Я проснулся с головной болью и через несколько минут сообразил, что нездоров. Все тело ломило. Я внушал себе, что недомогание надо перебороть, но не мог ни встать, ни тем более думать о предстоящем дне. Горло саднило, боль при глотании отдавалась в ушных проходах.

Услышав плеск воды в ванной комнате, я окликнул Карин.

Она сразу же вышла ко мне, мокрая, с полотенцем на плечах, и присела на кровать:

– Ах, Алан, неужели я так ужасно выгляжу? Я больше не нравлюсь тебе нагишом?

– С чего ты взяла?

– С того, что ты зажмурил глаза и отвернулся.

– Прости, любимая, это я бессознательно. Боюсь, мне нездоровится. Наверное, вчера ночью я простыл.

– Потому что ночью было сыро? Ох, это я виновата, оставила тебя, спящего, в саду. Но сегодня среда, Liebchen, так что оставайся дома, выздоравливай. А я поеду в магазин на автобусе и к обеду вернусь. Вдобавок миссис Спенсер вот-вот придет убираться, она за тобой приглядит. Сделать тебе чаю?

Я недоуменно уставился на Карин мутными от жара глазами. Она вела себя как ни в чем не бывало, ласково и беспечно, и от этого почему-то казалась чужой.

– Карин, что вчера произошло?

– В каком смысле?

Я снова отвернулся, уткнувшись пылающим лицом в подушку:

– То есть как это… Ох, не знаю, мысли путаются. В смысле, что это вчера было?

– Милый, ты прекрасно знаешь, что произошло. Ты же был со мной.

У меня не осталось сил подыскивать слова, но выговориться было так же необходимо, как ответить на телефонный звонок.

– Карин, извини. Представь, что я утратил память или что-то в этом роде, и расскажи мне, что вчера случилось, как будто я ни о чем не знаю.

– Любимый, наверное, ты и впрямь очень болен.

– Прошу тебя! – простонал я.

– Ладно. Только не волнуйся. С чего бы начать? Стояла страшная жара, настоящее пекло. Я приготовила на ужин мясную нарезку и салат – кстати, мы так и не поужинали, даже к рислингу не притронулись, – а потом решила выйти в сад и наполнить впадинку под колонкой. Ну, ты же рассказывал, что в детстве вы с Флик там плескались. Так вот, я улеглась в воду и лежала там целую вечность. Так приятно! А затем… Ох, Алан, все это так глупо звучит! Тебе и правда хочется знать, что было дальше?

– Да-да, продолжай.

– Затем я села на качели и забыла обо всем, а потом услышала, как ты идешь через кусты. Ты вышел из зарослей, как дикий козел из леса, набросился на меня и целых полчаса… В общем, даже по нашим меркам это было великолепно. Вот, сам посмотри, я вся исцарапана – и здесь, и здесь… Ну, все это я заметила позже. А потом ты уснул, будто тебя колотушкой оглушили. Тогда я решила… Алан, прости меня, пожалуйста, я не думала, что ты простудишься… В общем, я решила: ну и пусть спит здесь один, как царь вавилонский, – и ушла в спальню. Одна. У меня просто сил не осталось, сам понимаешь, после такого… Конечно, это неблагодарно с моей стороны, ведь ты прекрасный любовник, и я знаю, что нужна тебе так же, как ты нужен мне. Но… Ох, Алан, я просто не понимаю, зачем ты так со мной! Нет, понимаю. Как выразился бы мистер Стайнберг, ты на меня давишь. Я должна раскаяться в том, что оставила тебя одного?

– Нет, что ты! Ничего подобного, честное слово! – У меня ужасно болело горло, и выразить свои мысли я не мог. – Карин, милая, вспомни, что именно ты мне сказала. Ну, когда ты сидела на качелях, а я к тебе подошел.

– Наверное, я что-то сказала, только сейчас не припомню… А тебе что, нужно дословно? Для чего?

– Нет, любимая. – Я схватил ее за руку. – Просто… может быть, ты испытала что-то необычное?

– Еще как испытала! У меня даже дух перехватило. Алан, я же говорю, ты был великолепен! Ну как тебя еще похвалить?

