставшимся же приказала играть на лютне. Приказание ее было исполнено. Одна из рабынь начала петь, и когда пение ее кончилось, Шемс-Эн-Нигар наполнила кубок, выпила его снова, наполнила и подала его Али, сыну Беккара, приказав петь другой рабыне, после чего Али, сын Беккара, выпил свой кубок и вернул его Шемс-Эн-Нигар, которая, наполнив его, подала Абул-Гасану и затем, взяв лютню, сказала:

– Я сама теперь спою!

Она натянула струны и спела следующие стихи:

После этого она пропела еще следующие стихи:

Али, сын Беккара, и Абул-Гасан, и все остальные присутствующие, услыхав пение Шемс-Эн-Нигар, привскочили от восторга и стали болтать и смеяться, как вдруг прибежала дрожавшая от страха рабыня и вскричала:

– О госпожа моя! к тебе идет царь правоверных, и он уже у дверей с Афифом, Месруром и другими. Пирующие, услыхав это известие, готовы были умереть от страха, но Шемс-Эн-Нигар засмеялась и сказала:

– Ничего не бойтесь. А ты, – прибавила она, обращаясь к рабыне, – иди туда с ответом, пока мы будем переходить в другое место.

Она приказала затворить двери в ее покоях и спустить все занавеси, и, оставив гостей на месте, она заперла двери и в смежную комнату, а сама прошла в сад и, поместившись на скамейке, приказала рабыне тереть себе ноги. Остальных рабынь она отправила в комнаты, а оставшейся с нею девушке приказала отворить дверь в сад, для того чтобы халиф мог войти. В сад вскоре вошел Месрур с двадцатью провожатыми с обнаженными мечами. Они поклонились Шемс-Эн-Нигар.

– Зачем вы пришли? – спросила она.

– Царь правоверных кланяется тебе, – отвечали они. – Он соскучился, долго тебя не видя, и приказал сказать тебе, что сегодня ему выдался счастливый день и что он хочет докончить его с тобой. Хочешь ли ты прийти к нему, или ему прийти к тебе?

Она встала и, поцеловав прах, сказала:

– Слушаю и повинуюсь приказанию царя правоверных.

Она приказала позвать своих главных прислужниц и других рабынь, и, когда они пришли, она сообщила им, что намерена исполнить желание халифа.

Хотя комнаты были вполне готовы, но она сказала евнухам:

– Идите к царю правоверных и доложите ему, что я буду ждать его, когда приготовлю комнаты, убрав их коврами и другими вещами.

Евнухи отправились к халифу, а Шемс-Эн-Нигар встала и пошла к своему возлюбленному Али, сыну Беккара, и, прижав его к своей груди, простилась с ним. Он же горько заплакал и сказал:

– О госпожа моя! продли это прощание: может быть, это ускорит конец моей жизни от любви к тебе. Я же прошу Всевышнего послать мне терпение переносить страсть, посланную им мне.

– Клянусь Аллахом, – отвечала Шемс-Эн-Нигар, – что никому не тяжело так, как тяжело мне. Ты пойдешь на рынок и будешь там весело разговаривать со знакомыми, и будешь находиться в безопасности, тая свою страсть. Что же касается меня, то как сильно буду я тревожиться, находясь в присутствии халифа, и какой страшной опасности я подвергаюсь вследствие своих желаний, любви и страсти к тебе, и горя от разлуки с тобой. Как мне петь, и где найти силы предстать перед халифом, как говорить с царем правоверных, и как смотреть на то место, где ты теперь сидишь, и как быть в обществе, где тебя нет, и как пить вино, не деля его с тобой?

– Не отчаивайся так, – сказал ей Абул-Гасан, – а терпи; старайся занимать разговорами сегодня ночью царя правоверных и не выказывай ему невнимания.

В то время как они беседовали таким образом, к ним прибежала рабыня и сказала:

– О госпожа моя, пажи царя правоверных уже появились.

Шемс-Эн-Нигар встала и сказала рабыне:

– Сведи Абул-Гасана и товарища его в верхнюю комнату, окно которой выходит в сад, и оставь их там до тех пор, пока не стемнеет, а потом постарайся их вывести оттуда.

Рабыня свела их наверх и, заперев их там, ушла, а они стали смотреть в сад, куда вышел халиф, предшествуемый сотнею евнухов с мечами в руках и окруженный двадцатью луноподобными рабынями, одетыми в богатое платье, с коронами, осыпанными рубинами и бриллиантами на голове, и с зажженными свечами в руках. Халиф шел посреди них, окруженный ими со всех сторон, а Месрур, Афиф и Васиф шли перед ним. Халиф двигался посреди них медленным шагом[184]. Шемс-Эн-Нигар и все бывшие с нею рабыни встали, чтобы встретить его в дверях сада, и, поцеловав прах у ног его, провели его до ложа, на которое он опустился, а все рабыни и евнухи, бывшие в саду, стали кругом него, с зажженными свечами, и музыка гремела до тех пор, пока он не приказал свите своей разойтись и сесть, после чего и Шемс-Эн-Нигар села около ложа халифа и начала разговаривать с ним.

Все это время Абул-Гасан и Али, сын Беккара, смотрели и слушали, не будучи замеченными халифом. А халиф стал особенно любезен с Шемс-Эн-Нигар и приказал открыть ее покои. Двери и окна все были открыты, и свечи зажжены, так что дворец таял во мраке, как дневное светило; после чего евнухи принесли сосуды с вином. При виде этого Абул-Гасан вскричал:

– Поистине я никогда не видал таких сосудов, таких напитков и таких редкостей, как не видел и такого разнообразия драгоценных камней! Я точно брежу! Ум мой смутился, а сердце трепещет.

Что же касается до Али, сына Беккара, то, расставшись с Шемс-Эн-Нигар, он от излишка страсти лежал некоторое время на полу, и очнувшись, начал смотреть на удивительное зрелище, и сказал Абул-Гасану:

– О брат мой, я боюсь, чтобы халиф не увидал нас или не узнал о нашем присутствии, и боюсь я только за тебя, потому что про себя я могу сказать, что принадлежу к числу людей, обреченных на погибель, и погибну я от любви и желания и чересчур сильной страсти, да я и прошу Господа избавить меня от претерпеваемых мною страданий.

Али, сын Беккара, и Абул-Гасан продолжали смотреть из окна на халифа и на все, что делалось кругом него, пока все не устроилось для начала торжества. Взглянув на одну из рабынь, халиф сказал ей:

– Спой-ка нам, Ганам, одну из твоих чудных песен.

Она запела прелестным голосом следующие стихи:

Шемс-Эн-Нигар, услыхав эту песню, упала в обморок с ложа, на котором сидела, и лишилась чувств. Рабыни встали и подняли ее, а Али, сын Беккара, лишь только увидал это из окна, тотчас же упал тоже в обморок, а Абул-Гасан вскричал:

– Поистине судьба разделила желатин между вами поровну!

В это самое время появилась рабыня, что привела их в эту комнату, и сказала:

– О, Абул-Гасан, вставайте с вашими товарищем и идем вниз, потому что под ногами у нас не твердо, и я боюсь, как бы нас не открыли; идемте скорее, или, пожалуй, придется умереть.

– Да как же этому молодому человеку встать? – отвечали Абул-Гасан. – Ведь сам он встать не может.

Рабыня начала прыскать ему в лицо розовой воды, пока он не очнулся, и затем она и Абул-Гасан подняли его и снесли вниз, где рабыня открыла небольшую чугунную чугунную калитку и посадила Абул-Гасана и товарища его на скамейку за забором. После этого она хлопнула в ладоши, и на зов ее подошла небольшая лодка с одними гребцом, и она, усадив мужчин, сказала гребцу:

– Перевези нас на тот береги.

Лишь только лодка отчалила от берега, Али, сын Беккара, посмотрел на дворец и на сад и следующими стихами простился с ними:

– Поспеши, – сказала рабыня лодочнику, вследствие чего он налег на весла и стали спешить.

Рабыня проехала с ними на другой берег и, высадив гостей, сказала им:

– Мне не хотелось бы расставаться с вами, но ехать далее я не могу.

После этого она вернулась во дворец.

Али, сын Беккара, лежал перед Абул-Гасаном, не в силах будучи подняться.

– Тут не безопасное место, – сказал ему Абул-Гасан, – и тут нам можно опасаться за нашу жизнь от рук разбойников и дурных людей.

Али, сын Беккара, встал и прошел немного, но идти далее не мог. У Абул-Гасана были в этом предместье знакомые, и он направился к одному из них, человеку, заслуживающему доверия, и постучался в дверь. Хозяин тотчас же вышел к нему, и, увидав его и спутника его, он поклонился им и привел к себе в дом, где усадил их, стал разговаривать и спросил, где они были.

– Мы пошли сегодня вечером, – отвечал ему Абул-Гасан, – к одному человеку, с которым у меня денежные дела, тем более что я слышал, будто он хочет уехать, не заплатив мне. Таким образом, я пошел сегодня к нему и на всякий случай захватил с собой товарища Али, сына Беккара. Я надеялся видеть его, но он от нас спрятался. Так, мы вернулись ни с чем и, опасаясь идти в такое время в город и не видя другого пристанища, кроме твоего дома, мы обратились к тебе, рассчитывая на твою доброту.

