Когда Тадж-Эль-Мулук услыхал эту историю, сердце его смутилось любовью к султанше Дунии. Вскочив на лошадь и взяв с собою Азиза, он вернулся в город к отцу, где дал ему дом и снабдил его всем, чем нужно, после чего отправился к себе во дворец. Слезы текли у него по щекам (так как рассказ может возбуждать такую же любовь, как и свидание), и в этом положении он пробыл до тех пор, пока отец его не пришел к нему и, увидав перемену в его лице, понял, что его что-то беспокоит.

– О сын мой, – сказал он ему, – расскажи мне, что с тобою случилось и отчего ты так переменился?

Царевич рассказал ему все, что он слышал о султанше Дунии, и как влюбился в нее по слуху, даже не видя ее, на что отец его заметил ему:

– О сын мой, ведь отец ее – султан, и страна его лежит далеко от нас; брось поэтому эту мысль и иди во дворец к твоей матери, так как в нем имеется пятьсот рабынь, одна красивее другой, и которая бы из них ни понравилась тебе, ты можешь взять ее; но если ни одна из них не понравится, то мы будем просить для тебя руки одной из царских дочерей, более красивой, чем султанша Дуния.

– О отец мой, – отвечал он. – Я никого не хочу, кроме нее; ведь это она вышивала ланей, которых я видел, и я хочу непременно жениться на ней, или же убегу в пустыню и убью себя от любви.

– Ну, потерпи, сын мой, – сказал ему на это отец, – чтоб я мог послать к ее отцу просить у него ее руки и исполнить твое желание, как было исполнено мое желание, когда я женился на твоей матери, и если он не даст согласия, то я пошлю на него такое войско, что хвост его еще будет около меня, в то время как голова его будет уж около него, и разорю все его царство.

Он позвал к себе молодого человека Азиза и сказал ему:

– О сын мой, знаешь ли ты туда дорогу?

– Знаю, – отвечал он.

– В таком случае, – продолжал царь, – я желаю, чтобы ты отправился с моим визирем.

– Слушаю и повинуюсь, царь веков, – отвечал Азиз.

Царь позвал своего визиря и сказал ему:

– Устрой, как умеешь, дело моего сына, и для того отправляйся на Камфорские острова просить руки дочери султана.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал он.

Тадж-Эль-Мулук вернулся в свои покои; болезнь и нетерпение его усилились, и, упав в обморок, он очнулся только к утру. Утром же к нему пришел отец и, увидав, как он изменился в лице и как осунулся, просил его потерпеть и обещал устроить его брак.

Царь снарядил Азиза с визирем и дал им с собою подарки.

Они отправились, и ехали день и ночь, пока не увидали Камфорских островов, где остановились на берегу реки, и визирь послал к царю гонца с уведомлением о своем приближении. Через полдня после отъезда гонца они вдруг увидали царедворцев и эмиров, вышедших к ним навстречу. Они явились к визирю и проводили его к султану, перед которым визирь разложил подарки и остался в продолжение четырех дней во дворце, а на пятый он встал и направился к султану и, стоя перед ним, сообщил ему о причине своего прибытия; но султан не знал, как отвечать послу, потому что дочь его и слышать не хотела о браке, и он некоторое время просидел, опустив голову вниз; затем, подняв ее, взглянул на одного из евнухов и сказал ему:

– Отправляйся к своей госпоже и доложи ей обо всем, что ты слышал, и о причине прибытия визиря.

Евнух ушел, но вскоре вернулся и сказал султану:

– О царь веков, когда я пришел к царевне Дунии и передал ей то, что слышал, то она страшно разгневалась и бросилась на меня с палкой, чтобы разбить мне голову, но я отбежал от нее, а она сказала мне: «Если отец мой заставит меня выйти замуж, то я убью того, за кого меня выдадут».

После этого султан сказал визирю и Азизу:

– Кланяйтесь вашему царю и скажите ему, что дочь моя не хочет и слышать о браке.

Вследствие этого визирь и спутники его вернулись, не исполнив поручения, и, прибыв к царю, сообщили ему о том, что случилось. Услыхав такой ответ, царь велел военачальникам собрать войско и послать их войною, но визирь сказал ему:

– Не делай этого, потому что султан не виноват; отказала его дочь, которая, услыхав о предложении, послала сказать: «Если отец мой заставить меня выйти замуж, то я убью того, за кого меня выдадут, а потом убьюсь сама».

Услыхав рассказ визиря, царь испугался за своего сына Тадж-Эль-Мулука и сказал:

– Если я пойду войною против ее отца и захвачу ее, то она убьется.

Он сообщил сыну все, что произошло, и царевич, выслушав его, сказал:

– О отец мой, я не могу жить без нее и потому отправлюсь к ней и буду искать возможности познакомиться с нею, хотя бы мне пришлось умереть от этого. И это я непременно сделаю.

– Как же ты отправишься к ней? – спросил отец.

– Я отправлюсь, переодевшись купцом, – отвечал он.

– Ну, если уж ты непременно этого хочешь, – продолжал царь, – то возьми с собой визиря и Азиза.

Он взял из казначейства для царевича денег, купил ему товаров на сто тысяч червонцев и условился с ним, как ему поступать. С наступлением вечера царевич пошел в дом Азиза и провел там ночь. Но сердце царевича было так полно любовью, что ни еда, ни сон не шли ему на ум, и он все время провел в раздумье. Мечтая о своей возлюбленной, он плакал горькими слезами, и Азиз, вспоминая о своей сестре, плакал вместе с ним. Так они просидели до утра, когда Тадж-Эль-Мулук встал и пошел к своей матери. Он был готов к поездке, и мать спросила его, что с ним. Он рассказал ей все, что случилось, а она, дав ему пятьдесят тысяч червонцев, простилась с ним и, когда он ушел, стала молиться о его безопасности и благополучном соединении со своей возлюбленной. Царевич прошел затем к отцу и просил его позволенья тронуться в путь; царь дал ему это позволение, и, кроме того, дал пятьдесят тысяч червонцев, и приказал раскинуть за городом палатку.

Для царевича была раскинута громадная палатка; пробыв в ней два дня, Тадж-Эль-Мулук пустился в путь. Он ласково обращался с Азизом и сказал ему:

– О брат мой, я не могу расстаться с тобою.

– И я точно так же, – отвечал ему Азиз, – и желал бы умереть у твоих ног, только меня тревожат мысли о моей матери.

– Когда мы достигнем наших желаний, – отвечал ему царевич, – то все будет хорошо.

Визирь советовал царевичу запастись терпением, а Азиз развлекал его, декламируя ему стихи и рассказывая ему истории и сказки, и они продолжали ехать и день, и ночь в продолжение двух месяцев. Такой долгий путь начал утомлять царевича, а сила его желания и страсти все увеличивалась, так что когда они подъехали к городу, он был очень рад, и его тревога и горе прекратились.

В город они въехали в одежде купцов, так же был одет и царевич; подъехав к помещению купцов, обширному хану, Тадж-Эль-Мулук сказал Азизу:

– Так это жилище купцов?

– Да, – отвечал Азиз, – только это не тот хан, в котором я останавливался, когда ехал с караваном; этот лучше, чем тот.

