После этого Аллах (да просветится имя Его) благословил Кемараль-Земана двумя сыновьями, родившимися от его двух жен. Мальчики были как два ясных месяца: старший были сыном царевны Бадур, и звали его царевичем Эль-Амджадом, а младший был сыном Хаят-Эн-Нуфуз, и звали его царевичем Эль-Асадом, и он был красивее старшего. Росли они среди роскоши и заботливости, и учили их хорошим манерам и вежливости и, кроме того, чистописанию и разным наукам, искусству править государством и наездничеству, пока они не достигли полного совершенства и не сделались такими привлекательными юношами, что все женщины сходили по ним с ума. До семнадцатилетнего возраста они выросли вместе и никогда не расставались, и все завидовали им. Достигнув совершеннолетия, они поочередно приглашались в залу суда и заседали в отсутствие отца.

Судьбе угодно было, чтобы две наложницы царя, из наиболее им любимых, влюбились в царевичей Эль-Амджада и Эль-Асада. Они заигрывали с ними, целовали их, прижимали к своей груди, и когда которая-нибудь из матерей видела это, то думала, что это родственная привязанность. Любовь до такой степени овладела этими женщинами, что они перестали есть и пить и потеряли охоту ко сну.

Царь отправился однажды на охоту и приказал сыновьями поочередно заниматься государственными делами. Таким образом, в первый день в зале суда заседал Эль-Амджад, сын царевны Бадур, и чинил суд и расправу. И влюбленная в него женщина написала ему письмо, не в силах больше скрывать свою любовь и объявляя, что она так его любит, что вполне отдается ему и желает соединиться с ним. Она взяла бумагу и написала ему письмо такого содержания:

«От бедной влюбленной женщины, огорченной и опечаленной, юность которой погибает от любви и которая беспредельно страдает по тебе. Если бы я стала описывать тебе все свое горе и испытываемую мною печаль, и грусть, и сильную любовь, пожирающую мое сердце, и как я плачу и стонаю, и как огорченное мое сердце разрывается на куски, и свое постоянное горе и тревогу, и несчастье от разлуки, тоски и страшного желания, то это было бы слишком длинно для письма. Мне стало тесно и на земле, и на небесах, и надежда и услада моя только в тебе, так как я близка к смерти и чувствую весь ужас кончины. Страсть моя достигла высших пределов, и если бы я стала описывать свое страстное желание, то для этого недостало бы бумаги». А в заключение она написала следующие стихи:

Она завернула письмо в кусок дорогой шелковой материи, сильно надушенный мускусом и амброй, и в шелковый шнурок вплела прядь своих волос, для покупки которых недостало бы всей казны, и, завернув все это в платок, дала евнуху, приказав ему снести к царевичу Эль-Амджаду.

Евнух пошел, не подозревая, что за это его ожидает (так как тот, кому известны все тайны, поступает по своему усмотрению), и, придя во дворец царевича Эль-Амджада, он поцеловал прах у ног его и подал ему платок с письмом. Царевич взял от него платок и, развернув его, нашел письмо, которое и прочел. Поняв содержание письма, он увидал, что эта женщина замышляет обман и хочет поступить нечестно с его отцом, царем Кемараль-Земаном. Юноша страшно рассердился и, негодуя на коварство женщин, вскричал:

– Да будут прокляты коварные женщины, лишенные чувств и религии, – он обнажил свой меч и сказал евнуху: – Горе тебе, подлый раб! Как смел ты принести безвестное письмо от женщины, принадлежащей твоему господину! Клянусь Аллахом, в вас, неграх, ничего нет хорошего: и по наружности, и по душе вы отвратительны.

Он ударил его мечом по затылку с такой силой, что отсек ему голову, после чего, завернув письмо в платок, он сунул его в карман и пошел к своей матери, чтобы рассказать ей обо всем случившемся, причем прибавил:

– Все вы, женщины, в некотором отношении одна другой хуже. Клянусь Аллахом, если бы я не боялся огорчить отца, то я пошел бы к этой женщине и отрубил бы ей голову, как я отрубил голову евнуху.