Хозяин дома любезно принял их, и они остались у него переночевать, и с наступлением утра вышли и, не останавливаясь, шли до города, в который и вошли. Проходя мимо дома Абул-Гасана, он стали упрашивать своего спутника Али, сына Беккара, войти к нему, и тот вошел. Они легли еще немного поспать, после чего встали, и хозяин приказал своим слугам убрать хорошенько дом, что они и сделали.

– Мне надо забавлять этого молодого человека и развлекать его, так как положение его мне известно.

Когда Али, сын Беккара, встал, он спросил себе воды, которой ему и принесли, и он, совершив омовение, прочел обычные молитвы и начал развлекать себя разговором. Абул-Гасан, увидав это, подошел к нему и сказал:

– Господин мой Али, в твоем настоящем положении было бы гораздо лучше, если бы ты провел и эту ночь здесь у меня, для того чтобы сердце твое успокоилось и страдания от испытываемых тобою желаний уменьшились, и ты мог бы находить отраду в разговорах с нами.

– Поступай, как найдешь нужным, потому что я ни в коем случае не избавлюсь от того, что обрушилось на меня. Поступай, как знаешь.

Абул-Гасан встал, призвал прислугу, пригласил знакомых и послал за певцами и музыкантами. Они пели, пили и веселились весь этот день, а вечером зажигали свечи и, передавая друг другу кубки с вином, превесело провели время. Затем певица взяла лютню и спела следующую песню:

Али, сын Беккара, услыхав эти слова, упал в обморок и остался в таком положении до рассвета, так что Абул-Гасан стал приходить в отчаяние. Но с рассветом он пришел в себя и пожелал вернуться домой. Абул-Гасан не мог уговорить его, и, боясь за него, он приказал прислуге своей привести мула и, посадив на него Али, проводил его до дому, и благополучно доставил до места. Абул-Гасан благодарил Бога, избавившего их от такой страшной опасности, и начал утешать Али, но тот от полноты страсти не мог совладать с собою. На прощанье Али сказал Абул-Гасану:

– О брат мой! не откажи сообщать мне все, что ты узнаешь.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал тот.

Абул-Гасан встал и пошел от него к себе в лавку и, отворив ее, стал ждать известий от Шемс-Эн-Нигар, но никаких известий не получил. Следующую ночь он провел у себя дома, но, встав, отправился к Али, сыну Беккара, и нашел его в постели окруженным друзьями и врачами, прописывавшими ему лекарства и щупавшими пульс. Абул-Гасан вошел к нему, и он, увидав его, улыбнулся. Абул-Гасан поздоровался с ним и спросил о его здоровье, после чего остался у него, хотя все знакомые разошлись.

– Что с тобой? – спросил его Абул-Гасан.

– Соседи услыхали, что я не здоров, – отвечал Али, – а я не мог встать и доказать противное, и как видишь, лежал врастяжку, в то время как друзья приходили навестить меня. О брат мой, скажи мне, не видал ли ты рабыни или не слыхал ли чего-нибудь о ней?

– Она не приходила ко мне с тех пор, как оставила нас на берегу Тигра, – отвечал Абул-Гасан. – О брат мой, – прибавил он, – берегись слабости и перестань плакать.

Но Али, сын Беккара, возразил ему:

– О брат мой, я не могу совладать с собой, – он стал вздыхать и декламировать стихи и прибавил: – я страдаю болезнью, от которой до сих пор быль избавлен, и только надежда на смерть может успокоить меня.

– Господь, может быть, исцелит тебя, – проговорил Абул-Гасан.

Он простился с ним и ушел к себе в лавку, которую открыл и куда вскоре пришла рабыня и поклонилась ему; он ответил на ее поклон и, посмотрев на нее, увидел, что у нее тяжело на душе и что она опечалена.

– Добро пожаловать, – сказал он ей. – Ну, как поживает Шемс-Эн-Нигар?

– Я сейчас расскажу тебе, как она поживает, – отвечала она и тотчас же спросила: – а что делает Али, сын Беккара?

Абул-Гасан рассказал ей все, что с ними было, и она стала жалеть, вздыхать и удивляться.

– Положение моей госпожи, – сказала она, – еще удивительнее, и когда вы ушли, я вернулась к ней с сердцем, замиравшим от тревоги, едва веря, что вы спаслись, и нашла ее лежавшей в своей комнате, ничего не говорившей и никому не отвечавшей. Царь правоверных сидел у ее изголовья, не умея объяснить себе ее болезни и не зная, как она страдает, а она до полуночи пролежала в обморочном состоянии, и когда очнулась, то халиф спросил ее:

– Что с тобой, Шемс-Эн-Нигар, что приключилось с тобой?

Услыхав вопрос халифа, она поцеловала его ноги и отвечала:

– О царь правоверных, пусть Господь накажет меня, от расстройства желудка у меня заболела голова и сделался жар во всем теле, так что от боли я упала в обморок, и что было со мной – я не знаю.

Вследствие этого халиф спросил ее:

– Да что же ты ела сегодня?

– Мне подали на завтрак, – отвечала она, – кушанье, которое до сих пор я никогда не едала.

Она сделала вид, что совсем оправилась и, приказав принести вина, выпила его, и просила царя правоверных продолжать развлекаться. Он расположился в комнате, и когда я подошла к ней, то она спросила у меня о тебе и о твоем спутнике, и я рассказала ей, что сделала с вами, и передала ей стихи, продекламированные Али, сыном Беккара, на что она не ответила ни слова. Халиф же приказал той же певице петь, и она запела следующие стихи:

Услыхав эти слова, Шемс-Эн-Нигар снова упала в обморок, и я, взяв ее за руку, спрыснула розовой воды ей в лицо, она пришла в себя, после чего я сказала ей: «О, госпожа моя, не выставляй себя так перед теми, кто находится во дворце! Жизнью твоего возлюбленного умоляю тебя потерпеть!»

– Но разве что-нибудь хуже смерти может со мной случиться? – отвечала она. – А я желаю смерти, потому что она принесет мне успокоенье.

И в то время как мы таким образом разговаривали, рабыня запела следующие слова поэта:

Не успела она еще кончить, как Шемс-Эн-Нигар снова упала в обморок. Халиф, увидав ее, быстро подошел к ней, велел тотчас же убрать вино и всем рабыням уйти по своим комнатам. Он просидел около нее до самого утра, когда созвал врачей и потребовал, чтобы они помогли ей, не подозревая, что она страдает от любви и желаний. Я осталась при ней, пока она совсем не поправилась, и потому-то не могла прийти к тебе. Я оставила при ней несколько горничных, когда она приказала мне пойти к тебе и узнать, что делает Али, сын Беккара, и потом вернуться к ней.

Абул-Гасан, выслушав ее, не мог надивиться и сказал:

– Клянусь Аллахом! Я все рассказал тебе о нем. Вернись к твоей госпоже, поклонись ей и посоветуй быть терпеливой, и скажи ей, чтобы она скрывала свою тайну, что я, зная ее, понимаю, как ей трудно и как осторожно ей надо действовать.

Рабыня поблагодарила его и, простившись, вернулась к своей госпоже.

Абул-Гасан пробыл в своей лавке до вечера и затем, встав, запер ее и направился к дому Али, сыну Беккара, и постучался в дверь. На стук его вышел один из слуг и провел его в комнаты. Увидав своего друга, Али улыбнулся и, обрадовавшись его приходу, сказал:

– О Абул-Гасан, в какое горе ты меня поверг, не показываясь целый день; душа моя тоскует по тебе.

– Перестань, – отвечал Абул-Гасан, – если бы я мог искупить тебя, то жизни не пожалел бы для этого. Сегодня рабыня Шемс-Эн-Нигар пришла ко мне и сказала мне, что не приходила только потому, что халиф сидел у ее госпожи, и рассказала мне все, что с нею случилось.

И он передал ему все, что слышал от рабыни, и вызвал громкие стенания Али, сына Беккара, который горько заплакал и, взглянув на Абул-Гасана, сказал:

– Аллахом прошу тебя помочь мне в моем горе, и скажи мне, что теперь делать? Кроме того, прошу тебя, останься у меня ночевать и развлеки своим разговором.

Абул-Гасан исполнил его желание и отвечал, что останется у него ночевать. Они ночью говорили до тех пор, пока Али, сын Беккара, после рыданий и горючих слез не стал декламировать стихи, а затем упал в обморок. Абул-Гасан думал, что он отдал Богу душу, так как в обмороке он пролежал до рассвета, когда, очнувшись снова, стал говорить с Абул-Гасаном, который просидел у него чуть не до полудня.

После этого он ушел и, придя к своей лавке, открыл ее, и вслед за тем появилась рабыня, остановившаяся перед ними, и когда он взглянул на нее, то она сделала ему поклон, и после его ответного приветствия она, передав поклон от госпожи своей, сказала:

– А что делает Али, сын Беккара?