Они заставили верблюдов своих лечь и, сложив товары по магазинам, отдыхали четыре дня. Визирь научил их нанять большой дом, и они, слушая его совета, наняли такой большой дом, что в нем можно было задавать пиры. Они переехали в этот дом, и визирь с Азизом стали измышлять, что бы им сделать для царевича, который места не находил от бездействия. Визирь прежде всего порешил, что им надо открыть лавку и начать торговлю дорогими тканями, вследствие этого он обратился к царевичу и Азизу со следующими словами:

– Если мы будем так жить, то, конечно, не достигнем цели; но мне пришла в голову очень хорошая мысль, если будет угодно Господу.

– Поступай, как знаешь, – отвечал он, – так как люди в твои года разумны, в особенности в таких делах. Ты взялся руководить нами, и говори, что выдумал.

– По моему мнению, – сказал визирь, обращаясь к Тадж-Эль-Мулуку, – нам надо нанять для тебя лавку на рынке, где продаются ткани, и что тебе следует сесть в лавку и продавать, так как материи нужны как простому народу, так и знатным людям, и когда ты сядешь в лавку, то дело уладится само собою, если на то будет воля Аллаха (да святится имя Его), в особенности принимая в соображение твою миловидность. Азиз же будет твоим верным приказчиком и будет сидеть с тобою и подавать тебе товары.

Тадж-Эль-Мулук, услыхав это предложение, сказал:

– Это хорошая мысль!

И, тотчас же одевшись в купеческий наряд, он встал и пошел к своим слугам, дав одному из них тысячу червонцев для найма лавки.

Они все пошли на рынок, и когда купцы увидали Тадж-Эль-Мулука и разглядели, как он красив и миловиден, они изумились и начали говорить:

– Неужели Рыдван[180], ткрыв двери рая, оставил их без присмотра, так что этот юноша поразительной красоты мог выйти оттуда?

– Это, верно, кто-нибудь из ангелов, – прибавил еще кто-то.

Когда они подошли к купцам, то спросили, где находится старшина рынка. Купцы повели их к старшине, сидевшему тоже с купцами. При виде приближавшихся незнакомцев все они встали и приняли их, и в особенности старшего визиря, с почетом, найдя, что он достойный почтенный старик. При виде Тадж-Эль-Мулука и Азиза они заметили:

– Шейх Амот, вероятно, отец этих молодых людей.

– Кто между вами старшина рынка? – спросил визирь.

– Вот он, – отвечали ему.

И визирь, внимательно посмотрев на него, увидал, что он старый человек, солидной и почтенной наружности, окруженный приказчиками и мальчиками. Старшина рынка любезно приветствовал пришедших и, посадив их подле себя, сказал:

– Может быть, у вас есть какое-нибудь дело, которое мне удастся устроить?

– Есть, – отвечал визирь. – Я старик уже преклонных лет, а эти молодые люди – мои дети. Я проехал с ними много стран и земель и не пропускал города, не прожив в нем целого года, для того чтобы они могли посмотреть его и познакомиться с обитателями. Теперь я прибыл в ваш город с намерением пожить в нем, и поэтому я желаю нанять самую лучшую лавку, чтобы начать торговать и чтобы молодые люди осмотрели город и выучились от здешних жителей общежитию и умению торговать.

– Вы не останетесь в убытке, – сказал на это старшина и, посмотрев на молодых людей, пришел в восторг и встал перед ними, как слуга.

После этого он пошел приготовить лавку, которая оказалась посреди рынка, самая красивая и большая, с отличной обстановкой и с полками из слоновой кости и черного дерева. Затем он вручил ключи визирю, одетому тоже купцом, и сказал:

– Да благословит Господь твоих обоих сыновей.

Визирь, приняв ключи от лавки, вошел в нее со своими слугами, которые принесли товары, и приказал переносить в лавки все, что они привезли с собой. Товаров у них было на целое крупное состояние, все их перенесли в лавку. Проспав эту ночь, визирь повел молодых людей утром в баню, где они вымылись и вволю насладились, после чего вернулись к себе домой, чтобы отдохнуть, поесть и попить, а следующую ночь они совершенно спокойно провели дома. Наутро они встали ото сна и, сделав омовение, прочитав молитвы и выпив утреннее питье, дождались того времени дня, когда открывались лавки, и, появившись на рынке, тоже открыли лавку. Слуги убрали лавку самым прелестными образом, устлали ее шелковыми коврами и положили на них два матраца, стоивших каждый по тысяче червонцев, и на каждый матрац они положили по обшитой золотой бахромой коже, на каких сидят только цари. Тадж-Эль-Мулук сел на один матрац, Азиз – на другой, а визирь сел посреди лавки, в то время как слуги стояли перед ними. Народ услыхал о них и толпился около лавки, а они продавали свои товары. Слава Тадж-Эль-Мулука разнеслась по всему городу, и слухи об его красоте и привлекательности распространились повсюду. Так прошло несколько дней, и народ продолжал к ним стекаться, а визирь уговаривал царевича ждать терпеливо и, поручив Азизу смотреть за ним, пошел домой обдумать план действий, который мог бы принести им пользу. Между тем молодые люди сидели и разговаривали, и царевич заметил:

– Может быть, кто-нибудь придет к нам от султанши?

Тадж-Эль-Мулук лишился совсем сна и, томимый страстью, страшно худел, тем более что он не мог ни есть, ни пить. Но все-таки он был красив, как ясный месяц.

Сидя однажды в лавке, он вдруг увидал старуху, подошедшую к нему в сопровождении двух рабынь и остановившуюся у его лавки. Залюбовавшись его стройной фигурой и его красивым и миловидными лицом, она пришла в восторг и сказала:

– Слава мудрости Того, Кто создал тебя! Слава мудрости Того, Кто сделал тебя соблазном для всех! Ты, должно быть, не смертный, – не переставая смотреть на него, продолжала она: – ты, вероятно, благородный ангел! – Затем, подойдя к нему, она поклонилась, и он поклонился ей в ответ и, встав, остановился перед нею и улыбнулся ей. Все это он сделал по указанно Азиза; после чего он посадил ее подле себя и обмахивал ее веером, пока она не отдохнула:

– О сын мой! – сказала она ему. – Ты совершенство красоты и изящества! Здешний ты или нет?

Тадж-Эль-Мулук приятным, мягким голосом отвечал ей:

– Клянусь Аллахом, о госпожа моя, я в жизни ни разу не был в этой стране и приехал сюда только для того, чтобы повеселиться.

Она, пожелав ему успеха и счастья, сказала:

– А какого рода ткани привез ты с собою? Покажи мне что-нибудь хорошее, потому что прекрасное должно и носить прекрасное.

Сердце царевича затрепетало при этих словах; но значение их он не понял, и, увидав знаки, которые ему делал Азиз, он сказал старухе:

– У меня есть всевозможные превосходные ткани, достойные царей и царских дочерей. Для кого хочешь ты купить, скажи мне, для того чтобы я мог показать тебе подходящие вещи?

Этим вопросом он хотел узнать, что подразумевала она под своими последними словами.

– Я желаю ткани, которые бы годились для царевны Дунии, дочери султана Шаха-Земана.