Он ушел от матери, не помня себя от гнева, и когда весть о том, как он поступил с евнухом, достигла влюбленной женщины, то она стала бранить его, проклинать и, наконец, замыслила против него коварную уловку. Царевич Эль-Амджад провел этот день в такой ярости и негодовании, что ослабел, тем более что он не мог ни есть, ни пить, ни спать.

На следующее утро брат его, царевич Эль-Асад, занялся делами вместо своего отца Кемараль-Земана, и он судил, и рядил, и заседал в зале суда до послеобеденной молитвы. Влюбленная же в него женщина послала к одной злой старухе и, признавшись ей в своей любви к царевичу, взяла бумагу и написала письмо к Эль-Асаду с изъяснением в своей страсти и чрезмерной любви к нему. Вот в каких выражениях она писала ему:

«От погибающей от чрезмерной любви и желаний к самому очаровательному предмету из всего человечества, отвертывающемуся от женщины, желающей соединиться с ним, к жестокому и гордому царевичу Эль-Асаду, одаренному поразительной красотой, блестящей наружностью, ясным челом и очаровательной свежестью. Пишу это письмо тому, любовь к которому расстроила мое тело и размягчила мои кости. Знай, что теперь у меня более не стало сил и что я прихожу в отчаяние: желание и бессонница терзают меня, и терпение и сон покинули меня, а горе и тоска преследуют меня, а любовь и желания, как болезнь, истомили меня. Я готова пожертвовать для тебя своей жизнью, и если тебе будет угодно убить женщину, в тебя влюбленную, да продлит Аллах жизнь твою и да спасет тебя от зла». И она прибавила следующие стихи:

Она сильно надушила бумагу пахучим мускусом и перевязала ее шелковым шнурком с прядью волос, напоминающих шелк. Завязав, она вручила письмо старухе и приказала передать царевичу Эль-Асаду.

Старуха, повинуясь ей, ушла во дворец царевича Эль-Асада, который был один, когда она вошла. Она подала ему письмо и стала ждать ответа. Царевич Эль-Асад прочел письмо и, поняв его содержание, снова перевязал его и сунул себе в карман. Он пришел в страшное негодование и проклинал коварных женщин, затем, вскочив, он выхватил из ножен свой меч и, ударив старуху по шее, снес с ее плеч голову и прямо прошел к своей матери, которой высказал свою злобу на женский пол. После этого он прошел к брату, царевичу Эль-Амджаду, которому рассказал, что он убил старуху, явившуюся к нему с письмом, а царевич Эль-Амджад отвечал:

– Клянусь Аллахом, брат мой, вчера, в то время как я сидел на троне, со мной случилось то же самое, что случилось с тобой.

И он рассказал ему всю историю. Всю эту ночь они проговорили, проклиная коварных женщин, и дали друг другу слово хранить в тайне это дело, боясь, чтобы царь, отец их, не убил обеих обманщиц. Таким образом они, горюя, провели эту ночь.

А на следующее утро царь вернулся со своими войсками с охоты и прошел к себе во дворец. Отпустив эмиров, он вошел во дворец и увидал обеих женщин, влюбившихся в его сыновей, в постели и совершенно больных. Они составили заговор против царевичей и условились погубить их, так как они опозорились в их глазах и боялись, что поступки их сделаются известны. Царь, увидав их в таком положении, тотчас же спросил:

– Что это с вами?

Они встали, поцеловали ему руки и, искажая дело, отвечали:

– Знай, о царь, что сыновья твои, с любовью воспитанные тобой, поступили против тебя коварно и, влюбившись в нас, хотели обесчестить тебя.

При этих словах в глазах у Кемараль-Земана потемнело, и он так разгневался, что не помнил себя и вскричал:

– Объясните мне все подробно.