– О девушка-рабыня, – отвечал он, – и не спрашивай о нем и об испытываемых им любовных страданиях, так как по ночам он не спит и днем не находит покоя, и находится он в таком положении, что больно смотреть на него.

– Госпожа моя, – сказала она ему, – кланяется тебе и ему, и она написала ему письмо, и находится в положении еще худшем, чем он. Она поручила мне письмо, сказав: «Не возвращайся ко мне без ответа и поступай, как я тебе приказываю». Вот и письмо… Так не пойдешь ли ты со мною к Али, сыну Беккара, для того чтобы получить от него ответ?

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал Абул-Гасан и, заперев свою лавку, пошел вместе с рабыней, но не обыкновенным путем, а другим, и пришел в дом Али, сына Беккара, у дверей которого оставил рабыню, а сам вошел. Али, сын Беккара, увидав его, очень обрадовался, а Абул-Гасан сказал ему:

– Я пришел, потому что один человек послал к тебе рабыню с запиской, в которой он свидетельствует тебе свое почтение и говорит, что не посетил тебя по случаю одного обстоятельства, помешавшего ему. Рабыня стоит у двери. Позволишь ты ей войти?

– Приведи ее, – отвечал Али.

Абул-Гасан знаком объяснил ему, что это рабыня Шемс-Эн-Нигар, и он сразу понял его и, увидав рабыню, пришел в волнение, обрадовался и, подмигнув ей, сказал:

– Ну, как поживает господин твой? Да пошлет ему Господь всяких благ и здоровья.

– Хорошо, – отвечала она и подала ему письмо.

Он взял письмо, поцеловал его и прочел, а затем передал Абул-Гасану, который прочел следующее:

Затем следовало: «я написала тебе письмо, не владея руками, и говорю с тобой, не владея языком, и состояние свое я могу объяснить так: бессонница не покидает моих глаз, а тревога не оставляет моего сердца; и я точно никогда не знала здоровья и счастья, точно никогда не была хороша собою и никогда не проводила весело время. Мне кажется, что вся я соткана из страсти, из мучений от любви и тоски. Болезнь не покидает меня, а желания постоянно разрастаются. Молю Бога ускорить наш союз, для того чтобы тревога души моей прекратилась. Я желала бы получить в ответ от тебя нисколько слов, для того чтобы они меня развеселили; а тебя я прошу потерпеть, пока Господь не пошлет исцеление. И мир да будет над тобой!»

Когда Али, сын Беккара, прочел письмо это с начала до конца, то он сказал:

– Какой рукой стану я писать и какими словами стану выражать свои мольбы и стенания?

Он с трудом приподнялся и сел, и, взяв бумагу, написал следующее:

«Во имя Господа милосердного и сострадательного. Письмо твое, о госпожа моя, получено и подействовало успокоительно на душу, утомленную страданиями, и раб твой понял все ласковые слова, заключавшиеся в нем. Я клянусь твоей головой, госпожа моя, что нахожусь в положении, описанном поэтом:

И знай, что жалоба не тушит пламя огорченья, но она успокаивает человека, расстроенного желанием и разлукой, и я буду довольствоваться словом “соединение”, и как хорошо выразился поэт:

Когда Абул-Гасан прочел это письмо, то сильно огорчился и передал его рабыне, которой Али, сын Беккара, сказал:

– Передай госпоже твоей мой поклон и рассказ ей о моей страсти и желаниях, и как любовь съедает мою плоть и мои кости, и скажи ей, что я желал бы, чтобы кто-нибудь избавил меня от отчаяния и от моего несчастного положения.

Он заплакал, и рабыня заплакала вместе с ним и, простившись, ушла от него.

Абул-Гасан тоже пошел и, простившись с нею, прошел к себе в лавку. Сердце у него ныло, и грудь сжималась, когда он думал об этом деле. Целый день и всю ночь мысли эти не давали ему покоя, и на следующий день он пошел к Али, сыну Беккара, и, выждав, пока другие посетители от него ушли, он спросил о состоянии его здоровья. Али стал жаловаться на любовь и мучения и продекламировал следующие стихи:

– Никогда не видывал и не слыхивал о подобных, как ты, влюбленных, – сказал ему Абул-Гасан. – К чему такое отчаяние, и страдание, и волнение, раз ты любишь особу, отвечающую тебе взаимностью? А что бы было, если бы ты любили особу, которая чувствовала бы к тебе презрение и отвращение? Ты, Али, сын Беккара, должен согласиться с моими словами и поблагодарить меня за них.

У Абул-Гасана был приятель, близко знавший его дела и слыхавший о приключении Али, сына Беккара, и о том, что они близок с Абул-Гасаном. Он часто приходил к Абулу и справлялся о здоровье Али, и однажды спросил, что же делает Шемс-Эн-Нигар.

– Она пригласила его к себе раз, – отвечал Абул-Гасан, – и ничего между ними и быть не может. Я же со своей стороны составил план, который желал бы сообщить тебе.

– Что это за план? – спросил приятель Абула.

– Я человек, имеющий много дел, – отвечал Абул-Гасан, – и боюсь, чтобы история этих влюбленных не разгласилась, вследствие чего я могу погибнуть и потерять все свое состояние, и погубить свое семейство. Мне думается, что мне следует собрать деньги и переехать в город Эль-Башрах, и остаться там до тех пор, пока история эта чем-нибудь не разыграется, так как любовь совершенно лишила их рассудка, и между ними началась переписка. Посредницей им служит рабыня, которая пока хранит их тайну, но я боюсь, что она струсит и кому-нибудь о них расскажет, и весть о связи их разнесется, и я непременно погибну, так как оправдываться мне будет нечем.

– Ты рассказал мне об опасном деле, – отвечал его друг: – о деле, которого нельзя не бояться. Спаси тебя, Господи, от бедствия и от исхода, которого ты опасаешься! Твое решение вполне основательно.

Абул-Гасан пошел домой и стал устраивать свои дела и готовиться к отъезду в Эль-Башрах, и не прошло трех дней, как он привел все в порядок и уехал.

Через три дня друг его приехал навестить его и, не найдя его, спросил о нем у соседей, и ему отвечали:

– Три дня тому назад он уехали в Эль-Башрах, где ему надо произвести денежные расчеты с купцами города, и он поехал собрать деньги и затем вернется.

Приятель его был сильно удивлен и, уходя, проговорил:

– Жаль, что приходится расстаться с Абул-Гасаном. Он выдумал предлог познакомиться с Али, сыном Беккара, и, явившись к нему в дом, сказал одному из мальчиков:

– Спроси у своего господина, не позволит ли он мне войти к нему и поклониться ему?

Слуга вошел и, передав своему господину просьбу, вернулся к посетителю и проводил его. Посетитель нашел Али сидящим на подушках и поклонился ему. Али, сын Беккара, ответил на его поклон и высказал ему приветствие. На это посетитель высказал сожаление, что не навестил его во время болезни, и сказал:

– О господин мой, между мною и Абул-Гасаном существовала тесная дружба, и я не имею от него никаких тайн, и постоянно был с ним; но тут мне пришлось отлучиться по делам на три дня, и, вернувшись, я нашел лавку его запертой, и, спросив о нем у соседей, я узнал, что он уехал в Эль-Башрах. Ты был его самым близким другом, и прошу тебя, ради Аллаха, скажи мне, что это значит?

Али, сын Беккара, услыхав это известие, изменился в лице и в волнении отвечал:

– Я до настоящей минуты не слыхал о его отъезде. И если это действительно так, то на меня обрушилась большая беда.

Он заплакал и продекламировал следующие стихи:

Он опустил голову до самой земли и задумался, затем спустя некоторое время он поднял глаза и, взглянув на одного из своих слуг, сказал ему:

– Сходи в дом Абул-Гасана и спроси, дома он или уехал куда-нибудь, и если тебе скажут, что уехал, то спроси – куда?

– Я спросил об Абул-Гасане, и прислуга его сказала мне, что он уехал в Эль-Башрах; но у дверей его я застал рабыню, ожидавшую его. Хотя я и не знаю, но она узнала меня и спросила: «Ведь ты слуга Али, сына Беккара?» Я отвечали ей, что да. «У меня есть к нему письмо от самого дорогого его друга», – сказала она. Она пришла со мной и стоит у дверей.

– Приведи ее ко мне, – отвечал на это Али, сын Беккара.

Слуга ушел за нею и привел ее, а человек, сидевший в это время у него в гостях, посмотрел на нее и увидал, что рабыня эта – особа не простая.

Рабыня между тем подошла к сыну Беккара, и поклонилась ему, и шепотом заговорила с ним, и во время разговора он давал клятвы и божился, что не говорил того, в чем она его обвиняла; после этого она простилась и ушла.

Посетитель, друг Абул-Гасана, был ювелир; и когда рабыня ушла, он снова заговорил и сказал Али, сыну Беккара:

– Несомненно, что во дворце халифа интересуются тобою и что ты имеешь знакомства между дворцовыми женщинами.

– Кто мог сказать тебе это? – спросил Али, сын Беккара.