Услыхав, что дело идет о его возлюбленной, царевич страшно обрадовался и сказал Азизу:

– Принеси самую лучшую имеющуюся у нас ткань.

Азиз подал ему кусок, который и начали развертывать.

– Выбирай, что подойдет для нее, – сказал ей царевич: – таких товаров, как у нас, в другом месте не найдешь.

Старуха выбрала материю ценою в тысячу червонцев.

– Какая цена этой ткани? – спросила она.

– Что? – сказал он. – Да разве я стану торговаться с тобой из-за такого пустяка! Слава Богу, который привел тебя ко мне.

– Призываю на твое чудное лицо благословения царя вселенной, – отвечала старуха, – потому что ты действительно привлекателен и великодушен. Счастлива будет та, которую ты полюбил, в особенности если она будет так же хороша, как и ты.

Царевич так расхохотался, что упал навзничь и подумал:

«Через эту старуху могут исполниться мои желания!»

– О сын мой, как тебя зовут? – спросила она.

– Меня зовут Тадж-Эль-Мулуком, – отвечал он.

– Ведь это царское имя, – сказала она, – а ты между тем одет купцом.

– Родные его, – отвечал Азиз, – дали ему такое имя из любви к нему и потому, что придавали ему большую цену.

– Может быть, – заметила старуха. – Отстрани, Господи, от тебя завистливые взоры, хотя красотой своей ты можешь погубить многих.

Взяв ткань, она ушла, смущенная его миловидностью, любезностью и статностью, и, придя к султанше Дунии, она сказала ей:

– О госпожа моя, какой чудной ткани я тебе принесла.

– Покажи, – отвечала царевна.

– Вот она, госпожа моя, – отвечала старуха, – поверни и рассмотри ее хорошенько.

Царевна стала смотреть ее и вскричала.

– Поистине, о няня моя, это чудная ткань, и у нас в городе таких не делают!

– О госпожа моя, – отвечала старуха, – а продавец превосходит ее красотой. Можно предположить, что Рыдван, открыв двери рая, забыл их запереть, и продавец этой материи вышел из них. Желала бы я, чтобы он повидался с тобой, потому что он может вскружить голову всякой, кто только посмотрит на него. Он приехал к нам в город с этими тканями ради развлечения.

При этих словах старухи царевна засмеялась:

– Аллах накажет тебя, старая хрычовка, – сказала Дуния, – за те глупости, что ты говоришь. Ты точно с ума сошла. Подай-ка мне сюда материю, – прибавила она, – я хочу хорошенько рассмотреть ее.

Старуха подала покупку, и царевна, осматривая ее, нашла, что ее очень мало и что она дорога. Но все-таки она не могла на нее налюбоваться, так как никогда в жизни не видала ничего подобного. А старуха сказала ей:

– О госпожа моя, если бы ты видела хозяина этой ткани, то согласилась бы, что красивее его нет человека на свете.

– Спросила ли ты у него, – сказала ей Дуния, – нет ли у него какого-нибудь желания, которое мы могли бы исполнить, и ты исполнила бы его за нас?

– Аллах да благословит твою догадливость, – качая головою, отвечала старуха: – разве могут быть люди без желаний!

– Так пойди к нему, – сказала царевна Дуния, – поклонись ему и скажи, что я польщена его прибытием в город и что готова исполнить его желание, если таковое у него есть.

Старуха тотчас же отправилась к Тадж-Эль-Мулуку, сердце которого при виде ее затрепетало от радости, и он, поднявшись со своего места, подошел к ней и, взяв ее за руку, посадил подле себя. Отдохнув, она передала ему поручение царевны. Выслушав поручение, он страшно обрадовался; грудь его поднялась, и он подумал, что желание его исполняется.

– Может быть, – сказал он старухе, – ты согласишься передать ей письмо от меня и принести мне ответ?

– Слушаю и повинуюсь, – отвечала она.

Услыхав ее ответ, он сказал Азизу:

– Принеси мне рожок с чернилами, бумаги и медное перо.

Азиз исполнил его приказание, и царевич написал следующие стихи:

Внизу же он прибавил: «Это письмо от пленника желаний, заключенного в темницу, откуда может освободить его только свидание, хотя бы с призраком предмета его надежд, так как он терпит невыразимые страдания от разлуки с возлюбленной». Тут у него полились слезы, и он прибавил еще следующие стихи:

Затем он сложил письмо, запечатал его и передал старухе, сказав:

– Отдай это султанше Дунии.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечала она.

– А это тебе от меня подарок, – сказал царевич, вручая ей тысячу червонцев.

Старуха взяла золото и пошла, благословляя его.

Она шла, не останавливаясь, пока не пришла к султанше Дунии, которая, увидав ее, сказала:

– Ну что, няня, просил он сделать для него?

– Вот, о госпожа моя, – отвечала старуха, – письмо от него к тебе, а что он пишет – я не знаю.

Она подала царевне письмо, и та, взяв его, стала читать и, поняв, вскричала:

– Кто он такой, и что у него за надежды, что, будучи купцом, он осмеливается вступать со мною в переписку?

– Если бы у меня не было страха Господа, – закрыв лицо руками, прибавила она, – то я велела бы его распять над его же лавкой.

– Что же написано в этом письме, – спросила ее старуха, – что так могло рассердить тебя? Жалуется ли он в нем на притеснение или же спрашивает плату за ткань?

– Горе тебе! – вскричала царевна. – Он пишет все не об этом, а говорит о своей любви и привязанности, и в этом виновата ты. Если бы это было не так, то как осмелился бы этот дьявол произносить подобные слова?

– О госпожа моя, – отвечала старуха, – ты живешь в таком высоком дворце, что до тебя не добраться даже летающей птице. Аллах да спасет тебя от порицания и злословья. Чего тебе бояться лая собак? Не сердись на меня за то, что я принесла тебе письмо, не зная его содержания, но все-таки я думаю, что тебе следует написать ему ответ, и погрозить ему смертью, и запретить ему обращаться к тебе с подобными словами, и он будет бояться, и вперед поступать так не будет.

– Я боюсь писать ему, – сказала Дуния, – чтобы не дать повода еще обращаться ко мне.

– Когда он услышит угрозу, – отвечала старуха, – и обещание предать его наказанию, он бросит свою блажь.

– Ну, так принеси мне чернила, бумаги и медное перо, – сказала она, – и, когда все было принесено, она написала следующие стихи:

Затем она сложила письмо и отдала его старухе, сказав ей:

– Отдай ему это письмо и скажи ему, чтобы он воздержался от этих слов.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечала она.

Она взяла письмо, довольная своей судьбой, и отправилась к себе домой, где провела ночь, а утром пошла к лавке, где Тадж-Эль-Мулук уже ждал ее. Увидав ее, он чуть не подпрыгнул от радости, и когда она приблизилась, то встал, подошел к ней и посадил ее подле себя, она же подала ему письмо, сказав:

– Прочти, – и затем прибавила: – когда султанша Дуния прочла твое письмо, то она пришла в негодование; но я начала ее уговаривать и шутить с нею, пока не заставила ее засмеяться, и она сжалилась над тобою и ответила тебе.