Каждая из обманщиц рассказала историю, какая взбрела ей на ум, и обе они горько плакали перед царем.

Царь, увидав их слезы и услыхав рассказ, убедился в справедливости их слов и, не помня себя от негодования, вскочил, чтобы броситься на своих сыновей и убить их. Но тесть его, царь Арманус, встретился ему. Он только что узнал о его возвращении и пришел поздороваться с ним. Увидав его с обнаженным мечом и с кровью, капавшей из ноздрей вследствие гнева, спросил, что так встревожило его. Кемараль-Земан сообщил ему, как сыновья виновны перед ним, и прибавил:

– Я иду к ним, чтобы самым позорным образом убить их, для примера других.

Тесть его, царь Арманус, точно так же разгневался на юношей и сказал:

– И хорошо сделаешь, сын мой, и Господь не пошлет милости сыновьям, решающимся таким образом задеть лесть своего отца; но все-таки они твои сыновья и убивать их собственноручно не годится. Убивая их, ты будешь свидетелем их мучений и потом раскаешься, что убил их, когда раскаяние уже ни к чему не поведет. Пошли их с одним из твоих мамелюков, для того чтобы он убил их в пустыне, вдали от твоих глаз.

Царь Кемараль-Земан, услыхав совет своего тестя, царя Армануса, совершенно одобрил его. Он вложил в ножны свой меч и, вернувшись, сел на трон и позвал к себе своего казначея, дряхлого старика, весьма опытного в делах.

– Отправляйся к моим сыновьям, – сказал ему царь, – и крепко свяжи ими назади руки, затем положи их в два ящика, а ящики поставь на мула, а сам сядь на лошадь и поезжай в пустыню, и убей их, после чего наполни две бутылки их кровью и привези мне поскорее.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал казначей.

Поднявшись, он пошел к Эль-Амджаду и Эль-Асаду, которых встретил в сенях, направлявшихся во дворец. Они оделись в самые богатые одежды, намереваясь посетить отца, поклониться ему и поздравить его с благополучным возвращением с охоты. Казначей, увидав их, наложил на них руку, сказав:

– О дети мои, вы знаете, что я слуга, обязанный повиноваться приказаниям вашего отца. А вы готовы ли повиноваться ему?

– Готовы, – отвечали они.

Услыхав этот ответ, казначей связал им назад руки, положил в два ящика и, поставив ящики на мула, выехал с ними за город. Он ехал по пустыне вплоть до полудня, когда остановился в печальной и пустынной местности и, соскочив с коня, снял с мула ящики и открыл их, вывел Эль-Амджада и Эль-Асада. Посмотрев на них, он горько заплакал, сожалея их красоту и молодость, и затем, обнажив меч, сказал им:

– Клянусь Аллахом, государи мои, мне тяжело так отвратительно поступать с вами; но в этом случае меня можно извинить, так как я слуга и должен повиноваться вашему отцу, царю Кемараль-Земану, приказавшему мне отрубить вам головы.

– О эмир, – отвечали они ему, – поступай так, как приказал тебе царь; так как мы должны терпеливо перенести то, что Господь постановил сделать с нами, и ты не ответишь за то, что пролил нашу кровь.

Они поцеловали друг друга и простились, а Эль-Асад сказал казначею:

– Аллахом умоляю тебя, дядюшка, не допускай, чтобы я видел страдание и кончину брата моего; но убей меня раньше его, чтобы мне легче было перенести мое несчастье.

Эль-Амджад сказал казначею то же самое, что говорил и брат его, и умолял убить его раньше брата, говоря:

– Брат моложе меня, и поэтому не терзай меня зрелищем его страданий.

Оба они горько заплакали, и казначей, глядя на них, тоже заплакал, а братья снова обнялись и простились, говоря:

– Несомненно, это дело этих двух бесстыдных женщин, и сила и власть только в руках Аллаха, конечно, мы принадлежим Ему и зависим от Него.