– О господи, я совсем не о том! Я имею в виду транс… а ты… ты была… – В полном смятении я замялся.

– Транс? Ох, бедняжка, по-моему, ты бредишь! Так, лежи здесь и…

– Карин, ответь мне! Ну почему ты как тайна, в которую невозможно проникнуть!

– Невозможно проникнуть? Еще как можно! Ты и сам это прекрасно знаешь. Ты же столько раз в меня, гм, проникал! Все, хватит уже глупостей, лежи, а я пойду заварю тебе чаю.

– Карин, вот еще что…

Остановившись на пороге, она спросила с легким нетерпением:

– Ja?

– «Девушка на качелях» – подлинник. Маллет подтвердил. Она стоит больше сотни тысяч фунтов.

– Что ж, спасибо Белой Лошади. Рада за тебя.

Она ушла на кухню, не выказывая ни малейшего волнения, будто я сообщил ей, что мы удостоились почетного упоминания среди участников выставки цветов.

Весь день я провел в постели. Мне было очень плохо. Я попросил Карин задернуть шторы, а когда она отправилась в магазин, не мог ни читать, ни слушать радио. Я засыпал, просыпался, принимал аспирин и пил горячий чай. К обеду Карин вернулась, и я попросил ее поставить «Девушку на качелях» на комод в спальне, чтобы статуэтка была у меня перед глазами.

Меня знобило, пот лился градом. Совершенно обессиленный, я сам себе казался жертвой кораблекрушения, выброшенной на берег. Я словно бы подвергся ужасным, невыносимым мукам и чудом уцелел. Меня страшили смутные, непонятные воспоминания. Что именно произошло? А вдруг это случится еще раз? Неужели Карин ничего не знает? Или знает, но не говорит? Сознание мутилось, и я снова уснул.

На следующий день, хотя мне стало лучше, Карин не разрешила мне пойти на работу.

– Алан, если мы разбогатеем, то совершенно не имеет значения, пропустишь ли ты день или нет. Дейрдра прекрасно справляется сама, а счета или важные письма я тебе принесу. Погода сегодня великолепная. Посидел бы ты в саду. Только сиди, а не ухаживай за клумбами.

В пятницу утром температура у меня пришла в норму – Карин купила термометр, – и после позднего завтрака я все-таки отправился в магазин на Нортбрук-стрит. В четверг «Вестник Ньюбери» опубликовал извещение о помолвке маменьки. Дейрдра его уже видела и теперь восторженно меня расспрашивала. Я поговорил с ней и ушел в кабинет, ознакомиться с корреспонденцией. Писем было не много. Я попросил миссис Тасуэлл напечатать ответы, сел за стол, якобы проверить инвентарные списки, и задумался о нашей новой ситуации.

Постепенно я начинал трезво осмысливать наше невероятное везение – и все благодаря Карин! – и представлял его резонно и взвешенно. Неудивительно, что во вторник мне было не по себе, а все из-за волнений и жары. Конечно же, это все объясняло. А теперь следовало разобраться, как быть дальше, потому что Карин, судя по всему, предоставила это исключительно мне.

Однако спешно придумывать практические решения было незачем. Я сгорал от желания поведать о нашей находке кому-нибудь из тех, кто в этом разбирается, но здесь требовалось действовать осмотрительно. Нельзя было повсеместно разглашать то, что мы стали обладателями крошечной фарфоровой статуэтки огромной ценности. Отдавать фигурку на хранение в банк мне не хотелось. Молчанием Карин я уже заручился, хотя она и сама все понимала. Ни Дейрдре, ни миссис Тасуэлл я ничего не говорил. Сообщать об этом журналистам из «Вестника Ньюбери», весьма достойным представителям своей профессии, я пока не собирался, и маменьку тоже решил держать в неведении. Она всегда горячо одобряла мое увлечение антикварной керамикой и желала мне всяческих успехов, поэтому вряд ли сможет сохранить в тайне такую невероятную новость. «Представляете, мой сын и его очаровательная жена посетили торги в…» Нет, этого ни в коем случае делать нельзя, слухи мгновенно разлетятся по всей округе. Однако же, как примерный сын, я обязан был хотя бы намекнуть ей о находке. Нехорошо, если маменька обо всем узнает последней.