Царевич поблагодарил ее за это и, приказав Азизу дать ей тысячу червонцев, прочел письмо и понял его. Он так горько заплакал, что старухе стало его жаль, и слезы его тронули ее.

– О сын мой! – сказала она ему. – Что такое она написала тебе, что ты таки плачешь?

– Она грозит, что убьет меня и распнет, – отвечал он, – и запрещает мне писать ей; но если я не стану писать, то смерть предпочту жизни; поэтому возьми ответ на ее письмо, и пусть она поступает, как знает.

– Ради твоей юности, – отвечала старуха, – я рискну для тебя своей жизнью, и помогу тебе достигнуть твоего желания, и сделаю для тебя то, чего тебе хочется.

– Что бы ты ни сделала, – сказал Тадж-Эль-Мулук, – я за все был бы тебе благодарен; и судьбу мою решишь ты, потому что в таких делах ты опытна и к интригам ты привыкла, так что все трудное тебе будет легко, а Господь может сделать все.

Он взял бумагу и написал такие стихи:

Написав письмо, он тяжело вздохнул и заплакали так, что старуха заплакала с ним же, после чего она взяла письмо и сказала ему:

– Будь счастлив и весел, так как твое желание я для тебя исполню.

Она встала и оставила его, как на горячих угольях, и прошла к царевне Дунии, которую нашла с мрачным лицом и негодующей на первое письмо Тадж-Эль-Мулука. Когда она подала ей второе письмо, негодование ее усилилось, и она сказала старухе:

– Не говорила ли я тебе, что он станет нас беспокоить?

– Неужели какая-нибудь собака, – возразила старуха, – может надеяться на твое внимание?

– Иди к нему, – сказала султанша Дуния, – и скажи ему: если ты еще раз напишешь ей, то она отрубит тебе голову.

– Напиши лучше это ему в письме, – сказала ее старуха, – а я снесу его, для того чтобы он еще сильнее испугался.

Она взяла бумагу и написала следующие стихи:

Завернув это письмо, она подала его старухе, которая, взяв его, отправилась с ним к Тадж-Эль-Мулуку. При виде ее он встал и сказал:

– Молю Бога никогда не лишать меня счастья твоего появления.

– Получи ответ на твое письмо, – отвечала старуха.

Он взял бумагу и прочел ее, и, горько заплакав, сказал:

– Теперь я желаю, чтобы кто-нибудь убил меня, потому что смерть легче моего настоящего состояния.

Он взял чернила, перо и бумагу и написал письмо в таких стихах:

Он завернул письмо и подал его старухе, сказав:

– Я понапрасну утомил тебя. – И, снова приказав Азизу дать ей тысячу червонцев, он прибавил: – О мать моя, после этого письма должен последовать или союз, или полный разрыв.

– О сын мой, – отвечала старуха, – клянусь Аллахом, что я желаю для тебя только счастья, и желаю, чтоб она сошлась с тобою, потому что ты – ясный месяц, а она – восходящее солнце, и если я не соединю вас, то жизнь я прожила напрасно. Всю жизнь я хитрила и обманывала и таким образом дожила до девятидесятого года, так неужели теперь мне не удастся соединить вас двоих?

Пожелав ему всего хорошего и успокоив его, она ушла и, не останавливаясь, дошла до султанши Дунии, но записку она спрятала к себе в волосы, и, поговорив со своей госпожой, она почесала в голове и сказала:

– О госпожа моя, не причешешь ли ты мне голову, потому что я давно не была в бане.

Султанша Дуния засучила себе рукава до локтей и распустила волосы старухи, из которых тотчас же вывалилась бумажка. Султанша Дуния, увидав ее, сказала:

– Что это за бумажка?

– Вероятно, – отвечала старуха, – когда я сидела в лавке, то ко мне пристала эта бумажка. Дай-ка мне ее, я верну ее туда.

Но султанша Дуния уже развернула ее и прочла, и, поняв ее содержание, вскричала:

– Это твои штуки, и если бы ты не вынянчила меня, я сама расправилась бы теперь с тобой. Господь наказал меня чрез этого купца, и все, что я испытала от него, устроила ты. Я не знаю, из какой страны явился этот человек. Никто другой, кроме него, не позволил бы себе такой со мной дерзости. Я боюсь, что это происшествие, случившееся со мной, как-нибудь откроется, и окажется, что молодой человек не из наших родственников и даже не равный мне по происхождению.

– Нет, – возразила ей старуха, – никто против тебя слова не скажет из боязни перед тобою и перед властью твоего отца, и если ты ответишь ему, ничего дурного из этого не выйдет.

– Ах, няня, – отвечала царевна, – ведь он настоящий дьявол. Как смел он писать таким образом и не побоялся власти султана? Это меня просто ужасает, ведь если он даст приказ убить его, это будет ужасно, а если я оставлю его без наказания, то он станет еще наглее.

– Напиши ему письмо, – отвечала старуха, – и это, может быть, остановит его.

Царевна велела подать себе бумаги, чернил и перо и написала ему следующие стихи:

Сложив письмо, она отдала его старухе, которая, взяв его, пошла с ним к Тадж-Эль-Мулуку и вручила ему, и он, прочитав послание, убедился, что она жестокосердная и что ему не добиться свидания с нею. Он рассказал о своем горе визирю и просил его совета.

– Тебе остается только один исход, – отвечал визирь, – а именно: ты должен написать еще письмо, в котором просишь Бога наказать ее.

– Брат мой Азиз, – сказал тогда царевич, – напиши вместо меня, как умеешь.

Азиз взял бумаги и написал следующие стихи:

Я главными святыми заклинаю

Азиз сложил письмо и подал его Тадж-Эль-Мулук, который прочел его, нашел его хорошим и передал старухе.

Старуха взяла письмо и снесла царевне. Царевна, прочитав и поняв его значение, пришла в страшное негодование и вскричала:

– Все, что случилось со мною, случилось из-за этой злонамеренной женщины!

Она позвала своих рабынь и евнухов и сказала:

– Схватите эту лукавую старуху и бейте ее своими туфлями.

Все бросились бить ее туфлями и били, пока она не лишилась чувств. Когда же она пришла в себя, то султанша Дуния сказала ей:

– Ах ты, скверная старуха, не будь во мне страха Господа (да святится имя Его), я убила бы тебя! Бейте ее еще, – сказала она, обращаясь к своей прислуге.

И старуху стали бить снова до тех пор, пока она не лишилась чувств; после чего она приказала выбросить ее за двери, и ее потащили вниз лицом и вытащили ее за дверь.

Когда старуха пришла в себя, она встала и, едва передвигая ноги, добралась до своего дома. Подождав до утра, она встала и отправилась к Тадж-Эль-Мулуку, которому рассказала все, что с нею случилось. Это его очень смутило, и он сказал ей:

– Мы очень огорчены, о мать моя, тем, что с тобой случилось, но все делается так, как решено судьбой.

– Будь счастлив и благополучен, – отвечала она, – потому что я не сложу рук до тех пор, пока не доставлю тебе с нею свидания и пока не добьюсь, чтобы тебя приняла эта злая женщина, измучившая меня побоями.

– Скажи мне, – сказал ей царевич, – по какой причине она ненавидит мужчин?