А Эль-Асад, обняв брата, вздохнул и проговорил:

Эль-Амджад, услыхав стенания брата, тоже заплакал и, прижав его к своей груди, продекламировал:

– Умоляю тебя всемогущим, всевышним Аллахом, – сказал Эль-Амджад, – Покровителем небесным, убить меня ранее брата, Эль-Асада; может быть, пламя моего сердца так сильно вспыхнет, что гореть более не будет.

Но Эль-Асад, плача, сказал:

– Впереди буду убит я.

– А всего лучше, – сказал Эль-Амджадн, – нам обняться и стоят так, чтобы мечи сразу срубили обе наши головы.

И когда они, обнявшись, встали лицом к лицу, казначей связал их и заплакал точно так же, как и они. Затем он обнажил меч и сказал:

– Клянусь Аллахом, государи мои, что убивать мне вас нелегко. Нет ли у вас каких-нибудь желаний? Если есть, я исполню их. Или нет ли поручений? Если есть, то я исполню их. Не хотите ли передать что-нибудь? То я передам.

– Желаний у нас нет никаких, – отвечал Эль-Амджад, – относительно же поручений я желал бы поручить тебе поставить меня ближе к тебе, для того чтобы удар твой поразил меня первого; а затем, когда ты нас убьешь и вернешься к царю, который непременно спросит тебя о том, что мы говорили перед смертью, ты можешь ответить ему: «Сыновья твои посылают тебе поклон и поручили связать тебя, что ты, не зная, виновны они или нет, приказал убить их, не удостоверившись в их виновности и не рассмотрев их дела». И затем повтори ему эти стихи:

– От тебя мы желаем только, – сказал Эль-Амджад, – чтобы ты повторил ему эти стихи. Теперь же я попрошу тебя повременить немного, чтобы я мог сказать брату своему следующее.

И, горько заплакав, он сказал:

Казначей, услыхав стихи, тоже горько заплакал и слезами смочил себе даже бороду, а глаза Эль-Асада наполнились слезами, и он продекламировал следующее:

Кончив стихотворение, Эль-Асад обнял брата своего так крепко, что они казались одними телом, а казначей, взмахнув мечом, только что хотел ударить по ним, но вдруг лошадь его вздрогнула и бросилась бежать в пустыню. Лошадь его стоила тысячу червонцев, и на ней, кроме того, было роскошное седло, стоящее весьма дорого. Поэтому-то казначей отбросил от себя меч и побежал за лошадью. Ему жаль было лошади, и он бежал за ней, желая ее поймать. Она вбежала в лес, куда побежал и он. Лошадь фыркала и неистово била копытам о землю, убегая от него. В этом лесу обитал громадный лев, самого ужасного вида. Глаза его метали искры, выражение лица было ужасно, а сила мускулов наводила ужас. Казначей, увидав приближавшегося к нему льва, не знал, что ему делать, так как с ним не было даже меча.

«Сила и власть в руке Аллаха, великого, всемогущего, – подумал казначей. – Это несчастье случилось со мною за то, что я хотел совершить преступление против Эль-Амджада и Эль-Асада, и это путешествие поистине было несчастливо.

Между тем жара стала нестерпимой Эль-Амджаду и Эль-Асаду, и от жажды у них высунулись даже языки, и они молили Бога утолить их жажду. Но никто не являлся к ним на помощь, и они проговорили:

– Лучше уж быть убитыми и не терзаться таким образом, но мы ведь не знаем, куда убежала лошадь и куда побежал казначей. Лучше бы он вернулся и убил нас, все же было бы легче, чем мучиться так.

– О, брать мой, – сказал на это Эль-Асад, – и нас спасет Господь (да святится имя Его), ведь лошадь убежала, потому что Господу было угодно спасти нас, и теперь нас тревожит только жажда.

Он встрепенулся и начал раскачиваться вправо и влево, отчего веревка распустилась, и, выдернув руки, он развязал брата, а затем, взяв меч эмира, сказал:

– Клянусь Аллахом, нам не следует уходить, пока мы не узнаем, что сталось с казначеем.