Я позвонил в Бристоль:

– Маменька, знаешь, у нас отличные новости! Я пока не могу посвятить тебя во все подробности, просто хочу предупредить тебя первой.

– Ах, Алан, какая радость! Вы с Карин ждете ребенка?

Я рассмеялся:

– Что ж, все может быть. Обещаю, о будущем ребенке и о возможной дате его появления ты тоже узнаешь первой. Нет, новости связаны с работой. Как я уже сказал, никаких подробностей сообщить пока не могу, но не хочу, чтобы ты думала, что я известил тебя в последнюю очередь. И на этом я загадочно умолкаю.

– Конечно же, сынок, я буду держать рот на замке, но очень рада за тебя. Ты этого заслуживаешь. Я всегда знала, что ты прекрасно разбираешься в керамике, а теперь вот знаю наверняка. – (Подобные заявления маменьки Флик называла «мамизмами».) – А Джеральду можно сказать?

– Безусловно. – (Ничего страшного, они все равно не представляют, о какой ценности идет речь.)

– Ах, он так за вас обрадуется! Кстати, Алан, когда ты приедешь познакомиться с Джеральдом? Я по тебе очень соскучилась, ведь мы уже два месяца не виделись. Между прочим, мы так надолго не разлучались, даже когда ты учился.

– Может быть, на следующие выходные? Если вас устроит, то мы с Карин приедем в пятницу и останемся до воскресного вечера.

– Замечательно, сынок! Погоди, я спрошу Флик… – Она прикрыла телефонную трубку рукой, а потом сказала: – Да, Флик рада будет вас принять. Значит, вы…

И так далее. Все это не могло не радовать.

– Кстати, надо бы подыскать подарок для Анджелы, нашей придирчивой читательницы. Может быть, купить ей «Детей воды»? Я читал книгу в шестилетнем возрасте и до сих пор помню содержание первых семидесяти страниц: жестокий мистер Граймс, старушка-ирландка, Элли в кроватке и, конечно же, Том, который опрометью кинулся в воду…

Что ж, пора браться за работу.

Но я никак не мог совладать со своим нетерпением. Хотелось поделиться новостью с тем, кто в полной мере способен оценить ее значение. С кем-то из знакомых, из тех, кому можно довериться. Внезапно меня осенило, и я решил позвонить в Копенгаген, Перу Симонсену.

Пер Симонсен, управляющий компании «Бинг и Грёндаль», был самым близким из моих датских знакомых. Когда я только начинал заниматься продажей и коллекционированием керамики, он взял меня под крыло и обучил всему, что нужно знать о современном и старинном датском фарфоре. Благодаря Перу Симонсену я побывал в музее компании, где хранится великолепная коллекция керамики, и обзавелся полезными связями, необходимыми для успешного ведения дел.

Пер вряд ли знал о существовании «Девушки на качелях», но хорошо разбирался в фарфоре, производимом на фабриках в Боу, Челси и на других английских мануфактурах восемнадцатого века, поэтому сразу поймет, «о чем я толкую», как выразился бы Джек Кейн. Я не сомневался, что Пер Симонсен не разгласит мою тайну. Вдобавок он жил в шести сотнях миль от Англии. Более того, поскольку я в некотором смысле был его протеже, он не станет мне завидовать, а, наоборот, искренне порадуется за меня.

– Карин, я позвоню в Копенгаген, Перу Симонсену, – сказал я.

– Зачем?

– Расскажу ему о «Девушке на качелях». Ему будет интересно. Кроме того, на него можно положиться. Ты никому не хочешь передать привет?

– Нет, не хочу. Но зачем рассказывать об этом кому-то в Копенгагене?

– Пер – мой давний приятель, он меня многому научил. Мне очень хочется с кем-то поделиться. Тем более что он в Дании, а не в Англии и не станет распускать слухов.

– Только не говори ему, что это я ее купила. И вообще, Алан, прошу тебя, не упоминай обо мне, ладно?