– Она ненавидит, – отвечала старуха, – после того сна, который она видела.

– А что это был за сон? – спросил он.

– Заснув однажды, – отвечала она, – она увидала птицелова, расставлявшего сети, и рассыпавшего кругом пшено, и усевшегося тут же неподалеку. Все летавшие кругом птицы подлетали к этим сетям. Между прочими птицами были голубок и голубка, и вдруг ножка голубка запуталась в сеть, и он начал биться. Все другие птицы в страхе разлетелись, но голубка вернулась к голубку и стала летать кругом него, и, спустившись на сеть, клювом расширила петлю, и в то время как птицелов не смотрел на раскинутую сеть, она освободила ногу голубка, и они оба улетели. После этого птицелов поправил сеть и сел на некотором расстоянии. Вскоре птицы прилетели снова, и в сети попалась голубка; после чего все птицы разлетались, и голубок улетел тоже и не вернулся более к своей подруге; птицелов пришел и, вынув голубку, убил ее. А султанша Дуния проснулась в сильном страхе и сказала: «Все мужчины похожи на такого голубка и не умеют любить женщин».

Когда старуха окончила рассказ, царевич сказал ей:

– О мать моя, как бы мне хотелось хоть разок взглянуть на нее, хотя бы для этого мне пришлось рисковать своею жизнью: выдумай что-нибудь, чтобы показать ее мне.

– Ну, так знай, – отвечала старуха, – что у нее есть сад, примыкающий к ее дворцу, и она каждый месяц на десять дней переселяется в этот сад. Теперь наступило время ее переселения, и когда она соберется в сад, я приду к тебе уведомить тебя, для того чтобы ты мог пойти туда и увидать ее, но из сада не уходи, потому что очень может быть, что, увидав твое красивое и приятное лицо, сердце ее тронется, и она почувствует любовь.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал он, и, встав, они вместе с Азизом покинули лавку и, взяв с собой старуху, отправились домой, и показали ей свое место жительства.

– О брат мой, – сказал царевич Азизу, – теперь лавка мне более не нужна, так как я достигнул цели, ради которой завел ее, и дарю ее тебе со всем, что в ней есть, потому что ты поехал со мной в чужие края и бросил свою родину.

Азиз принял этот подарок, и они сели беседовать: Тадж-Эль-Мулук спрашивал, что он думает насчет всех этих обстоятельств, а Азиз рассказывал ему о том, что случилось с ним. Затем, обращаясь к визирю, они сообщили ему о намерении царевича и спросили его, что тут делать.

– Пойдемте в сад, – отвечал он.

Все они оделись в богатое платье и пошли в сопровождении трех мамелюков прямо в сад. Сад был засажен деревьями, и в нем протекали ручейки, у ворот сидел смотритель. Они ему поклонились, и он ответил на поклон, а визирь подал ему сто червонцев, сказав:

– Прошу тебя принять эти деньги и купить нам чего-нибудь поесть, потому что мы чужестранцы, и вот со мною юноши, которых мне хотелось бы позабавить.

Смотритель сада взял деньги и отвечал:

– Войдите и позабавьтесь, как будто бы сад этот принадлежит вам, и присядьте, пока я не принесу вам чего-нибудь поесть.

Он отправился на рынок, а визирь и Тадж-Эль-Мулук и Азиз вошли в сад, после того как смотритель пошел на рынок. Вскоре, однако же, он вернулся и принес жареного барашка, которого и поставил перед ними. Они поели, вымыли руки и сели беседовать.

– Скажи мне, – сказал визирь, – принадлежит ли этот сад тебе или ты арендуешь его?

– Нет, он мне не принадлежит, – отвечал шейх, – а это сад царской дочери, султанши Дунии.

– А сколько, – спросил визирь, – получаешь ты жалованья в месяц?

– Только по одному червонцу, – отвечал шейх.

Визирь, осмотрев сад, увидал в нем старую, но высокую беседку и сказал:

– О шейх, мне хотелось бы сделать тут что-нибудь хорошее тебе на память.

– Что же хорошее хочешь ты сделать? – спросил шейх.

– Возьми вот эти триста червонцев, – сказал ему визирь.

Смотритель, услыхав о деньгах, отвечал:

– О господин мой, делай все, что тебе угодно.

Он взял деньги, а визирь сказал ему:

– Если Господу (да святится имя Его) будет угодно, то мы сделаем тут хорошее дело.

Они пошли от него и вернулись домой, и провели ночь дома, а на следующее утро визирь призвал маляра и живописца и хорошего золотильщика, и, снабдив их материалом, привел их в сад, и приказал им выкрасить павильон и хорошенько разрисовать его. После этого он приказал принести позолоту и ультрамарин и сказал живописцу:

– Изобрази тут наверху фигуру птицелова, только что разостлавшего сети, и голубку, попавшую в них и запутавшуюся в петле.

Когда живописец кончил эту картину, визирь сказал ему:

– Теперь в другом месте изобрази, что птицелов взял голубку и прикладывает нож к ее горлу, а с другой стороны нарисуй громадную хищную птицу, схватившую голубка и держащую его в своих когтях.

Живописец все это нарисовал, и когда рисунки эти были окончены, они простились со смотрителем и вернулись домой.

Дома они сидели и беседовали, и царевич сказал Азизу:

– О брат мой, продекламируй мне стихи, может быть, это успокоит меня, рассеет мои мысли и утешит пламя, пожирающее мое сердце.

Азиз приятным голосом продекламировал следующие стихи:

Между тем старуха сидела одна дома, а царевне Дунии очень хотелось развлечься в саду, но она любила ходить туда только со старухой, поэтому она послала за нею, помирилась с ней, успокоила ее и сказала:

– Мне хочется пойти в сад, полюбоваться на деревья и плоды и насладиться цветами.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечала старуха, – но сначала мне надо пойти домой и одеться, и затем я приду к тебе.

– Ну, так иди домой, – отвечала царевна Дуния, – но только не засиживайся долго.

Старуха ушла, и придя к Тадж-Эль-Мулуку, сказала ему:

– Собирайся и оденься в самое богатое платье, и отправляйся в сад к смотрителю, поклонись ему хорошенько и спрячься в сад.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал он.

Она условилась с ним относительно знака, какой подаст ему, после чего вернулась к султанше Дунии. После ее ухода визирь встал, одел Тадж-Эль-Мулука в самую роскошную царскую одежду, стоящую не менее пяти тысяч червонцев, и, подпоясав его золотым кушаком, осыпанным бриллиантами, вместе с ним отправился в сад. У ворот сада они нашли смотрителя, который, увидав Тадж-Эль-Мулука, встал перед ним, и с почтением и уважением отворил перед ним ворота, и при этом сказал:

– Входи и повеселись в саду.

Смотритель не знал, что царевна выйдет в сад в тот самый день. Тадж-Эль-Мулук вошел в сад и вскоре услыхал какой-то шум и не успел опомниться, как из дворцовой двери вышли евнухи и рабыни. Смотритель, увидав их, тотчас же пошел предупредить Тадж-Эль-Мулука и сказал ему:

– О государь мой, что же нам теперь делать? Ведь сюда идет царская дочь, султанша Дуния?

