Знай, о государь, что отец мой был крупный купец; детей у него, кроме меня, никого не было. У меня была двоюродная сестра, дочь моего дяди, с которой я воспитывался в доме моего отца, так как ее отец умер, но перед смертью он условился с моим отцом выдать дочь свою за меня. Таким образом, когда мы с нею и выросли, нас не разлучали. Отец мой обратился к моей матери и сказал ей:

– В нынешнем году нам надо заключить брачное условие между Азизом и Азизех.

Сговорившись с матерью, он стал готовиться к пиршествам.

Все это делалось, когда мы жили с сестрой без всякого стеснения и ничего не подозревая. Но она была умнее и опытнее меня. И когда отец мой приготовил все к празднествам и оставалось только заключить условие моего брака с двоюродной сестрой, отец предложил назначить свадьбу после пятничных молитв. Он пошел к своим приятелям-купцам и к другим знакомым и сообщил им о своем намерении. К назначенному дню приемная комната была вымыта для гостей, мраморный пол был вычищен, ковры разостланы, и весь дом был убран как следует, и стены завешаны тканями, сотканными с золотом. Гости должны были собраться в пятницу после молитвы. Отец мой пошел и заказал сладких кушаний и лакомств; оставалось только заключить условие. Мать моя отправила меня в баню и послала мне туда платье в высшей степени богатое. Выйдя из бани, я надел новую одежду, сильно надушенную, и в то время как я ее надевал, кругом меня распространился чудный запах.

Теперь мне следовало отправиться в мечеть; но, вспомнив об одном своем приятеле, я вернулся поискать его и просить его присутствовать на церемонии подписания условия, думая: «Я займусь этим, пока не наступило время молитв». Для этого я вошел в переулок, в котором еще никогда не бывал до тех пор. От бани и от новой одежды меня прошиб пот, вследствие этого запах духов распространился от меня еще сильнее. Дойдя до конца переулка, я сел там на скамейку, положив под себя бывший со мной вышитый платок. Жар был нестерпимый; со лба моего капали капли пота, но я не мог стереть его, потому что платок лежал подо мною. Только что собирался я вытереть лицо полою своего фараджееха, как вдруг сверху ко мне упал белый платок. Платок этот был легче ветерка, и человеку взглянуть на него было приятнее, чем больному почувствовать облегчение. Я взял его и поднял голову, чтобы посмотреть, откуда он упали. Глаза мои встретились с глазами женщины, которой принадлежали эти лани: она выглядывала в окно с медной рамой. Такой красивой женщины я никогда не видывал: красота ее была не поддающаяся никакому описанию.

Увидав, что я смотрю на нее, она приложила палец к губам и, соединив средний палец с большим, приложила их к своей груди. После этого она отодвинулась от окна и закрыла его. В сердце мое упала искра и разгорелась пламенем. Образ ее вызвал у меня тысячу вздохов, и я пришел в полнейшее смущение, ничего не слыша, от нее и не понимая того, что она подразумевала под своими знаками. Взглянув снова на окно, я увидал, что оно закрыто, и стал ждать солнечного заката, но ничего не услышал и никого не видел. Не надеясь более увидеть ее, я встал со своего места и взял с собою платок. Развернув его, я почувствовал запах мускуса; запах этот так очаровал меня, что, казалось, я находился в раю. Когда я совершенно развернул платок, то из него выпала тонкая бумажка, также сильно надушенная роскошными духами и с написанными на ней следующими стихами:

После этого я взглянул на платок и увидал, как он хорош, и прочел любовное стихотворение на одном из его концов, и точно такое же стихотворение на другом конце.

Прочитав стихи на платке, я почувствовал, что в сердце у меня запылала любовь, и желание мое и смущение усилились; взяв платок и бумажку, я отправился с ними домой, не зная, каким образом добиться исполнения своих желаний и как поступать по отношению к своей любви. Домой я пришел уже в половине ночи и застал сестру свою в слезах, но, увидав меня, она тотчас же вытерла глаза и, подойдя ко мне, сняла с меня верхнее платье и спросила о причине моего отсутствия. Она рассказала мне, что в дом к нам собрались гости: эмиры, вельможи, купцы и другие, что приходил кади со свидетелями и, пообедав, все сидели в ожидании меня, чтобы заключить брачное условие, а когда убедились, что меня не дождутся, они откланялись и пошли по домам.

– Отец твой, – сказала она, – страшно на это рассердился и поклялся, что не обвенчает нас раньше, как через год, так как затратил на сегодняшний день крупную сумму денег. Что такое случилось с тобой сегодня, – прибавила она, – что могло задержать тебя до сих пор? И что за причина твоего отсутствия?

Я объяснил ей, что со мной случилось, и показал ей платок, рассказав ей все с начала до конца. Она взяла записку и платок и прочла все, что было написано; слезы полились у нее по щекам, и она спросила у меня:

– Что она тебе говорила и какие делала тебе знаки?

– Она слова не сказала, – отвечал я, – но только приложила палец к губам и затем, сложив средний палец с большим, приложила их к груди, потом указала на землю, и после того она отодвинулась и закрыла окно, и более я уже не видел ее. Она унесла с собой мое сердце, я сидел до заката солнца и ждал, не выглянет ли она еще из окна, но она не показывалась; не надеясь более увидать ее, я встал и ушел. Вот и вся моя история; я прошу тебя помочь мне в этом случае.

Выслушав меня, она подняла голову и сказала:

– О сын моего дяди, если бы ты потребовал моего глаза, то я вырвала бы его и подала тебе. Я считаю своим долгом помочь тебе в исполнении твоего желания, как желаю помочь и ей, так как она любит тебя так же, как и ты любишь ее.

– Как же объясняешь ты знаки, которые она подала мне?

– Приложив палец ко рту, – отвечала сестра, – она хотела сказать, что любит тебя, как свою душу, и что жаждет соединиться с тобой; что же касается до платка, то он служит знаком приветствуя влюбленной предмету своей страсти; записка же доказывает, что душа ее пленена тобою; приложив пальцы к груди, она говорила тебе: через два дня приходи сюда, для того чтобы тоска моя разлеталась при виде тебя. Знай же, сын моего дяди, что она любит тебя и уповает на тебя. Вот как объясняю я ее знаки, и если бы я могла выходить и действовать самостоятельно, то я очень скоро соединила бы вас и прикрыла бы вас своей одеждой.

– Услыхав то, что она говорила мне, – продолжал молодой человек, – я поблагодарил ее за то, что она сказала мне, и подумал, что буду ждать два дня. Два дня просидел я дома, никуда не выходя, ничего не ел и не пил. Я положил голову на грудь своей двоюродной сестры, и она утешала меня своим разговором и говорила мне:

– Развеселись и успокойся, а в назначенный день, одевшись, иди к ней.

Она встала, одела меня и вспрыснула духами. Я же, собравшись с духом и с силами, пошел и, войдя в переулок, сел на скамейку; после чего вскоре отворилось окно. Взглянув наверх и увидав девицу, я упал в обморок; затем, очнувшись и собравшись с духом, я второй раз посмотрел на нее и снова лишился чувств. Придя же в себя, я увидал у нее в руках зеркало и красный платок. Заметив меня, она засучила рукава, а открыв все пять пальцев, ударила ими и ладонью себя по груди; затем она подняла руки и убрала сначала зеркало, а потом взяла красный платок и ушла с ним. Она вскоре вернулась и опустила его три раза из окошка, навертывая его на руку и домахивая им и повертывая кругом головы; затем она втянула его в комнату, заперла окно и ушла, не сказав ни слова, оставив меня в совершенном недоумении и непонимании, на что она намекает. Я просидел там до ночи и в полночь вернулся домой.