– Почему? Я очень тобой горжусь, и эта находка – твоя заслуга. Что, даже об этом нельзя сказать?

– Нет, нельзя. Понимаешь, для меня с Копенгагеном покончено. Он остался в прошлой жизни. Я туда больше не вернусь. Я всех уже забыла, и хорошо бы, чтобы все поскорей забыли обо мне.

Ее слова прозвучали как повеление. Она всегда будет повелевать мной. Мне нравилось ей повиноваться. В повиновении было нечто эротическое, даже когда, вот как сейчас, оно не имело никакого отношения к любви. Это не мешало моим основным занятиям дома или на работе. Наоборот, когда я подчинялся требованиям Карин, зачастую неожиданным и необычным, то чувствовал себя великодушным и гордился, что был ее избранником и возлюбленным. Как бы то ни было, все ее требования почти всегда сводились к тому, что я, ничем особо не жертвуя, мог с легкостью исполнить, а это, в свою очередь, доставляло мне наслаждение. Я подозревал, что она устраивала эти любовные игры нарочно, для моего удовольствия.

– Будет исполнено, мадам. О вас ни слова. Так, где этот номер? Пожалуй, лучше позвонить Перу на домашний телефон, вдруг он не на работе… Придется набрать оператора. Что ж, тогда все просто – один-пять-пять.

– Я побуду в зале, пока ты разговариваешь, – сказала Карин и вышла из кабинета.

Вызов оператора международной связи оказался непростым делом. Когда телефонистка наконец ответила, то выяснилось, что в Копенгаген не прозвониться. Я долго выслушивал: «Пытаюсь вас соединить, сэр» и «Простите, все линии заняты, сэр, я попробую еще раз», а потом наконец гудки зазвучали на датский манер. Трубку взяла какая-то девушка, и телефонистка объявила: «Звонок из Англии для мистера Симонсена».

Внезапно нас разъединили, точнее, в трубке хором джунглей зазвучали какие-то посторонние разговоры. Голос с американским акцентом произнес: «О’кей, Джек, пусть будет штука…» – его сменила болтовня двух француженок: «Ainsi, j’allais à la maison…» – «Ah, par exemple…»[116] – а потом вдруг что-то забулькало, будто подводный телефонный кабель дал течь.

– Алло, оператор! Вы на связи? Это абонент из Ньюбери! Оператор! Тьфу, черт!

Только я собрался перезвонить, как вдруг в трубке заговорила девочка на немецком: «Мама, мама! Подожди, я иду!» Ответа не последовало.

Судя по голосу, девочка была совсем маленькой и говорила так трогательно, словно бы умоляюще, что я решил ее подбодрить. Сдерживая нетерпение, я сказал по-немецки, как можно ласковее:

– Нет, это не мама, солнышко. Ты не туда попала. Не расстраивайся, а попроси кого-нибудь из взрослых тебе помочь.

Наступила тишина, но связь не прерывалась. Малышка на другом конце провода что-то неразборчиво пробормотала, а потом произнесла:

– Ты же знаешь мою маму! Скажи ей… скажи… – Она замялась, очевидно будучи в том юном возрасте, когда детям еще не хватает слов, чтобы выразить свои мысли, снова повторила: – Скажи ей… – и всхлипнула.

– Солнышко, – торопливо начал я, – ты лучше передай трубку кому-нибудь из взрослых.

В ответ она почему-то сказала:

– Я иду… иду… только она очень далеко.

Тут связь оборвалась. Послышались еще какие-то булькающие помехи, потом что-то щелкнуло, и в трубке зазвучал длинный гудок, неотвратимо стирая телефонную путаницу последних трех минут, будто каракули на блестящей серой доске для рисования.

Я сердито чертыхнулся.

В кабинет заглянула Карин:

– Миссис Тасуэлл, вы, случайно, не знаете… – и тут услышала мое восклицание. – В чем дело, милый? – спросила она со смехом, увидев, что я раздраженно стукнул по столу.

– Я прямо как адмирал Битти во время Ютландского сражения: «С нашими проклятыми кораблями сегодня какая-то чертовщина». Я только что совершил непредвиденное телефонное путешествие по Европе, потом минуты две беседовал с какой-то загадочной и очень расстроенной малышкой, но до Копенгагена так и не дозвонился.