– Я угадал, – отвечал ювелир, – увидав эту рабыню. Ведь это рабыня Шемс-Эн-Нигар. Она недавно приходила ко мне с запиской, в которой та просила сделать ей бриллиантовое ожерелье, и я послал ей богатое ожерелье.

Али, сын Беккара, услыхав эти слова, пришел в такое волнение, что ювелир испугался за него; но потом он пришел в себя и сказал:

– О брат мой, Аллахом умоляю тебя, расскажи мне, каким образом ты ее знаешь?

– Удержись от расспросов, – сказал ему ювелир.

– Нет, я не перестану спрашивать тебя, – продолжал Али, – пока не добьюсь от тебя правды.

– Хорошо, я все расскажу тебе, – сказал ювелир, – для того чтобы ты не заподозрил меня в чем-нибудь. Я все расскажу тебе, не утаив решительно ничего, только на одном условии, чтобы ты разъяснил мне по правде причину твоей болезни.

Вследствие этого Али рассказал ему свою историю и прибавил:

– Клянусь Аллахом, ведь если я скрываю это дело, то только потому, что боюсь злобы людской.

– А я желал свидания с тобой, – возразил ему ювелир, – только потому, что чувствовал к тебе сильное расположение и сочувствовал твоим жестоким страданиям, неизбежным при разлуке. Может быть, я заменю тебе друга моего Абул-Гасана на время его отсутствия. Будь же счастлив и развеселись.

Али, сын Беккара, поблагодарил его за эти слова и продекламировал стихи:

Затем он на некоторое время умолк и после этого сказал ювелиру:

– А знаешь, что рабыня потихоньку говорила мне?

– Клянусь Аллахом, о господин мой, не знаю, – отвечал он.

– Она высказала предположение, – продолжал Али, сын Беккара, – что я посоветовал Абул-Гасану поехать в Эль-Башрах и что я выдумал эту уловку, для того чтобы прекратить между нами всякие сношения; и я клялся ей, что я не виновен в этом, но она мне не поверила, и с этим убеждением вернулась к своей госпоже, так как она очень расположена к Абул-Гасану.

– О брат мой, – отвечал ювелир, – по лицу рабыни я угадал, в чем дело; но если на то будет воля Аллаха (да святится имя Его), я помогу тебе достигнуть твоего желания.

– А каким же образом, – сказал Али, – поступишь ты, если она испугается, как дикий зверь пустыни?

– Я употреблю все свои старания, чтобы помочь тебе, – отвечал ювелир, – и устрою знакомство с нею, не подвергаясь опасности и бедствию.

После этого он просил позволенья откланяться, и Али, сын Беккара, сказал ему:

– О брат мой, старайся сохранить мою тайну.

И, взглянув на него, Али заплакал.

Ювелир простился с ним и пошел, сам не зная, как бы ему устроить дело Али, сына Беккара, и шел, обдумывая, как ему поступить, как вдруг на улице увидал бумажку; он тотчас же поднял ее и, посмотрев на адрес, прочел: «От наипокорнейшего друга к лучшему предмету его преданности». Развернув бумажку, он прочел следующее:

Затем шло письмо такого содержания: «Знай, о господин мой, что мне известно, по какой причине прекратилась переписка между тобой и мной; но если жестоким оказался ты, то я отвечу тебе верностью, и если твоя любовь прекратилась, то моя сохранится, несмотря на разлуку, так как я хочу поступить с тобой, как говорит поэт.

Только что он прочел это, как к нему подошла рабыня, которая смотрела во все стороны, и, увидав у него в руке бумажку, она сказала ему:

– О господин мой, эта бумажка вывалилась от меня.

Но он ничего не ответил ей, а пошел дальше, и рабыня пошла за ним, пока он не вошел в дом.

– О господин мой, – сказала она ему тогда, – отдай мне эту бумажку, потому что обронила ее я.

– Не бойся, рабыня, – сказал он, взглянув на нее, – и не огорчайся, а расскажи мне лучше все по правде, потому что тайны я беречь умею, и умоляю тебя, не скрывай от меня ничего о делах твоей госпожи. Может быть, Господь поможет мне исполнить ее желание и облегчить то, что представляется теперь таким трудным.

Услыхав это, рабыня отвечала:

– О господин мой, тайна не будет потеряна, если будет вручена тебе, и дело не потерпит неудачи, если за него возьмешься ты. Знай, что ты расположил меня к ce6e, и я расскажу тебе все по правде, только ты отдай мне письмо.

Она рассказала ему все и прибавила:

– Бог свидетель, что я говорила тебе правду.

– Да, ты говорила правду, – отвечал он, – потому что я вижу главную сущность этого дела.

Он рассказал ей, каким образом узнал все дело Али, сына Беккара, и рассказал ей, в каком настроении он находился. После этого он дал ей письмо, и она, запечатав его, как оно было запечатано прежде, сказала:

– Моя госпожа Шемс-Эн-Нигар дала мне письмо запечатанным; и когда он прочтет его и напишет ответ, я принесу тебе ответ.

Рабыня простилась с ним и отправилась к Али, сыну Беккара, который ждал ее, и она отдала ему письмо, и он прочел его и, написав ответ, отдал его ей. Взяв ответ, она, как обещала, принесла его ювелиру, и он, сломав печать, прочел следующее:

Далее в письме писалось: «Жестокость проявилась не с моей стороны, точно так же и верность нарушена не мною, и любить перестал не я, как не я перестал грустить, и развлекаться после разлуки, и любить кого-нибудь другого. Всеведущему Богу известно, что я желаю только соединиться с той, кого люблю, и скрыть свои чувства от посторонних. Вот в каком состоянии я нахожусь, и мир да будет над тобой!»

Ювелир, прочитав это письмо и поняв его содержание, громко заплакал. Рабыня же сказала ему:

– Не уходи отсюда, пока я не вернусь к тебе; так как он высказал против меня обвинение, за которое я его простила, то мне непременно хочется устроить свидание между тобой и моей госпожой Шемс-Эн-Нигар, к каким бы мне ни пришлось прибегнуть для этого хитростям. Я оставила ее в самом жалком положении в ожидании ответа.

Рабыня ушла к своей госпоже, а ювелир провел ночь в сильной тревоге, а с наступлением утра он прочел обычные молитвы и сел в ожидании ее, и действительно она вскоре появилась и весело подошла к нему.

– Что нового, рабыня? – спросил он.

– От тебя я прошла прямо к своей госпоже, – отвечала она, – и отдала ей письмо, написанное Али, сыном Беккара, и когда она прочла и поняла его, то, совершенно смущенная, сказала, ей: «О, госпожа моя, не бойся, чтобы отсутствие Абул-Гасана помешало твоим делам, так как я нашла человека, выразившего готовность занять его место, человека более достойного, чем он, более высокого положения и умеющего хранить тайны». После этого я рассказала ей, что произошло между ею и Абул-Гасаном, и каким образом ты добился доверия Али, сына Беккара, и как я обронила записку и ты ее поднял, и затем я передала ей, на чем мы с тобой порешили.

Ювелир очень удивился, а рабыня прибавила:

– Она хочет сама поговорить с тобой, для того чтобы от тебя услыхать, какое произошло соглашение между тобою и им, и потому приготовься, чтобы идти со мной к ней.

Но ювелир, услыхав это, сообразил, что ему в высшей степени опасно пойти во дворец по такому делу, и отвечал:

– О сестра моя! Я принадлежу к простому званию, не то что Абул-Гасан. Абул-Гасан выше меня по рождению и человек известный, привыкший ходить во дворец халифа, потому что обитателям дворца требовались его товары; я же без трепета не смел даже говорить с Абул-Гасаном. Если твоей госпоже угодно говорить со мной, то мы можем устроить это в другом месте, но никак не во дворце халифа, и подальше от места жительства царя правоверных. У меня недостанет духа исполнить твое требование.

Таким образом, он отказался пойти с нею. Она же уверяла его, что ручается за его безопасность, и просила не бояться, но они дрожали всем телом, так что рабыня сказала ему:

– Если тебе тяжело пойти во дворец халифа и ты не хочешь следовать за мною, то я уговорю ее прийти к тебе. Поэтому не уходи из дому, пока я не вернусь к тебе с нею.

Она ушла, но вернулась очень скоро и сказала ювелиру:

– Нет ли тут с тобою рабыни или слуги?

– Со мною тут только старая рабыня-негритянка, которая прислуживает мне, – отвечал он.

Рабыня встала и заперла дверь между прислугой ювелира и им самим, а мальчиков его выслала из дома.

После этого она вышла и тотчас же вернулась с женщиной, при появлении которой по дому ювелира распространился чудный запах. Ювелир, увидав ее, встал, подложил ей подушку и потом сел перед нею. Некоторое время она молчала, пока не отдохнула, а затем открыла лицо, и ювелиру показалось, что дом его осветился солнцем.

– Это тот человек, о котором ты мне говорила? – спросила она у своей рабыни.

– Да, – отвечала девушка.

Шемс-Эн-Нигар посмотрела на ювелира и сказала:

– Как поживаешь?

– Помаленьку, – отвечал он, – живу твоими молитвами.

– Ты заставил нас, – продолжала она, – прийти к тебе и поведать тебе нашу тайну.