Двоюродную сестру свою я застал сидевшей, опершись щекой на руку, и со слезами, бежавшими по щекам. Увидав это, я встревожился и огорчился и упал в другом угле комнаты. Но она вскочила, подняла меня и, сняв с меня верхнюю одежду, рукавом своим вытерла мне лицо и спросила, что со мной случилось. Я рассказал ей обо всем, что делала девушка; на что она сказала мне:

– О сын моего дяди, ее знак пятью пальцами и рукою я могу объяснить тебе так: приходи сюда чрез пять дней; что же касается до зеркала и того, что она высунула голову в окошко и вертела красными платком[170], то это означает: сядь у лавки красильщика и жди, пока не придет мой посланный.

Услыхав ее слова, я почувствовал, как огонь вспыхнул у меня в сердце, и я отвечал ей:

– Клянусь Аллахом, о дочь моего дяди, ты верно передаешь значение ее знаков, так как в этом же переулке я видел еврейскую красильную лавку.

Я заплакал, а сестра сказала мне:

– Будь же тверд и решителен; ведь другие целые года мучатся любовью и довольствуются только одним своим чувством, а тебе надо потерпеть только неделю. Не погибнешь же ты от нетерпения.

Она продолжала утешать меня своими разговорами и принесла мне поесть. Я взял кусочек и хотел съесть, но не мог. Я отказался от питья и еды и от сладости сна; лицо у меня побледнело, и я сильно изменился, так как я до сих пор не знал, что значит любовь, и не испытывал сильных страстей. Я стал совсем болен, и сестра моя, глядя на меня, тоже заболела. Она рассказывала мне о страданиях влюбленных, для того чтобы придать мне бодрости и усыпить меня. Когда я просыпался, то находил ее бодрствующей и со слезами на глазах. Так провел я данный мне срок в пять дней, когда сестра моя нагрела мне воды, вымыла меня, одела и сказала:

– Иди к ней, и да исполнит Аллах твое желание и дарует тебе счастье с твоей возлюбленной.

Таким образом, я вышел из дома и прошел в переулок, а так как это была суббота, то лавка красильщика была закрыта, и я просидел около нее до послеполуденных молитв. Солнце пожелтело; по городу раздался призыв к вечерним молитвам. Наконец, наступила ночь, но я не видал ее, не слышал ее голоса и не получил никакого послания. Я испугался за себя, сидя тут в одиночестве, и, встав, пошел, как пьяный, и пришел домой.

Войдя в комнату, я увидал сестру свою Азизех, державшуюся одной рукой за вбитый в стену гвоздь, а другая ее рука была прижата к груди, и при этом она стонала и декламировала стихи. Закончив стихотворение, она обернулась ко мне и увидала меня, после чего тотчас же вытерла рукавом как свои слезы, так и мои и, улыбнувшись мне, сказала:

– О сын моего дяди, да ниспошлет Аллах тебе наслаждение тем, что он даровал тебе! Почему ты не остался ночевать у своей возлюбленной?

Услыхав то, что она сказала, я ткнул ее ногой в грудь, и она, падая, попала на гвоздь и поранила себе лоб. Взглянув на нее, я увидал, что лоб у нее рассечен и что кровь сочится из раны, но она молчала и не произносила ни слова; потом она встала, сожгла тряпку и, приложив пепел к ране, перевязала себе голову и вытерла кровь, набежавшую на ковер, как будто ничего особенного с нею не случилось. Затем она подошла ко мне и, улыбнувшись мне ласково, сказала:

– Клянусь Аллахом, о сын моего дяди, я сказала это вовсе не для того, чтобы подшутить над тобой или над ней. У меня сильно болела голова, и я была занята уничтожением кровяных следов; но теперь голова прошла, и лоб больше не болит, а потому скажи мне, что случилось с тобой сегодня.

Я рассказал ей все, что сделала со мною в этот день моя красивая незнакомка, и, сказав это, я заплакал, но она сказала мне:

– Радуйся, потому что желания твои осуществятся и ожидания твои исполнятся. Поистине она выражает тебе свое согласие и только хочет испытать тебя и посмотреть, терпелив ты или нет, и искренно ли ты любишь или нет. Завтра отправляйся к ней и, став на самом видном месте, посмотри, какие знаки она будет тебе делать, так как счастье твое близко и горе твое миновало.

Она продолжала утешать меня, но я не успокаивался и горевал по-прежнему. Она поставила передо мною еду, но я оттолкнул ее ногою и разлил все, что было поставлено, и сказал:

– Все влюбленные больны и теряют охоту к еде и желание спать.

– Клянусь Аллахом, о сын моего дяди, – сказала она. – Это верные признаки любви.

Слезы ее вновь потекли, и она, собрав, что было разлито из кушаний подле меня, стала развлекать меня в то время, как я молил Бога, чтобы поскорее наступило утро.

И лишь только наступило утро и стало совершенно светло, я отправился к своей девице; быстро войдя в переулок, я сел на вышеупомянутую скамейку, и скоро окошечко отворилось, и она, высунув свою головку, засмеялась. Затем она ушла и вернулась с зеркалом, с мешком и с горшком, в котором росло зеленое растение; кроме того, в руках у нее была лампа. Прежде всего она взяла зеркало, положила его в мешок и, завязав мешок, отбросила его назад в комнату. После этого она спустила волосы себе на лицо и поставила лампу на минуту на зеленое растение; затем, захватив с собой все эти вещи, она ушла с ними и закрыла окно. Сердце мое сжалось от ее тайных знаков и таинственных намеков, так как она не сказала мне ни слова, и страсть моя возросла, и волнение усилилось.

Я пошел со слезами на глазах и с печалью в сердце и, придя домой, застал сестру, сидевшую, обернувшись лицом к стене; сердце ее изнывало от тревоги, горя и ревности, но привязанность ее ко мне не допускала ее сознаться в страсти и в мучениях, которые она испытывала, видя мою сильную любовь и безумие. Взглянув на нее, я увидал, что голова у нее была перевязана двумя повязками: одной была завязана рана на лбу, сделанная по моей вине, а другой был завязан глаз, разболевшийся у нее вследствие ее постоянных слез. Она находилась в самом жалком положении, плакала и говорила следующие стихи:

Окончив стихи, она взглянула на меня и, увидав меня сквозь слезы, вытерла глаза и встала; но от чрезмерной любви она не могла говорить и молчала в продолжение некоторого времени, после чего обратилась ко мне с такими словами:

– О сын моего дяди, скажи, что с тобою сегодня произошло.

Я сказал ей все, что со мною случилось, и она отвечала мне:

– Потерпи, так как время твоего счастья близко и ты достиг предмета твоих надежд. Что же касается до знаков, которые она делала тебе зеркалом, и затем положила его в мешок, то этим она сказала тебе: подожди, пока солнце не закатится. Тем же, что она опустила волосы на лицо, она сказала тебе: когда наступит ночь и темные тени ее опустятся на все, что озарял дневной свет, приди сюда; знак же, который она тебе сделала горшком с зеленым растением, означает следующие слова: когда ты придешь, то войди в сад, который выходит в переулок; а знак лампой означает следующее: когда войдешь в сад, то иди туда, где увидишь свет лампы, сядь там и жди меня, так как любовь к тебе сводит меня с ума.