– Дай-ка я попробую, – предложила Карин. – Пока ты не задохнулся от возмущения.

– Набери один-пять-пять, номер оператора.

– Пф-ф-ф, зачем мне оператор! Я наберу международный код и позвоню прямо в «Бинг и Грёндаль». Твой мистер Симонсен с утра наверняка на работе. Код Копенгагена я знаю. Значит, ноль-один-ноль-четыре-пять-один. Телефон у тебя в записной книжке?

Она начала набирать номер, а я встал из-за стола и пошел к миссис Тасуэлл, сообразив, что при разговоре с Пером лучше иметь под рукой папку с его досье.

– Миссис Тасуэлл, будьте любезны, найдите мне документы Пера Симонсена. Папка должна быть вон в том шкафчике.

– Документы мистера Симонсена? Вы имеете в виду досье «Бинг и Грёндаль»? Оно вот здесь…

– Нет-нет, для Пера Симонсена заведена отдельная папка, как для мистера Стайнберга. Они должны лежать в одном шкафчике, ведь они даже по алфавиту рядом.

– Значит, там она и есть. – Она открыла канцелярский шкаф. – А знаете, давным-давно была скаковая лошадь по кличке Персимон. Еще до войны. Мне объяснили, что персимон – это такой американский фрукт, типа как хурма, но кислющий до оскомины, ну я и спросила: а зачем тогда его есть? А еще мне всегда на ум приходит поговорка про грехи родителей и про оскомину у детей на зубах.

– Вы нашли папку? – нетерпеливо спросил я и, не дожидаясь ответа, схватил досье и обернулся к Карин у телефона. – Ну что, получилось? О господи, Карин, что происходит?!

Она, будто окаменев, глядела перед собой невидящим, полным ужаса взором. Я бросился к ней, а она уронила трубку на стол, прерывисто всхлипнула и выбежала из кабинета.

Я, не выпуская папки, поспешно вышел следом и в пассаже схватил Карин за руку:

– Карин, в чем дело? Тебя гудок напугал? Что случилось?

Она молча стала вырываться, но я держал крепко, чтобы истерическое поведение Карин не взволновало Дейрдру или покупателей в торговом зале.

– Пусти, Алан! Пусти! – задыхаясь, умоляла Карин, а потом вдруг расплакалась. – Алан, пожалуйста, отпусти меня! Мне надо уйти отсюда.

– Милая, не волнуйся. Что бы ни случилось, в таком виде лучше никуда не ходить. Успокойся. Ты же знаешь, здесь нет ничего страшного. Я с тобой.

– Да, да! Ох, Алан, слава богу, что ты со мной. Ты всегда меня защитишь, правда? – Она промокнула слезы носовым платком.

– Конечно защищу. Но что случилось? Тебе что-то сказали? Я не слышал никаких разговоров…

(Боже мой, сообразил я, все-таки Тони был прав. Она и впрямь непредсказуема и чрезвычайно впечатлительна. Как же ей тяжело, бедняжке!)

– Нет-нет, все в порядке. Просто мне показалось… Нет, ты прав, Алан, здесь нет ничего страшного. Мы же дома, правда? Ох, как мне хочется пойти домой, в наш с тобой дом! Отвези меня домой, пожалуйста, и побудь со мной…

– Любимая, ты же знаешь, я сейчас не могу. Мне надо поработать. Послушай, сходи-ка на полчасика погулять на берег Кеннета, покорми лебедей. Или купи что-нибудь вкусненькое на ужин. – (Это уж точно ее успокоит, подумал я.) – Филе палтуса, например. А я открою бутылочку пуйи-фюме или сухого мозельского. Скажи, чего тебе больше хочется?

Она рассеянным взглядом обвела пассаж, горшки с папоротниками и полки, уставленные керамикой и фарфором, будто ища поддержки у привычных вещей, а потом сказала:

– Спасибо, Алан. Прости, пожалуйста, что я так глупо разнервничалась. Да, наверное, мне лучше прогуляться, только сначала я приведу себя в порядок.