Она стала расспрашивать его о семье, о детях, и он, ответив ей, сказал:

– Кроме этого дома, у меня есть еще дом неподалеку, в котором я имею обыкновение принимать друзей и знакомых.

После этого она спросила его, каким образом он узнал их историю, и он рассказал ей все подробно от начала до конца, вследствие чего она вздохнула, подумав об Абул-Гасане, и сказала:

– Да, такой человек, как он, понимал, как люди могут страдать от желаний и нуждаться в помощи ближних. Он знал, что дело без слов не обделать, что желание может исполниться усилием, что отдых нужен после утомленья, и успех может быть от усердия великодушных людей. И теперь ты знаешь обстоятельства нашего дела и можешь выдать нас или помочь нам; но, зная твое великодушие, я ничего более говорить не буду. Тебе уже известно, что эта рабыня скрывает мою тайну и вследствие этого занимает при мне высокое положение, и я выбрала ее посредницей своих дел. Считай ее достойной своего доверия и сообщай ей о том, что ты намерен будешь делать. Имея дело с нами, ты можешь быть совершенно уверен в своей безопасности, и то, что будет закрыто тобой, то только один ты и будешь отворять, и ты один будешь посредником между Али, сыном Беккара, и мною.

Шемс-Эн-Нигар встала и, едва держась на ногах, отправилась домой в сопровождении ювелира, который проводил ее до дворца, после чего он вернулся домой и, опустившись на подушку, стал удивляться ее красоте, разбирать все сказанное ею и восторгаться ее вежливостью и изяществом. Долго сидел он в подобном раздумье, и когда совершенно успокоился, то потребовал себе еды и наелся вволю. Затем он переоделся и, выйдя из дому, направился к Али, сыну Беккара, где был встречен прислугою, которая ввела его к хозяину. Али лежал на постели и, увидав ювелира, сказал:

– Ты не поспешил прийти ко мне и страшно встревожил меня.

Сказав это, он отпустил своих слуг и, приказав запереть все двери, продолжал, обращаясь к ювелиру:

– С тех пор, как ты ушел от меня, я глаз не смыкал, так как рабыня приходила вчера, и принесла мне запечатанное письмо ее своей госпожи Шемс-Эн-Нигар. Он рассказал все, что произошло между им и ею, после чего прибавил: – Я совсем теперь растерялся, и терпения у меня не стало, так как Абул-Гасан был дорогим для меня собеседником и знал рабыню.

Ювелир, выслушав его, засмеялся.

– Над чем же ты смеешься? – спросил его Али, сын Беккара, – а я так радовался твоему приходу и надеялся, что ты прекратишь мои страдания.

Он заплакал и продекламировал следующие стихи:

И ювелир, услыхав эти слова и поняв их значение, заплакал, и рассказал ему все, что случилось с ним и с рабыней с тех пор, как он расстался с ним. Слушая его слова, Али, сын Беккара, то краснел, то бледнел, то приободрялся, то совсем ослабевал, а к концу его рассказа заплакал и сказал:

– О брат мой, я во всяком случае погибаю и желал бы, чтобы конец этот был близок! И тебя прошу быть со мною поласковее до тех пор, пока Богу угодно будет распорядиться моей судьбой, и ни в чем не стану я тебе противоречить.

– Ничто не потушит в тебе этого огня, – отвечал ювелир, – кроме свидания с особою, в которую ты влюблен.

Свидание же должно происходить где-нибудь в другом месте, а не здесь, так как здесь небезопасно. Неподалеку отсюда у меня есть еще дом. Рабыня приходила туда со своей госпожой и выбрала для себя тот дом. Там устрою я ваше свидание, и там вы выскажете друг другу все, что вы выстрадали в разлуке.

– Поступай, как хочешь и как найдешь нужным, – отвечал Али, сын Беккара.

– Я пробыл с ним, – рассказывал потом ювелир, – всю ночь и проговорил до утра, когда, прочитав молитвы, ушел от него домой. Мне пришлось ждать весьма недолго, когда появилась рабыня и поздоровалась со мною. Ответив на ее приветствие, я сообщил ей о плане, составленном между мною и Али, сыном Беккара, на что она отвечала мне:

– Знай, что халиф ушел от нас и что у нас в доме не осталось никого из посторонних, и потому у нас совершенно безопасно, и для нас это будет безопаснее и лучше.

– Может быть, это и так, – отвечал я, – но в моем доме все-таки это будет лучше и безопаснее для нас и удобнее.

– Пусть будет по-твоему, – отвечала рабыня, – а я пойду к своей госпоже и сообщу ей о том, что ты мне сказал, и передам ей твое предложение.

Она ушла к своей госпоже и сделала ей предложение, и, вернувшись ко мне, отвечала:

– Госпожа моя приказала тебе кланяться и сказать, чтобы ты взял эти деньги и купил все, что нам требуется.

Но я побожился, что не возьму от нее ничего, и рабыня, взяв обратно деньги, вернулась к своей госпоже и сказала ей, что я денег не взял и вернул ей обратно. После ухода рабыни я пошел в свой другой дом и велел перенести туда мебель и посуду, и все, что нужно, и серебро, и китайский фарфор, и приготовил все, что нужно, из еды и питья, и когда рабыня пришла снова и увидала, как я все приготовил, она осталась довольна и приказала мне привести Али, сына Беккара, на что я отвечал:

– Нет уж, приведи его сама.

Вследствие этого она пошла к нему и привела его, одетого в богатейшую одежду, с сияющим лицом, а я, встретив, приветствовал его, и посадил на матрац, достойный его звания, и поставил пред ним пахучие цветы в вазах из китайского фарфора и хрусталя, и в продолжение целого часа проговорил с ним, после чего рабыня ушла и вернулась только после солнечного заката, в сопровождении Шемс-Эн-Нигар с двумя прислужницами. Лишь только она увидала Али, сына Беккара, а он увидал ее, они оба без чувств упали на пол и пролежали таким образом целый час. Очнувшись, они подошли друг к другу и стали разговаривать, и, надушившись, стали благодарить меня за мою доброту.

– Не желаете ли вы покушать? – спросил я их.

– Желаем, – отвечали они.

Я принес поэтому им поесть, и они ели до тех пор, пока не насытились, и потом вымыли руки, а я провел их в другую комнату, куда принес им вина. Выпив вина, они оживились, и Шемс-Эн-Нигар сказала мне:

– О господин мой, доверши свою доброту и принеси нам лютню или другой какой-нибудь музыкальный инструмент, чтобы мы могли позабавиться.

– Сейчас, – отвечал я.

Я встал и принес лютню, которую она взяла и, положив к себе на колени, прелестно заиграла и пропала стихи:

Она продолжала петь так хорошо, что у слушателей помутилось в голове и они пришли в полный восторг. После этого кубок с вином обошел нас несколько раз, и Шемс-Эн-Нигар снова чудно пропела следующее:

После этого я оставил их в этом доме и ушел к себе, и они провели там ночь. Утром же я прочел молитвы, выпил вина и сидел, раздумывая: не пойти ли мне к ним, как в это самое время ко мне пришел один из моих соседей и в ужасе сказал мне:

– О брат мой! не легко мне было видеть то, что случилось вчера с тобою в другом доме.

– А что случилось, о брат мой? – спросил я его. – Расскажи мне, что случилось в другом доме?

– Разбойники, – отвечал он, – явившиеся вчера в наше соседство и убившие кое-кого, видели, как ты переносил вчера в свой другой дом различные вещи, и, явившись туда ночью, они разграбили все и убили твоих гостей.

Я тотчас же встал, и мы с соседом пошли в дом и нашли его пустым. Разбойники не оставили решительно ничего. Это обстоятельство сильно поразило меня.

– Что касается до вещей, – сказал я, – то потеря их меня не очень огорчает, и если взятые мною от приятелей предметы и пропали, то в этом еще большого несчастья нет, так как им станет известно, что вещи у меня украдены, но я боюсь, что исчезновение Али, сына Беккара, и наложницы царя правоверных возбудит толки, и за это дело я поплачусь жизнью.

Сказав это, ювелир посмотрел на своего собеседника и сказал ему:

– Ты мой брат и сосед, и сохранишь мою тайну. Посоветуй, что мне теперь делать?

– Прежде всего, – отвечал ему сосед, – я советую тебе быть настороже, так как разбойники, ограбившие сегодня ночью твой дом, убили несколько весьма значительных лиц во дворце халифа и несколько человек из высшей полиции, и потому придворная стража ищет их повсюду и, может быть, найдет, и твое сомнение само собой прекратится.

Услыхав это, ювелир вернулся домой, раздумывая: «А ведь со мною случилось то, чего так боялся Абул-Гасан и ради чего он уехал в Эль-Башрах, а я как раз впутался в это дело».

О том, что дом ювелира разграблен, сделалось известным всем, и знакомые являлись к нему с расспросами. Некоторые из них жалели его, а другие злорадствовали, замечая, с какой тревогой он рассказывал об этом несчастии, и не мог ни есть, ни пить. В то время как он сидели и раскаивался, к нему явился слуга и сказал:

– Там, у дверей, стоит неизвестный мне человек.

