Бойня в центре Москвы. Мы далеко оттуда, но наполненный кошмаром воздух доходит до нас.

Январь 1994

Меня перевели в студию «Будни».

С Таней Красновой ездили к Максиму Дунаевскому. Хороший разговор получился. И удачно, что офис Дунаевского прям у нас под боком, почти на Яме.

Вчера в школе напротив брали интервью у старшеклассников. Какие там были удивительные девушки, какие душевные, сердечные, мечтательные. «Ну ведь бывает же, чтобы работа радовала и еще деньги приносила. Бывает же такое, правда? Мне кажется, что Вячеслав Зайцев – тому пример», – говорила одна из них. И её глаза лучились счастьем. Замечательный материал. Меня удивляет, как Таня Краснова умеет находить людей для съёмок. Хорошая у нас команда сложилась: Вадик Тихомиров, Таня Краснова и я.

***

Поездка к Славе Зайцеву. Необыкновенный человек. Большой любитель поговорить о себе, о своём внутреннем мире. И как увлечённо рассказывает!

Получилось идеально: школьница заговорила о Зайцеве, и вот мы беседуем с ним о работе, деньгах, счастье, и он подтверждает её слова. Одно к одному, как по сценарию.

Февраль 1994

Шквал критики от наших «тёток» за то, что мы включили в «Будни» интервью с заикающимся инженером АЗЛК. Много злобы и зависти увидел я в эти дни, но отнёсся ко всему спокойно. Таня Краснова в бешенстве.

Несмотря ни на что наши «Будни» на летучке у Попцова названы лучшей передачей месяца.

Мы с Красновой взялись за новые «Будни». За первым интервью ездили в МУР. Затем я встречался с Таней Расторгуевой. Она прекрасно держится перед камерой, говорит просто и точно.

После съёмок она рассказала мне о том, как Большой театр мотался на гастроли в Питер и как их грабили в пути.

***

Дом Пороховщиковых в Староконюшенном переулке. Грязный, замусоренный, но основательный, бревенчатый, красивый, настоящее боярское гнездо, пусть и разорённое. Войти можно только со двора. Со стороны переулка дом огорожен дощатым высоким забором. Сразу представилась старая Москва – сплошь из таких домов. В советское время там размещалось что-то вроде общества ветеранов. Пороховщиков с горечью сказал, что ветераны всё засрали в прямом смысле слова. Канализация забита так, что трубы придётся менять, а не прочищать.

Мы ездили, чтобы взять у Пороховщикова интервью. Александр Шалвович много говорил – спокойный, выразительный, похожий на одного из персонажей фильма «Звезда пленительного счастья», какой-то особенный и неповторимый. Он вспомнил о том, как в полнолуние, будучи ребёнком, всегда забирался на крышу дома, раздевался догола и лежал, раскинув руки, будто занимаясь любовью с луной. Он сказал, что луна ласкала и наполняла его силой. Когда он говорил об этом, его задумчивый взор устремился куда-то внутрь себя. Мне отчётливо представилась картина: глухая ночь, шум деревьев, голое мальчишеское тело распластано на покатой крыше и высвечено белым лучом, как на сцене. Странно, но после коротенького рассказа об отношениях мальчика и луны, я проникся уважением к Пороховщикову. Необъяснимые случаются моменты: кто-нибудь может целый час изливать душу, а меня это оставляет равнодушным, а тут лишь крохотное упоминание о любовных отношениях с луной, и оно пронзило меня.

Апрель 1994

Торчинский договорился с какой-то американской организацией фермеров о поездке в Техас. Представители этой организации сидят на Мосфильмовской улице, в здании бывшего ВНИКИ. Они быстро оформили нам визы. В считанные дни всё было решено. Я должен был ехать в качестве личного оператора Сергея Торчинского.

В день вылета за мной приехала машина из американского посольства. Водитель русский, на заднем кресле – Нэнси, курировавшая нашу командировку. Приехали в Шереметьево, прошли первый контроль, дальше – служба безопасности американской авиакомпании. И тут мне объявляют, что у меня нет визы. «Как нет визы? Вот же она». – «У вас нет выездной визы»… Мои спутники запаниковали, особенно Торчинский. Пролистали мой паспорт и ахнули: старый образец! Все давно получили новый образец загранпаспорта, в котором выездную визу не нужно ставить, а у меня старый образец, который я получил, выезжая в ГДР, на обложке написано СССР. В такой паспорт необходимо ставить выездную визу. По этому паспорту я уже ездил в Париж и Рим, но туристические агентства, вероятно, внимательнее, чем американцы. Одним словом, пройти на самолёт мне не позволили. Торчинский кричал, чтобы я скорее поменял паспорт, позвонил своему заместителю, велел как можно быстрее сделать мне новый паспорт. Но паспорт был готов только через месяц, когда нашей делегации пора было возвращаться. Техас не смог познакомиться со мной.