Она скрылась за дверью туалета. Я немного постоял в пассаже и вернулся в кабинет, решив, что миссис Тасуэлл ничего объяснять не стоит. Лишние разговоры только вредят делу.

– Вас соединить с Копенгагеном, мистер Десленд? – спросила миссис Тасуэлл.

– Нет, спасибо, не надо. – Мне больше не хотелось говорить с Пером. – Давайте-ка мы с вами займемся корреспонденцией, чтобы к концу недели разобраться со всеми делами.

Через полчаса миссис Тасуэлл сказала:

– Мистер Десленд, наверное, на сегодня достаточно. Да и ленту в пишущей машинке пора сменить. Я заметила, что в последнее время качество ленты оставляет желать лучшего. Наверное, это профсоюзы виноваты. В газетах пишут, что…

– Ничего страшного, миссис Тасуэлл, сделайте, сколько успеете, а остальное оставим на завтра.

– Мистер Десленд, позвольте вам напомнить, что вы разрешили мне завтра взять выходной. Видите ли, я нашла в газете объявление о продаже блокфлейты, в Рединге, по очень разумной цене, а я уже давно хочу научиться играть на блокфлейте. Моя племянница играет на альтовой блокфлейте, но она живет в Лондоне, а мне нужен другой регистр, не альт, а сопрано…

– Да-да, конечно. Письма подождут, миссис Тасуэлл, я подпишу их в понедельник. Я еще полчаса побуду в магазине, если вдруг кто-нибудь позвонит.

Я вышел из пассажа в торговый зал, и Дейрдра спросила:

– С миссис Десленд все в порядке, Мистралан?

– А что случилось?

– Нет, ничего. Просто она ушла, только мне ни слова не сказала, а это на нее не похоже. А я гляжу, что глаза зареванные, спрашиваю, все ли в порядке, а она молчит…

– Нет, Дейрдра, ничего не случилось, слава богу. Просто она расстроилась из-за телефонного звонка в Копенгаген. Вообще-то, он к ней не имел никакого отношения, но вы же знаете, она такая отзывчивая…

– Да, Мистралан, знаю. Она очень добросердечная. Вот уж вам свезло так свезло! Я тут недавно папаше так и сказала: мол, вдруг как с русскими придется воевать, то лучше б на этот раз немцы были на нашей стороне, если они все такие, как миссис Десленд. А он как взъярился, прям никакого удержу, и говорит: «Тебе лишь бы языком трепать! Наверное, тебя в детстве граммофонной иглой укололи…» Я так смеялась…

Разговоры с Дейрдрой всегда поднимали мне настроение, а в конце рабочего дня и она сама была на седьмом небе от счастья, потому что из Филадельфии неожиданно позвонил Морган Стайнберг, объявил, что в следующем месяце приедет в Англию, и поинтересовался, нет ли у нас чего новенького. Морган был знаком с Дейрдрой и, как обычно, не погнушался потратить на беседу с ней целую минуту трансатлантического разговора, а лишь потом попросил к телефону меня.

Я сказал, что у меня и впрямь есть кое-что новенькое, заранее предупредив, что вещица весьма ценная.

– Вам, Морган, я предоставлю возможность приоритетного приобретения. В любом случае вы должны ее увидеть, даже если не захотите покупать. Обещаю, вы не разочаруетесь. Это очень важный предмет для истории керамики. Надеюсь, вы у нас заночуете. Карин будет счастлива снова увидеться с вами.

– Взаимно, Алан, взаимно. Как поживает ваша красавица? Освоилась в Англии?

– Да, у нас все замечательно, Морган. Она будет рада узнать, что вы звонили. Сообщите нам, как приедете.

– Надо же, звонил из самой Филадельфии, – восхищенно протянула Дейрдра, когда я положил трубку. – Вот что мне нравится в этой работе, Мистралан! Иногда чувствуешь себя такой важной, прям не верится. А мистер Стайнберг такой обходительный… – И, помолчав, добавила: – И не прижимистый, легко расстается с деньгами.