Они пошли по следам старика, которые привели их в лес. Вследствие чего один брат сказал другому:

– Ни лошадь, ни казначей не выходили из этого леса.

– Ты постой тут, – сказал Эль-Асад своему брату, – а я войду в лес и осмотрю его.

– Нет, я не пущу тебя одного в лес, – отвечал ему Эль-Амджад, – и мы пойдем лучше оба, и если спасемся, то спасемся оба, а если погибнем, то погибнем оба.

Они оба вошли в лес и застали льва на казначее, который лежал под его лапами и в это время молился. Эль-Амджад, увидав это, схватил меч, подбежал ко льву и, ударив его между глаз, убил его.

Лев, испустив дух, упал на землю, а эмир встал, дивясь тому, что случилось. Увидав Эль-Амджада и Эль-Асада, сыновей своего царя, стоявших подле него, он упал перед ними на колени и сказал:

– Клянусь Аллахом, государи мои, несправедливо поступил бы я, если бы убил вас. Пусть погибнет тот, кто приказал убивать вас, от всей души я выкуплю вас своею жизнью.

Быстро вскочив на ноги, он обнял их и спросил, каким образом удалось им освободиться от веревок и прийти к нему на помощь. Молодые люди рассказали ему, как им захотелось пить, и что только для этого они развязались и затем пошли по его следам искать его. Выслушав их, он начал благодарить их за то, что они для него сделали, и с ними вместе пошел из лесу. Выйдя на открытое место, юноши сказали ему:

– О дядюшка, делай то, что отец наш приказал тебе.

– Аллах не допустил, чтобы я причинил вам какое-нибудь зло, – отвечал он. – Но знайте все-таки, что я сниму с вас одежду и одену вас в свое платье, а бутылки наполню кровью льва. А царю я скажу, что убил вас. А вы отправляйтесь, куда глаза глядят; мир Божий велик. И знайте, что разлука с вами мне тяжела.

После этих слов они все трое заплакали. Юноши сняли одежды, а казначей отдал им свои и отправился к царю.

Он взял одежду и каждую порознь завязал в имевшиеся с ними салфетки, затем наполнил склянки кровью льва и положил узлы перед собою на седло. Простившись с юношами, он направился к городу и, приехав к царю, поцеловал прах у ног его. Царь заметил, как он осунулся (что произошло вследствие его борьбы со львом) и думал, что на него подействовала казнь сыновей.

– Так ты исполнил данное тебе поручение? – спросил царь.

– Да, государь, – отвечал казначей и подал ему две склянки с кровью.

– Заметил ты что-либо особенное в их поведении, – спросил царь, – и не дали ли они тебе какого-нибудь поручения?

– Они выказали необыкновенную кротость и покорно подчинились приговору, сказав мне, – отвечал он, – что отца они прощают и посылают ему свой привет. Меня они не обвиняли в убийстве и в пролитии их крови, а просили только передать тебе следующие стихи:

Царь, услыхав эти слова, поник головою, поняв из них, что сыновья его убиты несправедливо. Размышляя о коварстве женщин и о всех навлекаемых ими несчастьях, он взял узлы и, развязав их, начал перебирать платья своих сыновей и плакать. Развернув одежду своего сына Эль-Асада, он нашел у него в кармане письмо, писанное рукою женщины, обвинявшей юношу, и тут же нашел шелковый шнурок с ее волосами. Развернув письмо, он прочел его, понял смысл и убедился, что сын его пал жертвой несправедливости. Перевернув одежду сына своего Эль-Амджада, он и у него в кармане нашел письмо, написанное рукою другой женщины, обвинявшей его, перевязанное шелковым шнурком с волосами. Прочитав письмо, он увидал, что и другой его сын тоже пал жертвою несправедливости. Он всплеснул руками и вскричал:

– Сила и власть в руках Аллаха. Я убил своих сыновей напрасно!