Ювелир тотчас же пошел к нему, поклонился и увидал, что стоял совершенно незнакомый ему человек.

– Мне надо поговорить с тобой, – сказал ему незнакомец.

Ювелир ввел его в дом и спросил:

– Что тебе нужно сказать мне?

– Идем со мной в другой твой дом, – отвечал незнакомец.

– А разве ты знаешь мой другой дом? – спросил ювелир.

– Да, мне известно все твое дело, – отвечал он, – и я могу с помощью Аллаха успокоить тебя.

– Тут я подумал, – продолжал ювелир, – что пойду с ним туда, куда он желает, и пошел с ним в ограбленный дом.

– В этом доме нет привратника, – сказал мне незнакомец, – и я не могу сидеть в нем: идем поэтому в другой дом.

Незнакомец переходил с места на место, и я переходил за ним до тех пор, пока совсем не смерклось, и я ни о чем не спрашивал его. Он не останавливался, и я тоже не останавливался, пока мы не вышли за город, где он сказал мне:

– Иди за мною.

Он прибавил шагу, и я поспешил вслед за ним, пока мы не дошли до реки, где сели в лодку и переехали на другой берег. Выйдя из лодки, он взял меня за руку и повел в такую улицу, в какой я никогда в жизни не бывал, и не знал, в каком она месте. Он затем остановился в дверях дома и, отворив их, вошел вместе со мною. Мы прошли длинным коридором и вошли в комнату, где сидело десять человек, десять братьев все на одно лицо.

Проводник мой поклонился им, и они ответили на его поклон, а мне приказали сесть. Я сел, ослабев от утомленья, и мне принесли розовой воды, и спрыснули мне лицо, и дали мне выпить вина, и доставили передо мной еды. Я подумал, что если бы в еде было что-нибудь ядовитое, то они не стали бы есть со мною. Когда все вымыли руки, то братья сели по местам.

– Знаешь ты нас? – спросили они.

– Нет, – отвечал я, – никогда в жизни не бывал я в вашем доме, точно так же не знаю я и того, кто привел меня сюда.

– Расскажи нам всю историю твою, – сказали они, – но не лги.

– История моя удивительна, – отвечал я. – А разве вы знаете что-нибудь обо мне? – прибавил я.

– Знаем, – отвечали они. – Мы взяли твои вещи прошлой ночью и увели твоих знакомых и ту, что пела.

– Да опустит Господь над вами завесу своего покровительства, – сказал я. – А где же друзья мои и та, что поет?

Они рукою указали мне в одну сторону и отвечали:

– Тут; но клянемся Аллахом, о брат наш, никто из нас не добивался их тайны, и с тех пор, как мы привели их, мы с ними не говорили и не спрашивали их, что они за люди, а вследствие их видимой порядочности мы не убили их. Поэтому расскажи нам их настоящую историю и можешь быть уверен как в своей, так и в их безопасности.

– Услыхав эти слова, – продолжал ювелир, – я чуть не умер от страха и ужаса и сказал им:

– Знайте, что если великодушие исчезло, то может еще быть найдено только у вас, и если у меня есть тайна, которую я боюсь открыть, то она может быть сохранена только у вас в груди.

Я продолжал говорить таким образом и нашел, что откровенностью выиграю с ними гораздо больше, чем скрытностью, и я рассказал им все, что случилось со мною, с самого начала до конца. Выслушав меня, они сказали:

– И этот молодой человек и есть Али, сын Беккара, а женщина Шемс-Эн-Нигар?

Они извинились перед ними обоими и затем сказали мне:

– Из того, что мы взяли у тебя в доме, часть вещей уже исчезла, а вот это осталось у нас.

Они вернули мне некоторые вещи и обещали доставить на старое место в дом, говоря, что со временем отдадут и остальное; но тут братья разошлись во мнениях, и половина стояла на моей стороне, а половина была против. После этого мы вышли из этого дома. Что же касается до Али, сына Беккара, и Шемс-Эн-Нигар, то они чуть не умерли от страха. Я подошел к ним, поклонился им и спросил:

– А что сделалось с рабыней и двумя служанками, и куда они делись?

– Мы не знаем, где они, – отвечали они.

Мы продолжали идти, пока не дошли до берега, где стояла лодка, в которую нас и посадили; лодка оказалась тою же самою, в которой мы переезжали накануне. Лодочник взялся за весла и перевез нас на ту сторону, где и высадил. Но лишь только мы успели сесть на берег, как вдруг к нам подъехал конный отряд и окружил нас со всех сторон. Люди, провожавшие нас, мигом вскочили и разлетелись, как орлы, и, вскочив в подошедшую к ним лодку, они переехали на другую сторону, бросив меня вместе с Али, сыном Беккара, и Шемс-Эн-Нигар на берегу, где мы не смели тронуться с места.

– Откуда вы? – спросили нас всадники.

Что отвечать им, мы не знали, и затем я сказал:

– Тех, что убежали отсюда, мы совсем не знаем и увидали их только здесь, и что касается до нас, то мы певцы, и они хотели взять нас с собою для того, чтобы мы пели им, и избавились мы от них только хитростью и просьбами; и поэтому отпустите нас, так как вы знаете, кто мы такие.

Всадники, однако же, посмотрели на Шемс-Эн-Нигар и на Али, сына Беккара, и сказали мне:

– Ты сказал неправду; и если ты человек порядочный, то скажи лучше: кто вы такие, откуда вы и где в городе живете?

На это я не знал, что ему отвечать, но Шемс-Эн-Нигар встала и, подойдя к начальнику отряда, начала тихо говорить с ним, после чего он спрыгнул с лошади и посадил ее вместо себя и, взяв лошадь под уздцы, повел ее. Точно так же он посадил на лошадей и меня, и Али, сына Беккара. Начальник отряда направился с нами далее, и, спустившись на берег реки, он крикнул на своем иностранном языке[185], после чего к нам подошло много народа, и нас посадили на одну лодку с начальником, а спутники его сели в другую лодку, и мы двинулись по направленно ко дворцу халифа, не помня себя от страха. Шемс-Эн-Нигар была там высажена, а нас повезли дальше до того места, где начинался наш квартал. Тут нас высадили, и мы пошли в сопровождении всадников, пока не дошли до дому Али, сына Беккара, где проводники простились с нами и ушли.

Войдя в дом, мы не могли тронуться с места, не умея отличить дня от ночи, и пробыли так до утра. К концу дня Али, сын Беккара, упал в обморок, и мужчины и женщины стали оплакивать его. В то время как он лежал без движенья, семейные его обратились ко мне с вопросом:

– Скажи нам, что сделалось с нашим сыном, и объясни нам, почему он находится в таком положении?

– Слушайте меня, господа, и не сердитесь на меня, но потерпите, пока он не очнется, и тогда он сам все вам расскажет.

Я убеждал их не сердиться на меня, и в то время как я говорил, Али, сын Беккара, пошевелился на постели, и все его родные обрадовались, чужие разошлись, а свои просили меня остаться при нем. В лицо ему прыснули розовой воды, и когда он пришел в себя и стал дышать, окружающие начали расспрашивать его, что с ним; но язык плохо повиновался ему, и он почти не мог говорить и только знаками приказал отпустить меня домой.

Меня отпустили, и я пошел, едва веря своему избавлению, и явился к своему семейству с двумя провожатыми. Домашние мои, увидав, в каком я нахожусь положении, схватились за головы, но я знаком приказал им успокоиться, и они замолчали. Провожатые мои ушли, а я повалился на постель и проспал до позднего дня, когда, проснувшись, увидал около себя всех моих домашних.

– Кто накликал на тебя такое несчастье, и чья злоба сгубила тебя? – говорили они.

– Принесите мне вина, – сказал я им.

Вина мне принесли, и я, выпив его, сказал им:

– То, что случилось, случилось.

Домашние оставили меня в покой, а я, отдохнув, стал спрашивать: не принесли ли что-нибудь из украденных вещей?

– Часть вещей вернули, – отвечали мне, – какой-то человек всунул их в дверь, но мы этого человека не видали.

Я немного успокоился, но все-таки в продолжение двух дней не мог встать с места. Поправившись, я прежде всего отправился в баню, тревожась в душе об Али, сыне Беккара, и о Шемс-Эн-Нигар, так как в эти дни я не получал о них никаких известий и сам не мог сходить к Али, сыну Беккара, и от страха за себя нигде места не находил. Я раскаивался перед Господом (да святится имя Его) за то, что сделал, я благодарил Его за свое спасение.

Спустя некоторое время, однако же, я порешил сходить к дому Али и тотчас же вернуться. Только что я вышел, как увидал стоявшую на улице женщину и, вглядевшись хорошенько, узнал рабыню Шемс-Эн-Нигар. Узнав ее, я ускорил шаг, но она пошла за мною, а я, дрожа от страха, старался уйти от нее.

– Остановись, – следуя за мною, сказала она, – мне надо сказать тебе кое-что.

Но я шел, не обращая на нее внимания, и остановился, только подойдя к мечети, в которой никого не было.