Июль 1994

Командировка в Питер на Пау-Вау. Наконец-то я смог заснять стойбище. Ю сказала, что я должен купить видеокамеру для работы, чтобы не зависеть в некоторых ситуациях от «Республики». Сейчас как раз такой случай: отправился в командировку со своей камерой, потому что на целую неделю «Республика» не готова обеспечить меня Бетакамом ради моих индейцев.

Впечатлений – тьма. Их надо как-то вместить в себя.

Январь 1995

В декабре Юлечка попала в больницу, под Новый год сбежала оттуда. Дома стала медленно угасать. Пришлось вызывать скорую. В Боткинскую её привезли, когда уже на последнем волоске висела. Смотреть на неё было страшно.

На ночь я уехал домой. Утром вернулся, а Ю нет в палате. Я решил, что она умерла. Всё опустело во мне и вокруг. Кто-то из сестёр увидел меня, повёл в бокс. Ю лежала там одна, без памяти, ничего не слышала. Ситуация катастрофическая. Врачи разводят руками, говорят, что остаётся только молиться.

Из телефона-автомата позвонил Торчинскому, сказал, что на работу ходить не буду, потому что мне надо жить в больнице. «Можете увольнять, если хотите», – сказал я. Он отнёсся с пониманием: «Сколько надо, столько и оставайся возле жены».

Незадолго до того, как Ю легла в больницу первый раз, я видел сон, где нёс Юльку на руках. Она то ли спала, то ли больна. Передо мной возникает особняк, старое здание с колоннами и куполом. Вокруг царит осень, всюду жёлтая листва. К дверям я медленно поднимаюсь по широким ступеням. Лестница длинная, хотя не кажется такой. Меня встречают незнакомые люди. Я почему-то знаю, что они – врачи. Они говорят мне: «Мы её вылечим». И уносят Ю куда-то.

Всё должно быть хорошо. Но пока всё плохо.

***

Торчинский настаивает, чтобы я поехал с ним в Италию. Я отказываюсь, слишком плохо обстоят дела в больнице. Он продолжает настаивать. Я продолжаю отказываться.

***

Меня перевели в студию «Крестьянском вопрос». Буду работать с Игорем Марьиным. На ближайшие дни намечается какой-то сюжет про колбасу.

***

Поездка с Игорем Марьиным в Тутаев. Романовская овца. Огромное хозяйство. Богатство впечатлений.

Повезло с погодой: отчаянный мороз и отчаянное солнце. Успели снять последний день паромной переправы. Фантастический материал: сначала сияющий день, затем угасающий вечер, а потом глухая тьма, высвечиваемая прожекторами парома. Пар клубился со всех сторон. До сих пор слышу, как за бортом звонко хлюпает ледяная каша.

Фабрика тулупов, шашлыки, дымящиеся чаны с валенками…

Местная администрация устроила нас в пансионате. Мы там жили одни. Однажды вечером появились какие-то люди в ресторане. Официантка осторожно шепнула нам: «Это тутаевские „крутые“». Понимай – бандиты.

Последний рабочий день в Тутаеве закончился часа в три. В деревне нам устроили прощальное застолье: баранина, картошка, домашние солёные огурчики, капуста, водка, дружные песни. Я не мог удержаться и схватил Бетакам: такая картина! Вечером мы пошли в баню, договорились заранее. Банщик мрачно спросил: «С девочками будете?» Мы удивились, почему с девочками, мы просто хотим отдохнуть. Услышав это, он успокоился. После парилки разговорились с банщиком. Оказалось, в прошлом году его дочь была изнасилована и убита бандитами.

Уезжали из Тутаева в полнейшем удовлетворении, увозили с собой потрясающий материал. Остановились на границе города, вышли из машины, поставили на багажник бутылку водки, пили её неторопливо, прощаясь с городом и людьми, оказавшими нам удивительный приём.

Июль 1995

Принял участие в выставке «Четыре ветра. Пути неоязычества». Неожиданно для всех туда приехал Кевин Локк, танцор и флейтист из племени Лакота. Упустить его я не мог, ведь материал прямо для «Голосов». Но Бетакам вырвать на работе не удалось, пришлось снимать на мой «Панасоник». Настроение – окрылённость.

***

Несколько съёмок в центре Святослава Фёдорова. В первую нашу поездку там были «звёзды» журналистики: Сагалаев, Любимов, Пушкина… и я. Никаких съёмок, только разговоры. Я так и не понял, какова цель той тусовки. Для начала нас провели по офтальмологическому комплексу, рассказали о работе, показали операционные. Дисциплина жесточайшая. Операции на глаза – конвейер. Затем был банкет под открытым небом (вино, коньяк, осетрина и всякое прочее). Жирная жизнь. Ощущение показухи. Прикармливание телевидения.