И, ударяя себя по лицу, он восклицал:

– О сыновья мои! О страшное горе мое!

Он отдал приказ выстроить две могилы в доме, который назвали дом стенаний, и на могилах надписал имена своих сыновей, и, лежа на могиле Эль-Амджада, он плакал, стонал, вздыхал и декламировал стихи, и то же самое делал на могиле Эль-Асада. Он отказался от общества своих друзей и близких и, запершись в доме стенаний, плакал о своих сыновьях и видеть не хотел ни своих жен, ни родственниц. Таким образом он жил.

А Эль-Амджад и Эль-Асад продолжали путь свой по пустыне, питаясь травами и запивая их остатками дождевой воды. По ночам, когда спал один, другой сидел настороже, и с полуночи ложился другой, а сторожил первый, так шли они целый месяц, пока не добрались до горы из черного гранита, с недостижимой вершиной. У этой горы дорога разделилась надвое: одна дорога шла кругами, а другая в гору. Они пошли по дороге в гору и поднимались в продолжение пяти дней, но все-таки вершины еще не достигли. Устали они страшно, так как не привыкли ходить не только по горам, но и по гладкой местности. Потеряв надежду дойти до вершины, они повернули обратно и пошли по круговой дороге, и шли по ней целый день и ночь. Эль-Асад так утомился, что сказал брату:

– О брат мой, я не могу идти дальше, так как я совсем ослабел.

– Полно, брат, – отвечал ему Эль-Амджад, – приободрись, может быть, Господь явится к нам на помощь.

Они шли еще час, но Эль-Асад пришел в такое состояние, что идти далее не мог, и сказал:

– О брат мой, я устал и более двигаться не могу. Он упал на землю и заплакал, а брат его Эль-Амджад повел его, то идя с ним, то отдыхая, и дотянул таким образом до рассвета. Они дошли до светлого ручья, водопадом спускавшегося вниз. Около ручья стояло большое дерево и молельня, чему они так обрадовались, что едва верили глазам своим. Опустившись на землю около ручья, они выпили воды, съели нисколько гранатов с гранатного дерева, росшего тут, и заснули до солнечного восхода; когда они встали, вымылись у ручья, поели гранатов и опять заснули до послеполуденной молитвы. После этого они хотели опять пуститься в путь, но Эль-Асад не мог идти, так как ноги у него распухли. Поэтому они пробыли тут три дня, пока не отдохнули вполне, после чего они пустились дальше и шли в течение нескольких дней, пока не увидали города.

Городу они очень обрадовались и пошли к нему, а подойдя, поблагодарили Господа, прославляя имя Его.

– О брат мой, – сказал Эль-Амджад Эль-Асаду, – посиди здесь, пока я схожу в город и узнаю, что это за страна и можно ли будет нам устроиться, и далеко ли мы прошли. Слава Богу, что мы дошли благополучно.

– Клянусь Аллахом, брат мой, – отвечал Эль-Асад, – в город пойдешь не ты, а я, хотя бы для того, чтобы искупить тебя, потому что если ты оставишь меня и уйдешь, то повергнешь меня в страшную тревогу, и вынести разлуки с тобой я не в силах.

– Ну, так иди, только не мешкай, – отвечал ему Эль-Амджад.

Эль-Асад спустился с горы, взяв с собой несколько червонцев, и оставил брата в ожидании. Он шел, не останавливаясь, пока не вошел в город, и, проходя по улице, встретился со стариком уже весьма преклонных лет. Борода его спускалась на грудь, распадаясь на две половины, в руках у него был посох; он был одет очень богато и в красной чалме на голове. Эль-Асад очень удивился, глядя на его одежду; подойдя к нему, он поклонился и спросил:

– Как мне пройти на рынок?

Старик, выслушав его вопрос, улыбнулся и сказал ему:

– Ты, сын мой, очевидно, чужеземец?