– Ничего дурного с нею не будет, – отвечал он, – так как я спрячусь где-нибудь в саду.

Смотритель просил его спрятаться хорошенько и ушел.

Когда царская дочь вошла в сад со своими рабынями и няней, старуха подумала так: «Если евнухи будут с нами, то цели своей мы не достигнем», – поэтому она сказала царской дочери:

– Знаешь, госпожа моя, я предложила бы тебе одну вещь, для тебя приятную.

– Предлагай, – отвечала ей царевна.

– Зачем тебе, госпожа моя, эти евнухи? В их присутствии ты по-настоящему веселиться не будешь. Отошли их.

– Ты права, – сказала султанша Дуния и отослала евнухов.

Вслед за тем она пошла со старухой по саду, и Тадж-Эль-Мулук увидал ее и смотрел на нее без ее ведома. Всякий раз, как он смотрел на нее, он от волнения лишался чувств, видя, как она хороша собою. Старуха между тем, разговаривая с нею, провела ее в ту беседку, которую визирь велел разрисовать, и султанша Дуния, взглянув на рисунки, увидала птиц, птицелова и голубей и вскричала:

– Да святится Создатель! Да ведь тут изображено то, что я видела во сне!

Она продолжала смотреть на птиц, птицелова и сеть и с удивлением говорила:

– Ах, няня, я всегда обвиняла мужчин и ненавидела их, но взгляни, вот птицелов убил голубку, а ускользнувший голубок хотел прилететь к ней на помощь, но хищная птица изловила его.

Старуха же делала вид, что ничего не понимает, и продолжала, болтая, увлекать ее далее к тому месту, где был спрятан Тадж-Эль-Мулук, которому она знаками приказала пройтись под окнами беседки. Царевна Дуния стояла у окна и, увидав его и заметив, как он красив, сказала:

– О няня, кто этот красивый юноша?

– Я его не знаю, – отвечала старуха, – но надо думать, что он сын какого-нибудь царя, потому что он и красив и миловиден.

Султанша Дуния сильно в него влюбилась. Предрассудок, связывающий ее, уничтожился, и все ее благоразумие разлетелось при виде его красоты и изящной фигуры, и она почувствовала сильную любовь.

– Ах, няня, – сказала она старухе, – как хорош этот юноша!

– Ты права, госпожа моя, – отвечала старуха, и знаком приказала царевичу уйти.

Огонь страсти пожирал его, и от любви он совсем потерял голову, но все-таки, простившись со смотрителем, повинуясь старухе, он ушел домой и объяснил визирю и Азизу, что старуха отослала его. Оба они советовали ему быть терпеливым, говоря:

– Если бы старуха не думала, что своим уходом ты добьешься чего-нибудь, то она не делала бы тебе знака.

Теперь вернемся к султанше Дунии.

Желания стали ее мучить, любовь стала усиливаться, и она сказала старухе:

– Свидание с этим молодым человеком можешь устроить только ты.

– Избави меня, Аллах, от искусителя! – вскричала старуха. – Ведь ты не любишь мужчин: так каким же образом могла ты не испугаться любви к нему? Хотя, клянусь Аллахом, никто не подойдет к тебе так, как этот юноша.

– Ах, няня, – отвечала царевна. – Устрой мне как-нибудь свидание с ним, и ты получишь от меня тысячу червонцев, и одежду в такую же цену. Если же ты не поможешь мне, то я непременно умру.

– Иди во дворец, – отвечала старуха, – а я выдумаю что-нибудь, чтобы доставить вам свидание, и жизни своей не пожалею, чтобы обоих вас успокоить.

Султанша Дуния вернулась во дворец, а старуха пошла к Тадж-Эль-Мулуку, и он, увидав ее, встал и, стоя, почтительно встретил, а затем посадил подле себя.

– Уловка наша удалась, – сказала она ему и рассказала все, что произошло между нею и султаншей Дунией.

– Когда же будет свидание? – спросил он.

– Завтра, – отвечала она.

Он дал ей тысячу червонцев и в такую же цену платье, и она, взяв подарки, пошла с ними прямо к султанше Дунии.

– Ах, няня! – вскричала Дуния. – Какие принесла ты мне известия о моем возлюбленном?

– Я узнала, где он живет, – отвечала она, – и завтра приведу его к тебе.

Султанша Дуния так обрадовалась, услыхав это, что дала ей тысячу червонцев и одежду в такую же цену, и, взяв все это, старуха вернулась к себе домой.

Переночевав, утром она пришла к Тадж-Эль-Мулуку и, одев его в женское платье, сказала ему:

– Иди сзади меня и переваливайся с боку на бок, не торопись и внимания не обращай, если кто-нибудь заговорит с тобою.

Сделав ему подобное наставление, она пошла вперед, а он, в виде женщины, сзади нее, и дорогою она продолжала учить его, для того чтобы он не боялся. Таким образом они шли до самых дверей дворца, куда вошла она, и царевич вслед за нею. Они шли по различным комнатам и пришли, наконец, к седьмым дверям. У этих седьмых дверей она сказала Тадж-Эль-Мулуку:

– Будь тверд духом, и когда я скажу: «Рабыня, войди, не медли, и иди поспешным шагом, и, войдя в комнату, взгляни налево, и увидишь гостиную с семью дверьми; отсчитай пять дверей и войди в шестую, где и увидишься с предметом твоих желаний».

– А ты-то куда идешь? – спросил Тадж-Эль-Мулук.

– Мне туда идти не следует, – отвечала она. – Но только я подожду, пока тебя не пропустит старший евнух.

Она пошла в сопровождении царевича к двери, у которой сидел старший евнух. Взглянув на Тадж-Эль-Мулука в женском платье, евнух сказал:

– Что надо этой рабыне?

– Султанша Дуния, – отвечала старуха, – слышала, что эта рабыня большая рукодельница, и хотела купить ее.

– Я не знаю этой рабыни, – отвечал евнух. – И пройти без моего осмотра я не позволю. Таков приказ царя.

Старуха, очевидно, разгневалась и сказала ему:

– Я всегда считала тебя разумным и вежливым человеком, и если ты изменился, то я доложу об этом султанше, и скажу, что ты не пустил к ней рабыню.

Он крикнул Тадж-Эль-Мулуку, сказав:

– Иди, рабыня!

Царевич тотчас же вошел, и евнух замолчал и не протестовал более. А Тадж-Эль-Мулук отсчитал пять дверей и, войдя в шестую, нашел султаншу Дунию, ожидавшую его.

Увидав его, она тотчас же его узнала и прижала его к своей груди, а он поцеловал ее; старуха же, войдя туда, под каким-то предлогом отпустила всех рабынь.

После этого султанша Дуния сказала ей:

– Охраняй двери.

Она осталась одна с Тадж-Эль-Мулуком, и они провели всю ночь в невинном развлечении[181]. На следующее утро она заперла двери за ним и за старухой и, войдя в другую комнату, села там по своему обыкновению, а к ней пришли ее рабыни, и она стала болтать с ними, и затем сказала им:

– Теперь уходите от меня, так как мне хочется побыть одной.

Рабыни ушли, а она вернулась к Тадж-Эль-Мулуку, и старуха взяла с собою для них еды, и таким образом они прожили целый месяц.