Я думал о нем то же самое. Но захочет ли он расстаться с кругленькой суммой в сто пятьдесят тысяч фунтов стерлингов?

К обеду Карин немного успокоилась и, как обычно, незадолго до закрытия магазина уехала домой на автобусе. Я решил вечером во что бы то ни стало поднять ей настроение. Когда я вернулся с работы, Карин принимала ванну, поэтому я взял садовые ножницы, вышел в сад и срезал огромный букет всевозможных цветов, украшением которого стал высокий стебель пурпурного гладиолуса, усеянный двадцатью бутонами. Мне было жалко его срезать, но оно того стоило. С охапкой в руках – «короткие и длинные, с жучками и былинками», как любил говорить отец, – я поднялся в спальню и вручил цветы Карин (она не боялась насекомых), которая сидела на краю ванны, источая аромат вербены. Она попросила меня постричь ей ногти на ногах и, налив в ванну немного холодной воды, один за другим стала укладывать туда цветы, требуя, чтобы я называл каждый цветок по-английски.

– Ты еще поработаешь в саду? – спросила она, выходя в спальню.

– Да, наверное.

– Lass mich helfen[117]. Посади меня в садовую тачку и вкати в куст остролиста, как Петра Великого.

– Да уж, хороша помощница! Только куст остролиста уже занят сверчками. А Петр Великий был чудовищем.

– А может, я тоже чудовище? Р-р-р-р-р-р! Гав-гав! – Она бросилась на меня и повалила на кровать.

– Нет-нет, Карин, не начинай! Прекрати, я сказал! Не сейчас. Пойдем в сад, если хочешь. Только надень свою рубашку, как у Энни Оукли.

– Ладно, минут через двадцать. Ах, какие очаровательные цветы, Алан! Спасибо! Уложи их на меня, пожалуйста! Особенно вон тот, длинный, пурпурный… как он называется? А, гладиолус. А что это значит?

– Цветок-меч.

– И тебе самой меч пронзит душу… Где это я недавно слышала?

– В прошлое воскресенье, в церкви. Дитя сие будет причиной падения и возвышения для многих в Израиле и станет знамением, которое будет многими отвергаемо…

– Да, помню. Тони очень проникновенно читает проповедь.

Тут из прихожей донесся голос Тони:

– К вам можно? Вы дома?

– Сейчас спустимся! – ответил я.

– Что ж, отложим на потом, – шепнула мне Карин и, соскользнув с кровати, начала одеваться.

Тони пришел с сынишкой, Томом. Они ходили на реку и заглянули к нам в гости, взлохмаченные, с полотенцами на плечах, увлеченно жуя яблоки. Я разрешил Тому помочь мне полить георгины и гладиолусы (воды досталось не только цветам), потом он снова надел мокрые плавки и радостно потребовал, чтобы я окатил его из шланга, пока Карин и Тони пили мадеру в тени.

Когда Тому надоело с визгом носиться под струей воды, я свернул шланг, и мы отправились к шезлонгам.

– …Отпущение грехов? – говорила Карин.

– Что-то в этом роде, – ответил Тони. – А если бы кто согрешил, то мы имеем ходатая пред Отцем, Иисуса Христа, праведника; Он есть умилостивление за грехи наши…

– За любые грехи? Ну, вы так раньше упоминали.

– Да, за любые грехи, при условии истинного раскаяния. Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши. Только, как я уже говорил, сначала необходимо простить себя самого.

– Надо же, какие серьезные темы вы обсуждаете в пятницу вечером, – сказал я. – Не возражаете, если я присоединюсь к вашему спору? К примеру, простится ли хула на Святого Духа?

– Ну, в этом еще никому не удалось разобраться, – заметил Тони.

– Во всяком случае, к мадере это не относится. Давайте-ка я вам подолью. Может быть, дать капельку Тому? Она сладкая.

После того как они ушли, Карин сказала:

– Алан, давай погуляем, обойдем Булл-Бэнкс по краешку.

– По периметру, как выражаются агенты по продаже недвижимости. Или по территории вдоль ограды? Я все время путаю.