Услыхав это объяснение сестры, я заплакал от полноты страсти и сказал:

– Сколько раз ты обещала мне, что я буду иметь успех; я ходил к ней, но ничего из этого не выходило, и объяснения твои оказывались неверными.

Сестра засмеялась и отвечала:

– Тебе остается только потерпеть до конца дня, до сумерек и до тех пор, пока не спустится мрак ночи; тогда ты насладишься любовью, и надежды твои осуществятся, а слова мои окажутся верными без тени обмана.

Она подошла ко мне и начала утешать меня ласковыми словами, но не смела более предложить мне еды, боясь, что я рассержусь на нее; в надежде, что я буду к ней милостив, она только подошла ко мне и сняла с меня верхнюю одежду, после чего сказала мне:

– О сын моего дяди, посиди со мною, чтобы я могла с тобою поговорить и занять тебя до вечера, и если будет милость Божия, то ночь не пройдет без того, чтобы ты не соединился с твоей возлюбленной.

Но я не обратил на нее внимания, ожидая ночи и говоря: «О Аллах, пошли скорее ночь!»

Когда стало смеркаться, двоюродная сестра моя горько заплакала и, подавая мне горошину мускуса, сказала:

– О сын моего дяди, положи это зернышко в рот, а когда ты встретишь твою возлюбленную и она примет твою любовь, скажи ей следующие стихи:

После этого она поцеловала меня и взяла с меня клятву, что стихи эти я скажу лишь тогда, когда буду уходить:

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал я.

Я пошел, когда совсем стемнело, и шел, пока не нашел сада. Калитка оказалась отворенной; войдя в нее, я увидал вдали свет, к которому и направился, а подойдя к нему, нашел большой макад[171], с куполом из слоновой кости и черного дерева, посередине под куполом висела лампа. В макади лежали шелковые ковры, вышитые золотом и серебром, а под лампой стоял большой золотой подсвечник с горевшей большой свечой. Посреди комнаты находился фонтан, отделанный различными рисунками[172], и рядом с ним стоял стол, уставленный мясными блюдами и покрытый шелковой салфеткой. Рядом со столом стояла большая китайская бутыль с вином и хрустальный кубок в золотой оправе; тут же стоял большой покрытый серебряный поднос. Я открыл его и увидал множество фруктов, как фиги, гранаты, виноград, апельсины, различных сортов лимоны, перемешанные с цветами: розами, жасминами, миртами, нарциссами и разными душистыми травами. Меня все это поразило и восхитило, тревога моя и горе миновали, но в этом приюте я не нашел ни единого создания Аллаха (да прославится имя Его), не видал даже ни единого раба или рабыни, ни лица, приготовившего все это.

Я сел в этой комнате в ожидании прихода возлюбленной души моей и жаждал, пока не миновал первый час ночи, затем второй и третий, но она не появлялась. Меня вначале мучил голод, так как вследствие сильной страсти я уже давно ничего не ел. Теперь же, придя в сад и убедившись, что двоюродная сестра моя совершенно правильно объясняла мне знаки, подаваемые моей возлюбленной, я совершенно успокоился и почувствовал голод, в особенности дававший себя знать вследствие запаха кушаний, стоявших на столе. Предвидя, что исполнение моих желаний близко, и желая съесть что-нибудь, я подошел к столу и, подняв салфетку, увидал посреди стола фарфоровое блюдо и на нем четыре жареные и заправленные пряностями птицы, окруженные четырьмя соусниками, в одном из которых было сладкое кушанье, в другом – гранатовые зерна, в третьем – баклавех[173], а в четвертом – катаиф; таким образом, в этих соусниках было и сладкое, и кислое. Я поел катаифа, съел кусочек мяса и, протянув руку к баклавеху, наелся им досыта, затем обратился к варенью и сел его ложку, две, три, четыре. Кроме того, я взял кусок дичи и кусок другого кушанья, и, съев все, я почувствовал, что желудок у меня наполнился, и я весь ослаб, так что не мог более сидеть, и, вымыв руки, я положил голову на подушку и заснул, не помня, что со мною. Я проснулся от палящих лучей солнца (так как я не спал уже несколько дней); очнувшись совсем, я наделал у себя на животе кучку соли и углей и, встряхнув свою одежду, встал и осмотрелся кругом, но ничего не увидал. Тут я заметил, что спал на голом мраморном полу, ничего не подостлав под себя. Это меня сильно смутило, и я так огорчился, что слезы потекли у меня по щекам и мне стало жаль самого себя.

Я направился домой и, вернувшись, застал свою двоюродную сестру, ударяющую себя в грудь рукой и заливающуюся слезами, как дождем из грозовой тучи. Но, увидав меня, она быстро встала и, вытерев глаза, заговорила со мной нежным голосом; она сказала:

– О сын моего дяди, Аллах оказал тебе милости, свое покровительство твоей страсти; особа, которую ты любишь, любит тебя взаимно, в то время как я сижу тут, плачу и горюю о разлуке с тобой, так как ты отвергаешь меня. Молю Господа, чтобы Он не наказал тебя за меня!

Она улыбнулась улыбкой человека разгневанного и приласкала меня, и, сняв с меня верхнюю одежду и повесив ее, сказала:

– Клянусь Аллахом, от тебя не пахнет, как от человека, проводившего время со своей возлюбленной. Скажи мне, что с тобою случилось, о сын моего дяди?

И я рассказал ей все, что со мною случилось, после чего она второй раз улыбнулась улыбкой разгневанного человека и сказала:

– По правде говоря, мне жаль тебя. Да погибнет та, что огорчает тебя. Однако женщина эта не дается тебе. Клянусь Аллахом, о сын моего дяди, я боюсь, чтобы она тебе чего-нибудь не сделала. Знаешь, что соль означает следующее: ты погружен в сон и имеешь такой глупый вид, что душа смотрит на тебя с проклятием, и ты стоишь быть посоленным, для того чтобы желудок не выбросил тебя. Ты претендуешь числиться среди влюбленных; но влюбленные спать не должны, и твоя претензия на любовь фальшивая. Это она хотела тебе сказать; но я скажу, что ее любовь фальшивая, потому что, увидав тебя спящим, она не разбудила тебя; если б ее любовь к тебе была искренней, то она разбудила бы. Что же касается до угля, то этим она хотела сказать тебе: «Пусть Господь начернит тебе лицо[174] за то, что ты говоришь о любви, а сам еще дитя, думающий только о еде, питье и сне». Вот как объясняю я ее знаки, и да спасет тебя Аллах (да святится имя его) от нее.

Услыхав то, что она говорила, я ударил себя в грудь и вскричал:

– Клянусь Аллахом, это правда, потому что я заснул, а влюбленные не спят! Таким образом я опозорил самого себя. Что могло быть недостойнее с моей стороны, как есть и спать? Что же теперь делать?

Я страшно заплакал и сказал сестре:

– Научи меня, что мне делать, и пожалей меня, для того чтобы Господь пожалел тебя, а иначе я умру.