– Войди в эту мечеть, – продолжала она, – потому что мне надо поговорить с тобой, и ничего не бойся.

Она так упрашивала меня, что я вошел в мечеть, прочел молитвы и потом подошел в ней.

– Что тебе надо? – спросил я у нее.

В ответ на это она спросила меня о моем здоровье, и я рассказал ей все, что случилось со мною и с Али, сыном Беккара.

– А с вами что случилось? – спросил я ее.

– Когда я увидала, – отвечала она, – что разбойники выломали дверь в твоем доме и вошли туда, то страшно испугалась, думая, что это люди, посланные халифом, которые схватят госпожу мою и меня и тотчас же предадут нас смерти, и с обеими девушками я бросилась бежать через террасы и, прячась, добралась до дворца халифа. Мы никому, конечно, не говорили и жили, точно на горячих угольях до вчерашней ночи, когда я, открыв калитку, кликнула лодочника, перевозившего нас в тот вечер. «Мы не знаем, что сталось с нашей госпожой, – сказала я ему, – и потому провези меня вдоль реки, я посмотрю, нет ли ее где-нибудь по берегам». Он посадил меня в лодку, и мы катались с ним по реке до самой полуночи, когда я увидала приближавшуюся лодку с несколькими мужчинами и лежавшей в ней женщиной. Когда женщину высадили на берег, то, вглядевшись в нее, я узнала Шемс-Эн-Нигар. Причалив к берегу, я подошла к ней, не помня себя от радости, что она вернулась. Она приказала мне дать человеку, проводившему ее, тысячу червонцев, и, исполнив ее приказание, мы с двумя девушками перенесли ее и уложили в постель, и всю эту ночь она пробыла в страшном положении, а с наступлением утра запретила рабыням и евнухам входить к себе. Но на следующий день она немного оправилась, хотя видом своим напоминала покойницу. Я спрыснула ее розовой водой, переменила ее платье, вымыла ей руки и ноги и уговаривала ее до тех пор, пока она не выразила желания, поесть чего-нибудь.

Когда же она освежилась и набралась сил, то я сказала ей: «О, госпожа моя, да ты наказала себя, ведь ты довольно настрадалась и чуть было не погибла». – «Добрая девушка, – отвечала она мне, – смерть легче того, что я испытываю теперь; я думала, что буду убита и что никакими судьбами не спасусь. Разбойники, захватившие нас в доме ювелира, спросили: «Кто вы такие и из какого сословия?» – «Я – певица!» – отвечала я, и они мне поверили, и потом спросили у Али, сына Беккара: «А ты кто такой и из какого сословия?» – «Я из простонародья», – отвечал он. Они взяли нас с собою к себе в дом, и, несмотря на испуг, мы шли за ними, но дома, взглянув на меня и увидав на мне ожерелье и другие драгоценности, они не поверили мне и сказали: «Такое ожерелье не может быть у певицы! Будь же правдива и скажи нам правду: кто ты такая?» Но я ничего не отвечала им, думая про себя: «Теперь они убьют меня, для того чтобы завладеть вещами моими». Они посмотрели на Али, сына Беккара, и сказали ему: «А ты кто такой? Потому что ты не из простонародья!» Но он не говорил ни слова. Мы скрывали наши дела и плакали, а Господь расположил к нам сердца разбойников. «А кому принадлежит дом, в котором мы вас нашли?» Мы отвечали им: «Хозяин – ювелир такой-то». На что один из них отвечал: «Я отлично его знаю и знаю, что он живет в другом доме, и сейчас схожу за ним и приведу его сюда». Разбойники порешили запереть меня в отдельную комнату, а Али, сына Беккара, в другую, и сказали нам: «Не бойтесь, что тайна ваша будет открыта, вы у нас в безопасности». Один из них пошел к ювелиру и привел его. Ювелир рассказал им наше дело, и мы отправились с ним, после чего нам достали лодку, в которую нас посадили, и, переправив на другую сторону, высадили нас там. К нам подъехал конный отряд стражников и спросил, кто мы такие. Я же подошла к начальнику отряда и сказала ему, что я Шемс-Эн-Нигар, наложница халифа, что, выпив вина, отправилась в гости к женам визирей, что на меня напали разбойники и увели меня сюда, но, увидав вас, разбежались, и что я могу вознаградить его. Начальник отряда, услыхав мои слова и узнав меня, сошел с лошади и посадил меня вместо себя, и точно так же посадил Али, сына Беккара, и ювелира. Теперь у меня вся душа изныла, тревожась о них, в особенности о ювелире, спутнике сына Беккара, и потому отправляйся к нему, передай мой поклон и спроси у него, что делает Али, сын Беккара?»

– Я порицала ее за то, что она сделала, – продолжала рабыня, – и сказала ей: «О, госпожа моя, берегись за себя!» Но она крикнула на меня и рассердилась. Я же встала и пошла к тебе, но тебя не нашла, а к сыну Беккара я идти побоялась и потому стояла и поджидала тебя, чтобы спросить, не знаешь ли ты, в каком состоянии он находится? Кроме того, я прошу тебя принять от меня деньги, так как некоторые вещи ты взял от своих друзей и их украли, и тебе придется заплатить за них.

– Слушаю и повинуюсь, – сказал я, продолжал ювелир.

Я пошел с нею до своего дома, но, не доходя, она сказала мне: «Постой, пока я не вернусь». Она ушла и вернулась с деньгами, которые дала мне, сказав:

– О господин мой! Где встретимся мы с тобой?

– Я пойду домой сейчас же, – отвечал я, – и употреблю все свои силы, чтобы доставить тебе возможность пройти к нему, что теперь вовсе не легко.

После этого она простилась со мной и ушла, а я, придя домой, сосчитал деньги и нашел, что мне дали пять тысяч червонцев, часть из которых я оставил своей семье, и вознаградил из них всех, кому был чем-нибудь обязан. После этого я взял своих мальчиков и отправился в дом, из которого пропали вещи, и пригласил плотников и каменщиков отстроить все по-старому. В этот дом я поместил своих рабынь и забыл о том, что там произошло. После этого я направился в дом Али, сына Беккара, где ко мне обратились рабы, и один из них сказал мне:

– Рабы нашего господина искали тебя и день, и ночь, ведь он обещал отпустить на волю того, который приведет тебя, поэтому тебя ищут и найти не могут. Господин наш начинает приходить в себя, но постоянно спрашивает тебя и говорит, чтобы мы хотя на минуту привели тебя к нему.

Я пошел со слугою к его господину и нашел, что от слабости он говорить не может. Я сел у него в головах, и он открыл глаза и, увидав меня, заплакал и проговорил, что рад меня видеть.

Я приподняли его, посадил и прижал к своей груди.

– Знай, о брат мой, – сказал она, – что с тех пор, как я лег, я не привставал до настоящей минуты, и слава Богу, что я увидал тебя!

– Я продолжал поднимать его, – говорил ювелир, – пока не поставил на ноги и не провел его немного, затем я переменил на нем одежду и дал выпить вина. Увидав, что он приходит в себя, я сообщил ему, что случилось с рабыней, и потом прибавил:

– Приободрись, я ведь знаю, как ты страдаешь. Я буду говорить тебе все для тебя приятное, – продолжал я после того, как он улыбнулся, – и что исцелит тебя.

Али, сын Беккара, распорядился, чтобы нам подали есть, и знаком приказал прислуге удалиться.

По его желанию я рассказал ему все, что было со мною за последнее время. Он выразил удивление и, крикнув прислугу, приказал принести такие-то и такие вещи, и ему принесли богатые ткани и золотые и серебряные вещи, гораздо лучшие, чем те, которые у меня украли. Все это он дал мне, а я послал к себе, а на ночь остался у него.

– Знай, что всему бывает конец, – сказал он мне утром, – и любовь должна кончаться или смертью, или союзом; а я очень близок к смерти и жалею, что не умер ранее того, что со мною случилось! Теперь я не знаю, что может избавить меня от моих настоящих мучений. Если бы не страх Божий, то я сам ускорил бы свой конец. Знай, о брат мой, что я точно птичка в клетке, и жизнь моя отлетает от меня, хотя ранее определенного конца мне не суждено умереть.

Он заплакал, а я сказал ему:

– Мне хотелось бы, господин мой, отправиться домой, потому что рабыня могла прийти ко мне с какими-нибудь известиями.

– Это тебе и следует сделать, – отвечал он, – только возвращайся поскорее.

Я простился с ним и ушел домой, и только что успел сесть, как увидал рабыню, с плачем приблизившуюся ко мне.

– Что это значит? – спросил я.

– О господин мой, – отвечала она, – с нами случилось событие, которого мы не можем не бояться. Вчера, вернувшись от тебя, я застала свою госпожу в страшном гневе на одну из ее двух девушек, которые были с нами в ту ночь, после чего она приказала наказать ее. Девушка испугалась и убежала, а привратник поймал ее и хотел отправить обратно к ее госпоже. Она же рассказала ему все, что знала, и известие это тотчас же дошло до халифа, и царь правоверных приказал тотчас же перевести Шемс-Эн-Нигар и все ее вещи к себе во дворец, и назначил двадцать евнухов сторожить ее. Я не могла повидаться с нею и передать ей что-нибудь. Теперь я начинаю бояться за себя и не знаю, что нам делать, так как около нее не осталось никого, кому она могла бы довериться. Пойди, о господин мой, к Али, сыну Беккара, и предупреди его об этом, для того чтобы он был готов, и если дело наше разоблачится, то мы как-нибудь скроемся.