Через пару дней там состоялась масштабная пресс-конференция; меня отвезли, я всё отснял и на ожидавшей меня машине вернулся в «Республику»…

Поездка с Торчинским к Фёдорову на дачу. Огромная конюшня, вертолёт, роскошный строящийся посёлок для гостей Фёдоровского центра на берегу реки. Опять дача… Среди прочего, зашёл разговор о том, что на днях Святослав Николаевич застрелил из пистолета свою овчарку. Собака то ли на ребёнка залаяла, то ли что-то ещё в этом роде, и Фёдоров тут же застрелил её. Объяснил просто: «Сила может быть только у хозяина. Если собака забыла своё место, она не должна жить». Вот такой характер. Кажется, что Фёдоров мыслит только категориями «да» или «нет», без полутонов; он как будто ни в чём не сомневается. Но ведь нет человека, который прав всегда и во всём, человек должен сомневаться, иначе – диктатура, фашизм.

Несколько больших интервью с Фёдоровым, разнообразный визуальный материал: Фёдоров на мотоцикле, на лошади, дома, на даче, в операционной, в окружении знаменитостей… Но для чего? Что делать с этим материалом?

Сентябрь 1995

Работали в Битцах. Съёмка с размахом. Три лошади! Маша Назарова приехала с двумя друзьями. Снимали похищение девушек: они убегали, всадники ловили их и бросали на седло. Девушек могли запросто затоптать, профессиональных каскадёров у нас не было. Ребята сказали, что справятся, и я поверил.

Одну из девочек привёл Валентин. Я предупредил, что мне нужна черноволосая и длинноволосая. Он привёл блондинку с короткой стрижкой. Кое-как приспособили к её голове чёрный парик, заплели косы. Получилось даже смешнее, чем в фильмах «ДЕФА». Зато какие у нас получились всадники! Какая картинка! Они ехали издали, появлялись в кадре из-за высокой травы и неторопливо приближались ко мне. Воздух сероватый, всё дышит осенью. Покой природы и дикость индейцев. Был ещё танец обнажённого дикаря, которого играл Валентин. Головной убор из вороньих перьев смотрелся умопомрачительно. Я сдерживал себя, чтобы не кричать от восторга.

Замёрзли. Устали. После съёмок откупорили бутылку водки. Выпили.

***

Съёмки в театре «Вернисаж». Одной камерой невозможно снять спектакль с нескольких ракурсов, поэтому актёрам приходилось играть для нас одну и ту же сцену по три раза. Утомительное дело для всех. Монтировать такой материал – мучение.

Глядя на то, как Виктория Лепко стаскивала с себя трусы в одной из сцен, поймал себя на мысли, что есть некое несоответствие между театральной игрой и тем, что иногда происходит на сцене: настоящая еда, настоящее раздевание. Искусственные интонации, изображающие подлинность, и подлинность действий, превращающаяся в искусственность. Едят по-настоящему, но не для того, чтобы насытиться, а чтобы изобразить застолье. Сбрасывают одежду по-настоящему, чтобы изобразить раздевание, ведь за этим раздеванием последует имитация секса, а не секс. Наверное, только для меня существует это несовпадение.

И в жизни так же. Всё – игра, всё – поза. Так мало естественных людей, все изображают что-то.

Март 1996

Вадим Тихомиров заманил меня на программу «Ищите женщину». Кроме него, никого больше не знаю. Работаем много. Деньги на программу выделил хозяин останкинского ресторана. Я позвал Свету Габунию, потому что мне надо опереться на кого-то проверенного в журналистике.

На днях снимали Никаса Сафронова. Он ютится в тесной кваритрёнке близ Большой Грузинской улицы. Я заранее попросил, чтобы он пригласил модель для обнажённого позирования. Мне представлялась студия, но мы оказались в крохотном пространстве, где не было возможности сделать ни одного общего плана.

Опять встречались со Славой Зайцевым, он очень забавно говорил про «сучесть» женщин.

Параллельно с «Ищите женщину» Света периодически организует какой-то «левый» заработок на «Спид-Инфо».

После съёмок мчусь в больницу к Ю. Моя жизнь сейчас поделена на две части: больница и короткие набеги на работу. Если ночной монтаж, то возвращаюсь домой, отсыпаюсь и – опять в больницу.

Скоро больница закончится, Ю вернётся домой, и начнётся нормальная жизнь. Впрочем, разве она сейчас не нормальная? Даже больница теперь кажется нормой, она превратилась в наш второй дом.

***

Программу сдали. За деньгами ездили на ночь глядя в Останкино, проторчали там несколько часов в баре. Сидя за столиком, я не мог избавиться от ощущения, что картина мира каким-то образом деформирована: за стенами телецентра безбрежная грязь и неустроенность, а здесь, в небольшом и шумном ночном баре, всё чисто, всё освещено красивыми лампами, и деньги льются рекой. Рестораны и бары в нашей стране всегда пугали меня.

Апрель 1996

«Республика» расформирована. Уволены почти все. Меня перевели на должность режиссёра режиссёрской группы Дирекции общественно-политических программ. Воздух наполнен тоской. Меня отправляют к Леониду Млечину. Видел несколько его сюжетов, и мне всё это чуждо. Не хочу работать с новым коллективом. Ощущение такое, словно вокруг меня осыпается штукатурка, висит пыль, дышать нечем.