Сестра моя, сильно ко мне привязанная, отвечала мне:

– Клянусь зеницей своего ока! Сколько раз говорила я тебе, о сын моего дяди, что если бы я могла свободно выходить и делать, что хочу, то я очень скоро соединила бы тебя с нею, и прикрыла бы вас своей одеждой; и сделала бы все это только для того, чтобы заслужить твое одобрение. С помощью Господа я все-таки соединю вас, только слушай меня и исполняй, что я скажу тебе: отправляйся в то же самое место и сядь там, а когда наступит ночь, то сядь на прежнее место и ничего не ешь, потому что после еды всегда хочется спать; старайся не уснуть, потому что она придет туда только по прошествии четверти ночи, и да отстранит от тебя Господь ее злобу!

Услыхав то, что она говорит, я обрадовался и просил Господа послать скорее ночь, с наступлением которой я стал собираться идти. Сестра моя сказала мне:

– Если ты встретишься с нею, то скажи ей вышеупомянутые стихи, когда будешь уходить.

– Непременно, – отвечал я.

Придя в сад, я увидал, что все было приготовлено точно так же, как накануне, и там стояли в изобилии и кушанья, и вина, и сухие фрукты, и душистые травы, и все другое. Войдя в макад и почувствовав запах яств, я захотел есть. Долго я удерживался, но, наконец, не мог устоять и, встав, подошел к столу, поднял салфетку и увидал блюдо дичи и кругом четыре соусника с различными приправами. Я поел всего понемногу, и сладкого, и мяса, выпил немного зардеха[175], и, найдя его очень вкусным, я стал пить его полными ложками, пока не напился досыта. После этого глаза мои стали слипаться, я заснул и проснулся, когда солнце уже встало, и нашел у себя на животе игральную кость, табстик[176], Финиковую косточку и зерно рожкового дерева; а в комнате не оказалось ничего из вещей, стоявших накануне.

Я, встал, сбросил все, что на мне лежало, и в ярости тотчас же ушел. Придя домой, я застал сестру в стенаниях; я обругал ее и толкнул, вследствие чего она заплакала, а затем, вытерев слезы, подошла ко мне, поцеловала меня и прижала к своей груди; но я отшатнулся от нее, недовольный собой.

– О сын моего дяди, – сказала она мне, – ты, кажется, опять проспал эту ночь!

– Да, – отвечал я, – а, проснувшись, нашел у себя на животе игральную кость, табстик, финиковую косточку и зерно рожкового дерева; не знаю, зачем она это сделала.

Я заплакал и, подойдя к ней, прибавил:

– Объясни мне значение этих вещей и научи, как мне поступать, помоги мне в моей нужде.

– К твоим услугам, – отвечала она. – Табстик и игральная кость, положенная к тебе на живот, обозначают, что, по ее мнению, ты пришел туда, думая о другом. Она хотела сказать тебе: любви у тебя мало, и потому не ставь себя в разряд влюбленных в нее. Финиковой косточкой она говорит тебе, если бы ты были влюблен, то сердце твое горело бы страстью и ты не стал бы наслаждаться сном, так как сладость любви, как финик, может спалить сердце огнем. Зерно же рожкового дерева значит, что сердце влюбленного утомилось, и она говорит тебе: перенеси разлуку нашу с терпением снова.

От этих слов сердце у меня запылало, и горе усилилось до такой степени, что я зарыдал и вскричал:

– Господь определил, что я буду засыпать, и в этом будет заключаться мое несчастье. – О дочь моего дяди, – прибавил я, – жизнью своей заклинаю тебя, употреби какое-нибудь средство, для того чтобы я моги увидаться с нею!

Сказав это, я заплакал.

– О Азиз, о сын моего дяди! – отвечала она, – право, я думаю об этом, но ничего еще сказать не могу. Иди сегодня опять туда, но смотри, не усни, и ты достигнешь своих желаний. Это я советую тебе, и да будет над тобою мир.

– Если Богу будет угодно, то я не усну, – отвечал я, – но я сделаю все, что ты посоветуешь мне.

Сестра встала, и принесла мне еды, и сказала:

– Поешь теперь досыта, для того чтобы тебе не захотелось есть потом.

Я наелся досыта, и, когда смерклось, двоюродная сестра моя принесла мне очень хорошую одежду, одела меня, умоляла меня повторить моей возлюбленной вышеупомянутые стихи и предупреждала меня против сна.

Я ушел от нее, и, войдя в сад, прошел прямо в макад, и стал смотреть в сад, я пальцами распяливал себе глаза и качал головой, по мере того как ночь становилась темнее. Но, сидя там, я проголодался, запах кушаний раздражал меня и усиливал голод, поэтому я пошел к столу и, приподняв салфетку, съел по кусочку всего, что там стояло, и подошел к бутылке с вином, думая про себя: я выпью один кубок – и выпил его, а затем выпил второй и третий и так далее до десяти, и, обессиленный уже любовью, я опьянел и упал на пол, как убитый. В таком положении я остался до полного дня и, проснувшись, увидал, что я лежу в саду, с громадным, острым ножом на животе, и тут же лежал медный диргем. Задрожав от страха, я взял и то, и другое и пошел домой.

Сестру свою я застал в ту минуту, как она говорила:

– В этом доме мне тяжело и скучно, и остается только плакать.

Войдя, я бросился на пол вниз лицом, отбросив нож и монету, и лишился чувств. Придя в себя, я сообщил ей, что со мной случилось, и сказал:

– Нет, мне не достигнуть своих желаний.

Она очень опечалилась при виде моих слез моего отчаяния и сказала мне:

– Я не могла уговорить тебя постараться не спать; советов моих ты не слушаешь, и слова свои я трачу попусту.

– Ради Аллаха, умоляю тебя, – отвечал я ей, – объясни мне значение ножа и медного диргема.

– Диргемом, – сказала сестра, – она говорила тебе о своем правом глазе и клялась тебе таким образом: клянусь Создателем всего живущего и своим правым глазом, что если ты придешь опять и заснешь, то я убью тебя этим ножом! Я боюсь за тебя, о сын моего дяди, я боюсь ее злобы, и сердце мое так болит за тебя, что я не могу говорить. Если ты уверен в себе, то есть если ты, придя туда, не уснешь, то иди; но смотри, не засни, и тогда ты достигнешь твоих желаний; но если ты пойдешь к ней и как-нибудь заснешь, то она убьет тебя.

– Что же мне делать? О дочь моего дяди, – сказал я. – Аллахом умоляю тебя, помоги мне в этом горе!

– Охотно, – отвечала она, – и если ты послушаешься слов и будешь следовать моим указаниям, то достигнешь цели.

– Все сделаю, – сказал я.

– Когда время твоего ухода наступит, я скажу тебе, что делать, – отвечала она, и, прижав меня к своей груди, она уложила меня спать и тихо поглаживала меня по ногам до тех пор, пока я не уснул. После чего она взяла веер и, поместившись у меня в изголовье, обмахивала меня до наступления вечера и затем осторожно разбудила меня. Проснувшись, я увидал, что она сидит с веером в руках и плачет так, что слезами было смочено все ее платье. Заметив, что я проснулся, она вытерла слезы и принесла мне поесть. Я отказался от еды, но она сказала мне:

– Разве я не сказала тебе, что ты должен следовать моим указаниям, и поэтому ешь.