– Да, дядюшка, я чужеземец, – отвечал Эль-Асад.

– Своим присутствием, – продолжал старик, – ты осчастливил наш город, о сын мой, а свою родину огорчил своим отсутствием. И зачем тебе рынок?

– О дядюшка, – отвечал Эль-Асад, – там, на горе, я оставил брата, мы шли издалека, в дороге были около трех месяцев, и когда увидали город, то я пошел, чтобы куить чего-нибудь поесть и вернуться к брату, чтобы обоим нам насытиться.

– О сын мой, – отвечал старик, – прими пожелание тебе всякого счастья и знай, что я задаю пир и что у меня много гостей, для которых я приготовил вкусные и обильные кушанья. Не хочешь ли пойти ко мне? Если пойдешь, то я дам тебе все, что тебе нужно, и не возьму за это никакой платы. Кроме того, я познакомлю тебя с характером этого города. Слава Господу, о сын мой, что с тобою встретился я и никто более.

– Делай, как хочешь, – отвечал ему Эль-Асад, – и спеши, так как брат мой ждет меня и, конечно, тревожится.

Старик взял Эль-Асада за руку и повернул с ним в узенькую боковую улицу, улыбаясь ему и говоря:

– Да святится имя Господа, избавившего тебя от жителей здешнего города.

Он шел с ним, пока не дошел до большого дома и большой приемной комнате, в которой сидело сорок стариков очень преклонных лети. Все они сидели вокруг зажженного костра, на который они молились, поклоняясь ему. Эль-Асад при виде этого задрожал всем телом, хотя не знал еще всех обстоятельств дела. Тут вышеупомянутый старик сказал присутствующим:

– О шейхи огня. Какой выдался нам сегодня счастливый день, и о Гхадбани, – крикнул он.

На этот зов к нему вышел черный раб самой отталкивающей наружности, с мрачным лицом и сплюснутыми носом. По знаку старика они связали Эль-Асада, и затем старик сказал ему:

– Сведи его вниз, в подземелье, и там оставь его, а рабыне скажи, чтобы она мучила его и дни, и ночи и давала ему есть только по одному хлебцу днем и по одному ночью, пока мы не свезем его на Голубое море и на Огненную гору, где принесем его в жертву.

Раб свел его в подземелье и передал рабыне, которая начала терзать его и давать ему по два хлебца в сутки и кружку соленой воды. Старики же говорили друг другу:

– Когда наступит время празднества огня, то мы убьем его на горе и принесем жертву огню.

Рабыня пришла к нему и осыпала его ударами, так что кровь потекла у него по ногам, и он лишился чувств, после чего она положила у него в головах хлебец и поставила кружку соленой воды и ушла. В полночь Эль-Асади пришел в себя и нашел себя скованным, и стал мучиться от ран. Он горько заплакали и, размышляя о своем прежнем счастливом положении, стонал, вздыхал и декламировал следующие стихи:

Затем, закинув руку за голову, он нашел хлебец и кружку соленой воды. Он сел кусочек, чтобы поддержать свои силы, и выпил немного воды, после чего, не смыкая глаз, пролежал до утра, так как блохи и другие насекомые осыпали его.

С наступлением утра явилась рабыня и стащила с него одежду, покрытую кровью и прилипшую к его коже, так что она слезла вместе с рубашкой. Он вскрикнул и проговорил:

– О Господи, если Ты терпишь подобное со мной обращение, то дай мне силы перенести его или же накажи за меня.

Он застонал и проговорил следующее:

Лишь только он докончил это стихотворение, как рабыня принялась его бить и била до тех пор, пока он не лишился чувств; тогда она бросила ему хлеб и поставила воды, после чего ушла и оставила его в одиночестве, с кровью, струившейся по ногам. Он лежал закованный, вдали от друзей, думая о брате и о той жизни, которую вел прежде, и, вздыхая и проливая слезы, в стихах изливал свое горе.