– Услыхав это, – продолжал ювелир, – я страшно встревожился, и у меня помутилось в глазах. Когда она стала собираться уходить, я спросил у нее:

– А ты что посоветуешь нам делать?

– Прежде всего я посоветую тебе, – отвечала она, – поспешить к Али, сыну Беккара, если он друг твой и если ты желаешь спасти его. Твое дело – поскорее предупредить его, а мое дело – сообщать тебе тотчас же обо всем, что я узнаю.

Сказав это, она ушла, а я вслед за этим встал и пошел к Али, сыну Беккара. Я застал его утешающим себя мыслью о союзе и мечтающим о вещах, совершенно невероятных. Увидав, что я так скоро вернулся к нему, он выразил свое удивление.

– Перестань, – сказал я, – думать о своей любви и надеяться на успехи, так как случилось нечто, угрожающее тебе смертью и потерей твоего состояния.

Услышав это, он изменился в лице, взволновался и вскричал:

– О брат мой, расскажи мне, что случилось?

– О господин мой, – отвечал я, – знай, что случилось то-то и то-то, и если ты останешься у себя дома до ночи, ты неминуемо погибнешь.

Али, сын Беккара, так смутился, что чуть было не отдал Богу душу, и вскричал:

– Поистине мы принадлежим Господу и к Господу же и вернемся! Что же мне делать, брат мой, и какой дашь ты мне совет?

– Я посоветую тебе, – отвечал я, – взять с собой сколько будешь в силах твоего имущества и людей, достойных доверия, и сегодня же отправиться в другую страну.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал он.

Затем он встал и от волнения то ходил, то падал, но начал собирать вещи, оставив распоряжение своему семейству, и, нагрузив трех верблюдов, он сел на лошадь. Я сделал то же самое, и мы потихоньку уехали, и ехали, не останавливаясь, целый день и ночь, когда развьючили наших верблюдов, стреножили их и от излишнего утомления крепко заснули. Ночью же нас окружили разбойники, взяли все наше достояние и убили нашу прислугу, пытавшуюся защитить нас. Захватив все наше достояние с собой, они оставили нас в самом жалком положении, и мы двинулись пешком, и, дойдя до города, прошли в мечеть, едва прикрытые одеждой.

И вечер, и ночь мы провели в углу мечети без еды и питья, а утром, прочитав молитвы, снова спели. Вскоре в мечеть вошел какой-то человек и, помолившись, взглянул на нас.

– Должно быть, вы чужеземцы? – сказал он.

– Да, – отвечали мы, – разбойники ограбили нас, и мы вошли в этот город, где никого не знаем, и потому остановиться нам не у кого.

– Ну, так вставайте, – сказал нам этот человек, – и идите за мною ко мне в дом.

– Вставай же, – сказал я Али, сыну Беккара, – и идем с ним, чем избавимся от двух бедствий: во-первых, кто-нибудь может прийти за нами в мечеть и погубить нас, а во-вторых, мы чужестранцы и пристанища у нас нет.

– Делай, что хочешь, – отвечал Али, сын Беккара.

– Бедные люди, – вторично обратился к ним незнакомец, – исполните мое желание и идите ко мне в дом.

– Слушаем и повинуемся, – отвечал я.

Незнакомец снял с себя часть своей одежды, чтобы прикрыть нас, и ласково обходился с нами, а мы встали и пошли за ним к его дому, у дверей которого он постучался. В дом мы вошли вслед за хозяином, который приказал своим слугам принести сундук с одеждою и кусками кисеи для чалмы. Он дал нам по две одежды и два куска кисеи, из которой мы сделали ceбе по чалме, и спели. После этого к нам пришла рабыня и поставила перед нами стол, и мы немного закусили. Затем стол был убран, и хозяин просидел с нами до вечера.

Али, сын Беккара, потом вздохнул и сказал мне:

– О брат мой, я чувствую, что умираю и желаю оставить тебе поручение вот какое: когда я умру, отправляйся к моей матери и скажи ей, чтобы она приехала сюда, для того чтобы присутствовать при обмывании моего тела и при моем погребении, и проси ее мужественно перенести потерю меня.

Он упал в обморок, а когда очнулся, то услышал вдали женское пение и декламирование стихов. Али стал вслушиваться в слова, временами теряя сознание и плача о том, что с ним случилось. Женщина чудными переливами пела следующие стихи:

Услыхав эту песню, Али, сын Беккара, застонал и отдал Богу душу.

– Когда я увидал, что он умер, – продолжал ювелир, – я поручил его хозяину дома, сказав:

– А я отправлюсь в Багдад, чтобы уведомить его мать и его других родственников, для того чтобы они приехали похоронить его.

Вернувшись в Багдад, я пошел к себе в дом, переменил одежду и затем прошел в дом Али, сына Беккара. Когда слуги его увидали меня, то подошли и стали расспрашивать о нем; а я просил позволения повидаться с его матерью, и позволение это получил. Войдя, я поклонился.

– Поистине, – сказал я, – когда Господь предопределил что-нибудь, то предопределенное должно совершиться, и душа расстается с телом по желанно Господа.

Из этих слов мать Али, сына Беккара, поняла, что сын ее умер, и, горько заплакав, сказала мне:

– Аллахом заклинаю тебя сказать мне, каким образом сын мой умер?

Но я от горя ничего не мог сказать ей; и, увидав, как я сам огорчен, она залилась слезами и упала в обморок, но, очнувшись, опять спросила:

– Как умер мой сын?

– Да утешит тебя Господь в его потере! – отвечал я, и затем сообщил ей все, что случилось.

– Дал он тебе какое-нибудь поручение? – спросила она.

– Да, – отвечал я и передал ей о желании ее сына, прибавив: – поспеши с похоронами.

– Услыхав это, она снова упала в обморок, но, очнувшись, решилась тотчас же исполнить желание сына.

Я пошел домой, раздумывая о красоте погибшего юноши, как вдруг кто-то взял меня за руку, и, вглядевшись, я увидал, что это рабыня Шемс-Эн-Нигар. Узнав друг друга, мы горько заплакали и так в слезах дошли до дому, где я сказал ей:

– Ты слышала, что случилось с Али, сыном Беккара?

– Клянусь Аллахом, не слыхала, – отвечала она.

Я сообщил ей, что сталось с Али, сыном Беккара, и затем спросил у нее:

– А в каком положении находится твоя госпожа?

– Царь правоверных, – отвечала она, – не поверил тому, что против нее говорили, вследствие своей чрезмерной любви к ней; но все поступки ее объяснил в хорошую сторону, и сказал ей: «О, Шемс-Эн-Нигар, ты дорога моему сердцу и я не оттолкну тебя, несмотря на всех твоих врагов». Он отдал приказ убрать вызолоченную гостиную и роскошную спальню, и она вследствие этого события приобрела еще большую силу. Случилось так, что он сидел за своим обычным кубком вина в присутствии своих наложниц, которым он приказал сесть по местам, а Шемс-Эн-Нигар он посадил подле себя. Она находилась в ужасном состоянии духа, и он приказал одной из рабынь спеть. Рабыня взяла лютню, ударила по струнам и запела следующее:

Когда Шемс-Эн-Нигар услыхала это пение, она не могла усидеть на месте и упала в обморок. Халиф бросил кубок и привлек ее к себе, и закричал, и рабыни тоже подняли крик, а царь правоверных, приподняв ее, увидал, что она умерла. Он стал горевать о ней и приказал разбить музыкальные инструменты, находившиеся в комнате, а затем перенес ее в спальню и до утра просидел у трупа[186], а когда стало светать, то приказал готовить похороны, обмыть и убрать ее, и горевал о ней очень, не спрашивая о ее поведении.

– Аллахом прошу тебя, – прибавила рабыня, – сообщи нам, когда начнется погребальная процессия Али, сына Беккара, и позволь мне быть у него на похоронах.

– Что касается до меня, – отвечал я, – то ты можешь найти меня, где сама укажешь, но ведь за тобой я не могу прийти туда, где ты живешь.

– Когда Шемс-Эи-Нигар умерла, – отвечала она, – то халиф освободил ее рабынь и меня в том числе, и мы находимся у ее могилы, в таком-то месте[187].

Я встал и пошел, и, придя на кладбище, посетил могилу Шемс-Эн-Нигар и затем, уйдя, стал ждать погребальной процессии Али, сына Беккара, и когда жители Багдада направились примкнуть к ней, то и я пошел с ними. Среди женщин я увидал рабыню, плакавшую громче других, и никогда не видывал я в Багдаде более пышных похорон. Мы шли плотной толпой за гробом, пока не дошли до его могилы, где и похоронили его, и я постоянно посещал как его могилу, так и могилу Шемс-Эн-Нигар.