Я не стал противиться и принялся за еду. Она клала кусочки мне прямо в рот, и мне оставалось только жевать. Когда я совсем насытился, она дала мне напиться джуджубового настоя с сахаром; вымыла мне руки, вытерла их полотенцем и спрыснула меня розовой водой. После этого я приободрился, и когда наступила ночь, она одела меня и сказала:

– О сын моего дяди, бодрствуй всю ночь и не засыпай; потому что сегодня она не придет к тебе ранее конца ночи, и если Господу угодно, то сегодня вы с нею увидитесь, но не забудь моего поручения.

Она заплакала; мне стало жаль ее; видя ее горькие слезы, я спросил ее:

– А какое дала ты мне поручение?

– Когда ты будешь уходить от нее, то повтори ей те стихи, которые я тебе сказала.

Я с легкими сердцем ушел от нее, прошел в сад и прямо пробрался в макад, чувствуя себя совершенно сытым. Четверть ночи провел я без сна, и ночь эта казалась мне бесконечным годом; я продолжал бодрствовать две трети ночи и услыхал, что петухи уже запели. Тут я страшно проголодался от продолжительного ожидания и, подойдя к столу, стал есть, пока не наелся досыта; после чего голова моя отяжелела, и я захотел спать, но вдруг вдали услыхал шорох и, вскочив, вымыл руки и рот и приободрился. Вскоре она явилась в сопровождении десяти рабынь, как полная луна среди планет. Она была одета в зеленое атласное платье, вышитое золотом; увидав меня, она засмеялась и сказала:

– Как это случилось, что ты бодрствуешь и сон не преодолел тебя? Теперь после того, что ты провел бессонную ночь, я верю, что ты влюблен, так как влюбленные отличаются именно способностью не спать ночи от полноты своих желаний.

Обернувшись к своим рабыням, она сделала им знак, после чего они все вышли, а она подошла ко мне, прижала меня к своей груди и поцеловала. Мы проговорили с нею до утра, когда я собрался уходить, но она удержала меня, сказав:

– Подожди, я хочу нечто показать тебе и поговорить с тобой.

Я остался, а она, развернув платок, достала оттуда кусок этого полотна и подала его мне; тут я увидал этих самых ланей, на которых ты смотришь теперь, и, полюбовавшись ими, взял их, дав ей обещание приходить в сад каждую ночь, и простился с нею совершенно счастливый. От радости я забыл исполнить поручение сестры.

Отдав мне кусок полотна с вышитыми на нем ланями, она сказала мне:

– Это работа моей сестры.

– А как зовут твою сестру? – спросил я.

– Зовут ее Нур-Эль-Гуда, – отвечала она. – Пожалуйста, береги эту вышивку.

После этого я простился с нею и ушел, довольный своей судьбой. Вернувшись, я прошел к своей двоюродной сестре и застал ее лежащей. Увидав меня, она встала и, обливаясь слезами, подошла ко мне и, поцеловав меня в грудь, сказала:

– Сказал ли ты те стихи, что я поручила тебе сказать?

– Забыл, – отвечал я, – и забыл, думая об этих ланях.

И я разложил перед нею этот кусок полотна. Она встала, потом опять села. и, проливая слезы от нетерпения; сказала:

– О сын моего дяди, подари мне этот кусок полотна:

Я отдал ей вышивку, а она, взяв ее, растянула и стала смотреть. Когда стало темнеть, она сказала мне:

– Отправляйся, и да спасет тебя Аллах! Но, уходя оттуда, скажи ей стихи, которым я выучила тебя и которые ты забыл.

– Ну, так повтори их мне, – сказал я.

Она повторила, и я отправился.

Войдя в сад, я прошел прямо в макад и нашел возлюбленную свою уже там ожидающей меня. Увидав меня, она встала, поцеловала меня и посадила; мы пошли и выпили, а утром я сказал ей стихи:

Выслушав их, она с глазами, полными слез, отвечала мне:

Я запомнил эти стихи, очень довольный, что исполнилось поручение сестры, и, простившись, вернулся к ней. Я нашел ее лежащей, а мать моя сидела у нее в голове и плакала о ней. Когда я вошел в комнату, мать моя сказала мне:

– Хорош двоюродный брат! Можно ли оставлять так больную дочь своего дяди и не спросить даже о ее здоровье?!

Сестра же, услыхав меня, подняла голову, села и сказала:

– О Азиз, сказал ли ты ей те стихи, которые я прочла тебе?

– Да, – отвечал я, – и, услыхав их, она заплакала и отвечала мне тоже стихами, которые я и запомнил.

– Скажи мне их, – сказала сестра.

Услыхав ответные стихи, она горько заплакала и продекламировала новые стихи:

После этого она сказала мне:

– Когда ты снова пойдешь к ней, то повтори ей эти стихи, которые я только что сказала тебе.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал я.

По своему обыкновенно, я пошел в сад, и перед уходом я сказал своей возлюбленной эти стихи. Она выслушала их, из глаз ее полились слезы, и она отвечала так:

Запомнив эти стихи, я вернулся домой; и, войдя к сестре, нашел ее в бесчувственном состоянии, а мать моя сидела у ее изголовья. Услыхав мой голос, сестра пришла в себя, открыла глаза и сказала:

– О Азиз, сказал ли ты ей стихи?

– Сказал, – отвечал я.

Выслушав ответные стихи, она заплакала и продекламировала мне новое стихотворение. Я повторил сказанное ею; выслушав меня, она опять лишилась чувств и, очнувшись, повторила мне это стихотворение:

С приближением ночи я по обыкновению пошел в сад и увидал, что возлюбленная уже ждала меня. Мы поели и попили, а утром перед уходом я повторил то, что велела сказать сестра. Выслушав стихи, она громко крикнула и в страшном волнении проговорила:

– Клянусь Аллахом, что говорившая эти стихи умерла! – она заплакала и прибавила: – Горе тебе! Не родственница ли та, что посылала с тобой стихи?

– Она дочь моего дяди со стороны отца, – отвечал я.

– Не может быть, – отвечала она. – Клянусь Аллахом, если бы она была дочерью твоего дяди, то ты любил бы ее так же, как она любит тебя. Ты погубил ее, и Господь погубит тебя так же, как ты погубил ее! Клянусь Аллахом, если бы ты сказал мне, что у тебя есть двоюродная сестра, я никогда не сошлась бы с тобой.

– Говорю тебе по правде, – отвечал я, – что она моя двоюродная сестра и что она и объясняла мне все знаки, которые ты мне делала, и она-то научила меня, как поступать с тобою: твоей взаимности я добился только благодаря ей.

– И она знает о наших отношениях? – спросила она.

– Знает, – отвечал я.

– Да пошлет тебе Аллах, – вскричала она, – столько же горя, сколько ты причинил ей! Иди навестить ее, – прибавила она.

Я пошел от нее в страшной тревоге и не останавливался до нашей улицы, где услыхал плач, и, спросив, что это значит, получил такой ответ: «Мы нашли Азизех мертвой за дверью».

Я вошел к себе в дом, и мать моя, увидав меня, вскричала:

– Смерть ее на твоей душе, и Господь не простит тебе ее крови. Что ты за двоюродный брат!