Визирь же и Азиз после ухода царевича во дворец царской дочери, откуда он не вернулся, порешили, что он никогда не вернется и что он безвозвратно погиб, и Азиз сказал визирю:

– О отец мой, что станем мы делать?!

– О сын мой, – отвечал визирь. – Это дело трудное, и если мы не вернемся к его отцу, чтобы сказать ему об этом, то он обвинит нас.

Они тотчас же собрались и поехали в столицу царя Сулейман-Шаха, и доложили ему о том, что случилось с его сыном, и что они не получали о нем известий с тех пор, как он вошел во дворец царской дочери. Услыхав это, царь точно явился на Страшный суд; горе его было ужасно, и он приказал по всей стране объявить о своем намерении начать войну. После этого он выслал войско за город и приказал стать лагерем и ждать, пока другие войска не соберутся со всех концов царства. Подданные его любили за его справедливость и доброту, и он отправился с армией, растянувшейся на громадное расстояние, чтобы потребовать сына своего Тадж-Эль-Мулука.

Между тем Тадж-Эль-Мулук и султанша Дуния продолжали целых полгода жить таким образом, и любовь их с каждым днем усиливалась, и царевич так привязался к султанше, что не мог более таиться от нее, и сказал ей:

– Знаешь, возлюбленная моя, чем ближе я узнаю тебя, тем сильнее влюбляюсь и тем более стремлюсь исполнить свое желание.

– А что это за желание? – спросила она, – свет глаз моих, радость души моей!

– Я желаю рассказать тебе по правде всю свою историю, – отвечал он, – ведь я вовсе не купеческий сын, а сын царя, верховного царя Сулейман-Шаха, который присылал своего визиря послом к отцу твоему, чтобы просить твоей руки. Но ты отказала ему.

Он рассказал ей всю свою историю с начала до конца и прибавил:

– Я желал бы вернуться к своему отцу, для того чтобы он снова послал посла просить твоей руки, чтобы мы могли жить спокойно.

Услыхав это, она очень обрадовалась, и они провели ночь в разговорах.

Но судьбе угодно было, чтобы сон преодолел их в эту ночь, и они спали, когда уже солнце взошло. Царь Шах-Земани сидел на троне, окруженный эмирами, и к нему явился главный золотых дел мастер и принес большую круглую шкатулку. Подойдя к царю, он открыл шкатулку и вынул оттуда изящный ящичек, стоящий до тысячи червонцев вследствие заключавшихся в нем бриллиантов, изумрудов и яхонтов. Царь, увидав ящичек, залюбовался им и, взглянув на старшего евнуха, сказал:

– Возьми, Кафур, этот ящичек и снеси его к царевне Дунии.

Евнух взял ящичек и пошел в комнату царской дочери, и нашел двери запертыми, и увидал спящую на пороге старуху.

– Как это ты спишь до такого часа?

Старуха, услыхав его возглас, проснулась и, испугавшись, сказала:

– Подожди, я принесу ключи.

Она поспешно соскочила и побежала, а евнух, заметив, как она испугалась, снял двери[182] и вошел в комнату, где спали царевна Дуния и Тадж-Эль-Мулук. Увидав это, он был так поражен, что тотчас же хотел вернуться к царю, но в это время царевна Дуния проснулась и увидала его. Она смутилась, побледнела и сказала ему:

– Скрой, Кафур, то, что скрыл Господь!

– Я не могу ничего утаивать от султана, – отвечал евнух.

Он запер за собою двери и вернулся к царю.

– Отдал ты ящичек своей госпоже? – спросить его царь.

– Возьми ящичек, вот он, – отвечал ему евнух. – Я не могу ничего утаивать от тебя. Я застал царевну Дунию спящей в одной комнате с молодым человеком.

Царь приказал привести их обоих к себе и, когда они явились, сказал им:

– Это что за штуки?

Царь в ярости схватили кинжал и хотел ударить им Тадж-Эль-Мулука, а царевна загородила его собою и сказала:

– Сначала убей меня.

Но царь оттолкнул ее и приказал увести обратно в ее комнату. Затем, посмотрев на Тадж-Эль-Мулука, он сказал:

– Горе тебе! Откуда ты, и кто твой отец, и как ты смел поступать так с моей дочерью?

– Знай, царь, – отвечал Тадж-Эль-Мулук, – что если ты предашь меня смерти, то погибнешь, и как ты, так и все твои подданные горько в этом раскаетесь.

– Это почему? – спросили царь.

– Потому что я сын царя Сулейман-Шаха, – отвечал он, – и ты ответишь, когда он подойдет со своей конницей.

Услыхав это, царь Шах-Земан не стал убивать его, а велел посадить в темницу, чтобы посмотреть, правду ли он говорит, но визирь его сказал ему:

– О царь веков, я посоветовал бы тебе поспешить с казнью этого юного обманщика, раз он виноват перед твоею дочерью.

– Ну, так руби ему голову, – сказали царь, – он изменник.

Палач взял царевича и крепко связал его, и, подняв руку, ждал приказания от эмиров, стараясь по возможности оттянуть казнь, так что царь закричал ему:

– Чего же ты ждешь? Если ты будешь медлить еще, то я отрублю голову тебе.

Палач поднял руку так, что она обнажилась, и только что хотел рубить голову, как послышались крики, и все купцы начали запирать лавки.

– Не торопись, – сказал тогда царь и послал гонца узнать о причине криков. Гонец скоро вернулся и доложил, что к городу их движется войско, словно волнующееся море. Лошади гарцуют, и вся земля дрожит под ними. Царь испугался, что его хотят свергнуть с престола, и сказал своему визирю:

– Разве войска наши не вышли навстречу этой армии?

Но не успел он кончить этой фразы, как к нему вошли послы от приближавшегося царя, и с ними визирь, приезжавший с Тадж-Эль-Мулуком. Он начал с поклонов, и царь встал, чтобы принять его, и, подойдя к нему, спросил о причине их прибытия; в ответ на что визирь выступил вперед и сказал:

– Знай, что человек, двинувшийся в твою страну, – царь, но не такой царь, какие приходили до него, и не такой султан, какие были в прежние времена.

– А кто же он такой? – спросил Шах-Земан.

– Он владыка правосудия и безопасности, – отвечал визирь, – слава и величие которого разносятся всеми караванами, он – султан Сулейман-Шах, владетель Эль-Арда-Эль-Кадра, и Эль-Амудейна, и гор Испагани, ненавидящий гнет и тиранию. Султан велел тебе сказать, что сын его находится у тебя в стране, и если он найдет его здравым и невредимым, то вы будете вознаграждены, если же с ним случилась какая-нибудь беда, то вся ваша земля будет разрушена и разбита, и обратится в пустыню, в которой будут каркать только вороны. Я передал тебе, и да будет над тобою мир.

Шах-Земан, услыхав эти слова, смутился и испугался за свой престол. Он созвал весь двор и сказал царедворцам:

– Горе вам! Идите и приведите этого молодого человека.