Когда пришел мой отец, мы приготовили тело ее к погребению и похоронили, исполнив все обычные церемонии, наняли читальщиков для прочтения всего Корана на ее могиле и пробыли на могиле три дня, после чего я вернулся домой, горюя о ней. Мать моя обратилась ко мне, сказав:

– Я хочу узнать, что ты сделал ей и чем разбил ее сердце. Я постоянно спрашивала ее, о сын мой, о причине ее болезни, но она не хотела сообщить мне. Аллахом умоляю тебя, скажи мне, что ты с нею сделал, из-за чего она умерла?

– Ничего я не сделал, – отвечал я.

– Пусть Господь накажет тебя за нее, – продолжала мать, – потому что она ничего не сказала мне и скрыла причину своего несчастья до самой смерти, постоянно сохраняя свою любовь к тебе. Когда же она стала уже кончаться, она открыла глаза и сказала мне:

– О жена моего дяди, дай Бог, чтобы сын твой не был обвинен за мою кровь и не был бы наказан за то, что он сделал со мной. Меня же Господь переносит из этого тленного мира в вечность.

– О дочь моя, – отвечала я, – Господь сохранит тебя и спасет твою юность! И я спросила ее о причине ее болезни, но она ничего не отвечала мне. Затем она улыбнулась и сказала мне:

– О жена моего дяди, если сын твой пойдет туда, куда он теперь ходит, то попроси его, уходя оттуда, сказать эти две фразы:

После этого она дала мне одну вещь для тебя и взяла с меня клятву, что эту вещь я отдам тебе только тогда, когда увижу, что ты плачешь и жалеешь о ней. Эта вещь находится у меня, и когда я увижу тебя в таком состоянии, то дам ее тебе.

– Покажи ее мне, – сказал я.

Но мать моя не согласилась.

Тут я предался удовольствию и забыл о смерти сестры, так как голова у меня была не на месте и я желал проводить целые дни и ночи со своей возлюбленной. Едва только начало смеркаться, как я уже появился в саду. Там я застал свою возлюбленную, нетерпеливо меня ожидавшую. При виде меня она бросилась ко мне, обняла меня и спросила о сестре.

– Она умерла, – отвечал я, – и мы уже совершили цикр[177] и прочли Коран. Сегодня уже пятая ночь с ее смерти.

Услыхав это, она заплакала и сказала:

– Разве не говорила я тебе, что ты убил ее? Если бы ты рассказал мне о ней перед ее смертью, я поблагодарила бы ее за ее доброту ко мне: ведь она оказала мне услугу, уступив тебя мне. Не будь ее, мне бы с тобой не свидеться, и я боюсь, чтобы из-за нее тебя не постигло какое-нибудь несчастье.

– Она простила меня перед смертью, – сказал я и рассказал ей все, что узнал от матери.

– Ради Аллаха, умоляю тебя, – вскричала она, – узнай от своей матери, что такое она оставила тебе.

– Моя мать сказала мне, – продолжал я, – что, умирая, она поручила передать мне следующее: если сын твой пойдет туда, куда он теперь ходит, то попроси его, уходя оттуда, сказать эти две фразы: «Верность хороша, а предательство низко».

Возлюбленная моя, услыхав это, вскричала:

– Милость Аллаха (да прославится имя Его) да будет над нею, потому что она спасла тебя от меня! Я замышляла против тебя недоброе, но теперь я ничего против тебя не сделаю и не побеспокою тебя.

Я очень удивился ее словам и спросил ее:

– Что же ты хотела сделать со мною после нашей взаимной любви и всего, что произошло между нами?

– Ты любишь меня, но ты молод, не научился еще обманывать и не знаешь нашего коварства и лжи. Если бы она была жива, она помогла бы тебе, так как она спасла тебя от погибели. Теперь я прошу тебя не говорить ни с одной женщиной и не отвечать никому у из нашего пола, ни старой, ни молодой. Берегись, берегись, потому что ты не знаешь коварства женщин и лживости их: та, которая объясняла тебе мои знаки, умерла, и я боюсь, чтобы ты не попал в какую-нибудь западню, из которой некому будет выручить тебя после смерти твоей сестры. Как я жалею дочь твоего дяди! Мне досадно, что я не знала ее перед смертью и не поблагодарила ее за то, что она для меня сделала! Милость Аллаха (да прославится имя Его) да будет над нею, так как она скрывала свою тайну, а не высказала того, что чувствовала, и не будь ее, ты не сошелся бы со мною. Теперь же я хочу просить, чтобы ты сделал мне одолжение.

– Что такое? – сказал я, – Проводи меня, – отвечала она, – на ее могилу, для того чтобы я поклонилась ей и написала бы на ней стихи.

– Завтра, – отвечал я, – если угодно будет Господу, да святится имя Его.

Я провел эту ночь с нею, и она несколько раз повторяла мне:

– Как жаль, что ты не говорил мне о своей сестре до ее смерти!

– Что означают, – спросил я, – сказанные ею слова: «Верность хороша, а коварство низко?»

Но она не отвечала мне на это.

Утром она встала и, взяв кошелек с несколькими червонцами, сказала:

– Вставай и покажи мне могилу; я хочу посетить ее, написать на ней стихи и выстроить над ней купол; хочу также просить о ниспослании на нее милости и раздать эти деньги бедным, чтобы они молились о душе ее.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал я.

Я пошел вперед, а она шла за мною и раздавала милостыню, а подавая, всякий раз говорила:

– Это за упокоение души Азизех, которая таила свою тайну, пока не испила чашу смерти, и все-таки не открыла своей любви.

– Она продолжала подавать таким образом, говоря: «за душу Азизех», пока мы не пришли к могиле и кошелек ее не опустел. Увидав могилу, она упала на нее и горько заплакала. Затем она взяла тоненькую стамеску и молоток и высекла на могильной плите следующее стихи:

После этого она сильно заплакала и встала; я встал вслед за нею, и когда мы вернулись в сад, она сказала мне:

– Аллахом умоляю тебя никогда не покидать меня.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал я.

Таким образом я продолжал по-прежнему посещать ее; она относилась ко мне ласково и хорошо и часто спрашивала меня о двух фразах, сказанных сестрою перед смертью моей матери, и я повторял их ей. Я по-прежнему ел, пил, беседовал и одевался в разнообразные нарядные одежды, так что сделался плотным и жирным и, не испытывая ни горя, ни досады, совершенно забыл свою двоюродную сестру.

Я наслаждался так в продолжение целого года. В начале нового года, отправившись однажды в баню, я освежился и надел чистую одежду, а выйдя из бани, я выпил кубок вина и потянул воздух, пропитанный духами, распространявшимися от моего платья. На сердце у меня ощущалось предчувствие какой-нибудь беды или несчастья, но с наступлением ночи я все же намеревался пойти к своей красавице. Отправившись к ней опьяненный, я заблудился, и зашел в улицу Накиб, и пошел вдоль нее. Вскоре я встретил там старуху, которая несла в одной руке зажженную свечу, а в другой – сложенное письмо. Когда я подошел к ней, она со слезами на глазах сказала мне:

– О сын мой, не умеешь ли ты читать?

– Умею, тетушка, – отвечал я.

– Возьми это письмо, – продолжала она, – и прочти его мне.

Она протянула мне письмо, я взял его, развернул и, прочитав его содержание, сказал ей, что это письмо от влюбленного к своей возлюбленной. Услыхав это, она очень обрадовалась и, прочитав за меня молитву, сказала:

– Да рассеет Господь твои тревоги и заботы, как ты рассеял мои!

Она взяла письмо и ушла от меня, но скоро вернулась и, поцеловав мне руку, сказала:

– О господин мой, пошли Господи (да святится имя Его) счастливую тебе молодость и не накажи тебя. Прошу тебя пройти со мною несколько шагов до этой двери, потому что они там не верят, что написано в письме; пройди со мною и за этой дверью прочти письмо, а затем прими мои молитвы за тебя.

– А что за история этого письма? – спросил я.

– О сын мой, – отвечала она, – письмо от моего сына, который уехал десять лет тому назад. Он уехал с товарами и все это время пробыл на чужбине, так что мы потеряли надежду на его возвращение, думая, что он умер. Вдруг от него пришло письмо, а у него есть сестра, которая и день, и ночь плакала о нем. Когда же я ей сказала, что он здоров и преуспевает в своих делах, то она мне не поверила и сказала: приведи мне кого-нибудь, чтобы прочесть мне это письмо, для того чтобы сердце мое успокоилось. Ты знаешь, о сын мой, что все, кто любят, склонны подозревать все дурное, и потому будь так добр, прочти это письмо, стоя за занавеской, а сестра его будет стоять за дверью, и ты получишь награду за то, что исполнишь просьбу твоих единоверцев и успокоишь их, ведь апостол Господа (да благословит и спасет его Бог!) сказал: кто успокаивает огорченного человека в его несчастии, того успокоит Сам Господь в его несчастии, а в другом месте говорится: кто снимет с души ближнего одну тревогу мира сего, с души того человека Господь снимет в день Страшного суда семьдесят две тревоги. Я высказала тебе просьбу, не откажи мне.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал я, и мы пошли.

Она шла передо мною, я пошел за нею, пока мы не дошли до большой двери, окованной медью. Она остановилась у этой двери и крикнула по-персидски, и к нам тотчас же легкой и красивой походкой вышла девушка. Панталоны ее были засучены до колен, и я увидел ноги, которые могли с ума свести своей красотой. Они казались точно вылитыми из алебастра, и на щиколотках у них красовались запястья из золота и браслетов. Подол своего верхнего платья она держала приподнятым на руке с засученными рукавами. Взглянув на ее чудные руки, я увидал по два браслета на каждой, а в ушах у нее были жемчужные серьги, на шее очень дорогое бриллиантовое ожерелье, а на голове куфий, совершенно новый, осыпанный драгоценными камнями. Нижняя юбка у нее была подоткнута, как будто бы она была занята какой-то работой. Увидав меня, она проговорила таким звучным и мягким голосом, какого я в жизни не слыхивал:

– О матушка, так это он пришел прочесть письмо?

– Да, – отвечала старуха.

Девушка протянула мне письмо. Между ею и дверью было расстояние не более как в полрода[178]; я протянул руку, чтобы взять письмо, и для того высунул голову и плечи за дверь, но не успел я опомниться, как старуха приложила голову свою к моей спине и толкнула меня вперед, и я, взяв письмо, очутился в сенях. Старуха с быстротой молнии вошла вслед за мною и прежде всего захлопнула дверь, а девушка, увидав, что я уже в сенях, подошла ко мне и обняла меня, прижав к своей груди; затем, не выпуская меня из объятий, повела в сопровождении старухи со свечой в руках через семь сеней и затем вывела в большую гостиную с четырьмя диванами, в которой всадник мог бы играть в мяч. Она посадила меня и сказала:

– Открой глаза и осмотрись.

Я осмотрелся, совершенно ошеломленный тем, что со мной сделали, и увидал, что нахожусь в роскошно убранной с алебастровыми стенами гостиной, с матрацами, подушками и всем другим из парчи. В ней были две бронзовые скамьи и золотое, усыпанное бриллиантами и жемчугом ложе, годное разве только царевичу.

После этого она сказала мне:

– О Азиз, скажи мне, что для тебя будет приятнее: жить или умереть?

– Жить! – отвечал я ей.

– Если тебе приятнее жить, – продолжала она, – то ты должен жениться на мне.

– Я не хочу, – отвечал я, – жениться на такой особе, как ты.

– Если ты женишься на мне, – возразила она, – то спасешься от дочери ловкого Делилеха[179].

– А кто это дочь Делилеха? – спросил я.

– Каким это образом, – засмеявшись, сказала она, – ты ее не знаешь, видаясь с нею в продолжение целого года и четырех месяцев? Да погубит ее Аллах (да святится имя его)! На свете нет женщины коварнее ее. Сколько людей убила она до тебя, и какие дела она делает! И как это ты избавился от нее, что она еще не убила и не замучила тебя?

Услыхав это, я очень удивился и сказал ей:

– О госпожа моя, каким образом ты ее знаешь?

Я пошел тотчас же из дому и появился в саду. Сад я нашел отворенным, как обыкновенно, и очень рассердился, думая: «Целый год я был в отсутствии и, придя теперь нечаянно, нахожу, по обыкновению, сады отворенными. Но мне хочется посмотреть, тут ли моя возлюбленная, а уже потом я пойду к матери».

Когда я вошел в сад, уже начало смеркаться, и, пройдя в макад, я нашел дочь Делилеха сидевшей с головой, впущенной на колени, и подперев щеку рукой. Лицо у нее очень осунулось, и глаза ввалились. Увидав меня, она вскричала:

– Слава Богу, ты жив!

Она хотела встать, но от радости снова упала. Я смутился при виде ее и опустил голову, но затем подошел к ней, поцеловал ее и сказал:

– Почему ты знала, что я приду к тебе в это время?

– Я не знала, – отвечала она. – Клянусь тебе Аллахом, я целый год не знала сна и просиживала каждую ночь в ожидании тебя; таким образом я прожила все время с того самого дня, как ты ушел от меня, я дала тебе новое счастье, и ты обещал вернуться ко мне. Я ждала тебя, но ты не пришел ни в первую ночь, ни во вторую, ни в третью; так я ждала все время, как ждут влюбленные; теперь я желаю, чтобы ты рассказал мне, по какой причине ты не приходил ко мне весь этот год. Я все рассказал ей, и когда она услыхала, что я женился, то страшно побледнела.

– Я пришел к тебе сегодня вечером, – сказал я ей, – но ночью должен уйти.

– Ей еще мало, – вскричала она, – что она женила тебя на себе, обманом завлекла к себе, держала в заключении целый год, она еще заставила тебя дать клятву, что ты вернешься к ней до утра, и не хочет позволить тебе побыть с матерью и со мной и дать тебе возможность провести с нами ночь! В каком же положении должна была находиться та особа, от которой ты был отнят на целый год, хотя я знала тебя раньше, чем знала она! Помилуй Аллах Азизех, так как она выстрадала то, что другим не под силу выстрадать, переносила все терпеливо и умерла от твоего бессердечия! Она охраняла тебя от меня. Я надеялась, что ты вернешься, и дала тебе свободу, хотя могла запереть тебя и убить.

Сказав это, она заплакала, пришла в ярость и с ненавистью посмотрела на меня. Когда я увидал, в каком она настроении, у меня затряслось под жилками, и я испугался ее и съежился, как боб на огне. Она вдруг закричала, и на крик ее прибежало десять женщин.

Набросившись на меня, они опрокинули меня на землю; и когда я упал, то она встала и, схватив нож, сказала:

– Я зарежу тебя, как режут козла, и это тебе будет последней наградой за то, что ты сделал со своей сестрой.