Царевич находился в руках палача, и от страха лицо его сильно изменилось. Визирь, увидав царевича на кровавой коже[183], тотчас же узнал его и бросился к нему, как бросились и другие послы. Они развязали его и стали целовать ему руки и ноги. Тадж-Эль-Мулук, открыв глаза и узнав визиря и друга своего Азиза, от радости упал в обморок.

Царь Шах-Земан и смутился, и испугался, открыв, что aрмия пришла по поводу молодого человека, и, встав, он подошел к царевичу и, поцеловав его в голову, со слезами на глазах сказал:

– О сын мой, не сердись на меня, а сжалься над моей сединой и не дозволяй опустошать мои владения.

Тадж-Эль-Мулук подошел к нему и, поцеловав его руку, сказал:

– Ничего дурного с тобой не случится, потому что я почитаю тебя как своего отца, но смотри, чтобы чего-нибудь не случилось с моей возлюбленной султаншей Дунией.

– О государь мой, не бойся за нее, – отвечал царь, – так как ее, кроме счастья, не ждет ничего.

Он стал извиняться перед ним и задабривать визиря, обещая ему крупную сумму денег, если он скроет от Сулейман-Шаха то, что видел. После этого он приказал своим сановникам свести Тадж-Эль-Мулука в баню, одеть его в богатое царское платье и поспешно привести обратно. Все это они исполнили, и когда царевич, вернувшись, вошел к царю, то Шах-Земан и весь двор встали и стоя приняли его. После этого Тадж-Эль-Мулук сел с визирем своего отца и с Азизом и стал рассказывать, что с ним случилось, а они отвечали ему:

– А мы в это время отправились к твоему отцу и передали ему, что ты вошел во дворец царской дочери и не выходил оттуда, что показалось нам сомнительным. Услыхав это, он собрал войска и пришел сюда, и теперь очень рад и счастлив.

Царь же в это время пошел к своей дочери, царевне Дунии, и застал ее плачущей о Тадж-Эль-Мулуке. Она взяла меч и, поставив его эфесом к полу, приложила острием к своей груди и, нагнувшись к мечу, сказала:

– Я убью себя, потому что не хочу жить после своего возлюбленного.

Отец ее, увидав ее в таком положении, подошел к ней.

– О лучшая из царских дочерей, не делай этого, но сжалься над своим отцом и его подданными! Умоляю тебя, – прибавил он, – не делай этого, чтобы не навлечь несчастья на твоего отца.

Он рассказал ей, что ее возлюбленный, сын Сулейман-Шаха, желает жениться на ней и ждет ее ответа. Она улыбнулась и сказала:

– Разве я не говорила тебе, что он сын султана? Вот я попрошу его распять тебя.

– Аллахом умоляю тебя, – сказал он, – сжалься над твоим отцом.

– Ну, так иди к нему и приведи его ко мне, – отвечала она.

– Не замедлю, – проговорил он, и тотчас же пошел к Тадж-Эль-Мулуку и обрадовал его своим приглашением. Царевич встал и вместе с царем прошел к Дунии. Увидав царевича, она в присутствии отца обняла его и сказала ему:

– Отсутствием твоим ты привел меня в отчаяние, – затем, взглянув на отца, она прибавила: – можно ли поступать несправедливо с таким красивым юношей, да еще вдобавок с царским сыном?

Царь Шах-Земан вышел и запер за собою дверь и, явившись к визирю и другим послам, приказал им уведомить султана Сулейман-Шаха, что сын его здравствует и благоденствует и пользуется радостями жизни. Кроме того, он приказал доставить войскам продовольствия и денег, и когда все это было отправлено, он послал Сулейман-Шаху в подарок сто коней, сто верблюдов, сто мамелюков, сто рабынь-красавиц, сто черных рабов и сто рабынь-прислужниц.

После этого он отправился к султану вместе со своей свитой, и когда они вышли за город, то Сулейман-Шах встал, чтобы встретить их. Визирь и Азиз уже сообщили ему приятную новость, и он с радостью вскричал:

– Слава Богу, исполнившему желание моего сына!

Он обнял царя Шах-Земана и посадил его рядом с собою на ложе, и они стали беседовать, после чего прислуга поставила перед ними съестное, и когда они наелись, им подали лакомства. Вскоре после этого в «лагерь в богатой и роскошной одежде пришел Тадж-Эль-Мулук, и отец, увидав его, встал и поцеловал; все присутствующие тоже встали, и после того как все они беседовали, царь Сулейман-Шах сказал:

– Я желал бы заключить брачный контракт моего сына с твоей дочерью в присутствии свидетелей.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал Шах-Земан.

Он позвал кади и свидетелей, которые, придя, и написали свадебный контракт, и войска громко выразили свою радость. Царь же Шах-Земан начал снаряжать свою дочь.

– Поистине какой Азиз великодушный человек, – сказал Тадж-Эль-Мулук своему отцу, – какую оказал он мне услугу, и утомлялся, и ездил со мной, и помог мне достигнуть цели, и целых два года не видал своей родины. Поэтому мне хотелось бы дать ему возможность купить товары, так как родная страна его близка.

– Мысль твоя превосходна, – отвечал ему отец.

Таким образом, они приготовили ему тюки с самыми дорогими тканями, и царевич простился с ним, сказав ему:

– Брат мой, прими от меня этот подарок.

Он принял его и поцеловал прах у ног его отца и у его ног. Тадж-Эль-Мулук вскочил на лошадь и проводил Азиза за три мили; после чего Азиз умолял его вернуться.

– Не будь у меня матери, – сказал он ему, – я не вынес бы разлуки с тобой. Аллахом умоляю тебя постоянно уведомлять меня о себе.

Сказав это, он простился с ним и поехал далее. Он увидал, что мать его воздвигла ему могилу посреди дома и постоянно посещала ее; и когда он вошел в дом, то застал ее с распущенными волосами и со слезами на глазах, декламирующей следующие стихи:

Затем она застонала и прочла еще новые стихи; но не успела она кончить, как Азиз подошел к ней, и она, увидав его, вскочила и обняла его, и спросила его о причине его долгого отсутствия. Таким образом, он сообщил ей все, что с ним случилось, и рассказал, какой богатый получил он подарок от Тадж-Эль-Мулука, чему она очень обрадовалась. Такова была история Азиза.

Что же касается до Тадж-Эль-Мулука, то он вернулся к своей возлюбленной царевне, и царь Шах-Земан снарядил ее, чтобы отправить в дорогу вместе с ее мужем и свекром: он послал им продовольствия и подарков, и редкостей, и они нагрузили свой вьючный скот и отправились, а царь Шах-Земан провожал их до трех дней пути. И затем простился с ними. Царь Сулейман-Шах умолял его вернуться, и он вернулся, а царевич, жена его и отец продолжали свой путь и день, и ночь, пока не увидали своего города. Город был для них убран, и они въехали в него, и царь Сулейман-Шах сел на свой трон рядом со своим сыном Тадж-Эль-Мулуком, и роздал подарки, и освободил людей, сидевших по тюрьмам; после чего он справил во второй раз свадьбу своего сына. Целый месяц раздавалось пение и игра на инструментах, и красильщицы окружали султаншу Дунию, и все любовались на нее. Тадж-Эль-Мулук, переговорив с отцом и матерью, занял с женою отдельный дом, и они зажили припеваючи.