Почувствовав себя под рабынями, касаясь щекой земли и увидав нож у нее в руках, я счел смерть свою неизбежной и стал просить ее пощады; но она только все более и более выходила из себя и приказала рабыням завязать мне назад руки; они, исполнив ее приказание, повалили меня на спину и, сев на меня, стали держать мне голову. Затем две из них схватили меня за пятки, а две другие сели на ноги; после чего госпожа их встала с двумя другими рабынями, которым она приказала бить меня, вследствие чего они били меня до того, что я лишился чувств и не мог говорить. Придя в себя, я подумал, что легче быть зарезанным, чем таким образом битым! Тут я вспомнил слова Азизех, говорившей: «Избавь тебя, Боже, от ее злобы», – и я плакал и рыдал до тех пор, пока не охрип. Она же стала точить нож и сказала своим рабыням:

– Откройте его шею!

Но Господь вдохновил меня, и я повторил две фразы, которые говорила мне Азизех, а именно: верность хороша, а коварство низко. Услыхав эти слова, она заплакала и сказала:

– Да спасет тебя Аллах! О Азизех! Как жаль, что ты погибла в таких молодых годах! Ты приносила брату своему пользу при жизни и после твоей смерти. Клянусь Аллахом! – сказала она, обращаясь ко мне, – ты спас себя этими двумя фразами; но все-таки я хочу оставить на тебе знак моего негодования.

Говоря таким образом, она нанесла мне тяжелую рану, и я лишился чувств, но когда я пришел в себя, кровь уже более не шла, и она, дав мне выпить вина, оттолкнула меня ногой.

Я встал, но идти сначала не мог; а затем, двигаясь понемногу, добрел до дверей дома моей жены. Я нашел дверь отворенной и, не помня себя, вошел в нее. Навстречу мне вышла жена моя, которая провела меня в гостиную, где я впал в глубокий сон, но, проснувшись, я оказался положенным у дверей сада.

Я встал в страхе и пошел к себе домой, где застал мать горюющей обо мне.

– Хоть бы мне знать, где ты теперь, о сын мой! – восклицала она.

Я подошел к ней и бросился к ее ногам, а она, посмотрев на меня, тотчас же увидала, что я не здоров. Лицо у меня было желтое и темное; вспомнив о двоюродной сестре и о ее доброте ко мне, я убедился, что она любила меня. Я заплакал о ней, и мать моя тоже заплакала и сказала мне:

– О сын мой, отец твой умер.

Услыхав это, я пришел в ярость и плакал до того, что лишился чувств; придя же в себя, я посмотрел на то место, где Азизех имела обыкновение сидеть, и снова стал плакать, пока не упал в обморок от избытка своих стенаний. Плакать и стонать я не перестал до полуночи, когда мать моя сказала мне:

– Отец твой умер десять дней тому назад.

– Я горюю только о своей двоюродной сестре, – отвечал я ей, – потому что я заслужил то, что со мной случилось, так как я пренебрегал ею, тогда как она любила меня!

– А что же с тобой случилось? – спросила мать.

Я рассказал ей все, что со мною случилось, на что она отвечала мне:

– Слава Богу еще, что дело кончилось только этим и что она не убила тебя!

После этого она стала лечить мою рану, и я стал поправляться и набираться сил. Она же сказала мне:

– О сын мой, теперь я дам тебе то, что сестра твоя вручила мне, потому что вещь эта твоя, но она взяла с меня клятву, что я отдам ее тебе только тогда, когда увижу, что ты помнишь ее, горюешь о ней и любовь твоя к другой кончилась; теперь мне кажется, что все это так и есть.

Она встала и, открыв сундук, достала оттуда кусок полотна с вышитыми на нем ланями, который я когда-то дал ей. Взяв его, я нашел написанные на нем стихи, в которых она жаловалась на свою несчастную любовь ко мне, и из платка выпала бумажка со словами утешения советов.

Прочитав и поняв написанное, я снова заплакал, мать моя – также, а я продолжал смотреть на вышивку и плакат до самой глубокой ночи. В таком положении я прожил целый год; после чего несколько купцов нашего города, вот эти самые, с которыми я еду теперь, стали готовиться в путь, и мать моя посоветовала мне собраться с ними.

– Может быть, путешествие, – сказала она, – рассеет твою тоску; ты будешь отсутствовать год, а может быть, и два, и три, пока караван не вернется, и сердце твое успокоится.

Она продолжала таким образом уговаривать меня, так что я приготовил товаров и отправился с купцами, но слезы мои не высыхали в продолжение всей дороги, так как на каждой остановке я раскладывал перед собою этот кусочек полотна и смотрел на вышивку, думал о своей двоюродной сестре и плакал о ней, как ты сам видишь, потому что она любила меня и умерла вследствие моей холодности. Я сделал ей зло, а она, кроме добра, ничего мне не сделала. Теперь купцы возвращаются домой, и я вернусь с ними; отсутствие мое продолжалось ровно год. Тем не менее горе мое не уменьшилось, а, напротив, усилилось вследствие того, что я был на Камфорских островах и в хрустальном дворце.

Этих островов семь, и царствует над ними султан по имени Шах-Земан. У него есть дочь Дуния, и мне сказали, что она-то и вышивала этих ланей. Узнав это, я непременно захотел видеть ее, и потому, лишь только караван вошел в страну, я тотчас же отправился в сад, густо засаженный деревьями. Смотрителем сада был пожилой шейх, и я обратился к нему с такими словами:

– О шейх, кому принадлежит этот сад?

– Дочери царя, султанше Дунии; мы находимся около ее дворца, и если хочешь позабавиться, то открой эту калитку и можешь полюбоваться растениями и цветами.

– Будь так добр, – сказал я ему, – позволь мне посидеть в саду, пока она не придет, чтобы я мог взглянуть на нее.

– Не вижу ничего дурного в этом, – отвечал шейх.

Когда он это сказал, я все-таки дал ему денег, сказав:

– Купи-ка нам чего-нибудь поесть.

Он очень обрадовался деньгам и, отворив калитку, провел меня в сад; мы прошли с ним в очень приятное местечко, куда он принес чудных плодов и сказал мне:

– Посиди тут, пока я не вернусь.

Он оставил меня, а сам ушел, спустя некоторое время он вернулся с жареным барашком, и мы наелись им досыта. Сердце мое жаждало видеть султаншу и в то время, как мы сидели, калитка вдруг распахнулась, и шейх сказал мне. – Встань и спрячься.

Я тотчас же встал и спрятался, а черный евнух, высунув голову, сказал:

– О шейх, нет ли тут кого-нибудь постороннего?

– Нет никого, – отвечал шейх.

– В таком случае затвори выходные ворота, – продолжал евнух.

Шейх затворил ворота, и из дворца вышла султанша Дуния. При виде ее мне показалось, что луна опустилась на землю. Я смутился и почувствовал такое же влечение к ней, какое жаждущий чувствует к воде; спустя некоторое время она ушла, и дверь за нею закрылась. Тут я ушел из сада и пришел домой, сознавая очень хорошо, что она для меня недоступна. Когда товарищи мои собрались в путь, я тоже собрался с ними, и мы направились к твоему городу и здесь встретились с тобою. Вот вся моя история, и все это случилось со мною, и да будет над тобою мир.