Там, куда не добрались садовые ножницы Джека Кейна, заросли были густыми, но Карин потребовала, чтобы мы прошли по всему участку – и вдоль канавы за старым полуразвалившимся свинарником; и через кустарник, где один из прежних владельцев, еще в Эдвардианскую эпоху, устроил кладбище домашних питомцев и установил над их могилками плиты с кличками; и по заросшей травой тропке у сливовых деревьев. Невысокий земляной вал, усаженный лаврами и березами, разделял сад на две половины; в конце концов мы уселись под ним, близ клумб с кустами роз.

– Интересно, кто решил соорудить здесь вал? – спросила Карин. – И зачем?

– В детстве я считал, что это и есть Булл-Бэнкс, Бычья осыпь.

– А почему ваш дом так называется?

Я по памяти процитировал:

– Зимой и ранней весной мистер Тод обитал в норе среди камней на вершине Бычьей осыпи.

– Мистер Тод?

– Это лис из сказки Беатрикс Поттер. Я тебе покажу, у меня все ее книги есть.

– Булл-Бэнкс – это крепость, правда? Наша крепость. Здесь нам ничего не грозит. Мне здесь спокойно, Алан. Ты меня защитишь. А теперь давай вернемся к тому, на чем Тони нас прервал.

На следующий день Карин снова захандрила и ушла из магазина вскоре после обеда, несмотря на то что в субботу было много покупателей, а миссис Тасуэлл взяла выходной. Когда я вернулся домой, то оказалось, что Карин вытащила «Девушку на качелях» из коробки, поставила на рояль, рядом с вазой, где красовался стебель пурпурного гладиолуса, и рассеянно наигрывала прелюдию Баха. Увидев меня, Карин прекратила музицировать.

– Алан, как называется богослужение, о котором мы вчера говорили с Тони?

– Литургия? Святое причастие?

– Да, именно оно. А можно мне сходить к причастию?

– Сходить-то можно, но причащаются только конфирмованные прихожане.

– Я проходила конфирмацию, когда мне было двенадцать. Мне объясняли про причастие, но тогда я не очень поняла, в чем его смысл, а потом не придавала этому значения.

– Ничего страшного.

– А когда начинается служба?

– В восемь утра. Если хочешь, можем пойти в семь.

– А там будет много народу?

– Завтра вряд ли.

– А нельзя, чтобы там были только мы с тобой?

– Боюсь, что нет. Не волнуйся, завтра там и двадцати человек не наберется.

– А каяться во всех грехах надо во всеуслышание?

– Нет, что ты! Все читают установленную молитву общего покаяния. Вот, посмотри, если хочешь. – Я достал молитвенник и открыл на нужной странице.

Она начала читать, время от времени задавая вопросы:

– А почему «Достойно и праведно есть»? Что есть? И что значит «по природе Своей всегда милуешь»?

Я объяснил.

Минут через десять я заметил, что ее глаза полны слез.

– Карин, обряд причащения предполагает, что молящиеся исполнятся благодати Божией и возрадуются. Поэтому не принимай все так близко к сердцу. Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши.

– Но тут говорится, что Он берет на Себя грех мира.

– Знаю. Мне всегда представляется бедный Иисус, бредущий с полным мешком грехов, чтобы сбросить его в море или что-то в этом роде. Ну что ты, любимая! Не огорчайся. Помнишь, что ты вчера говорила про нашу крепость? Кстати, не пора ли ужинать? Паштет, стейк, мусс – ты опять яиц переложила, и он…

– …Не стои́т?! Ну и шуточки у тебя, Алан. Погоди, дай подумать. Нет, паштета на ужин не будет. У нас есть ветчина-прошутто и дыня.

– Я не голодный, но очень жадный, – заявил я и отправился за ней в кухню.

На следующее утро я проснулся оттого, что Карин целовала мне лицо и плечи.

– Доброе утро, любимый! А знаешь, какой сегодня день?

– Воскресенье.

– Ach, nein! Я совсем не это имела в виду. У нас сегодня месячина. Седьмое июля, ровно два месяца со дня нашего знакомства.

– Совершенно верно. Какой чудесный день!

Нагая, она поднялась с постели и встала перед зеркалом:

– Если хочешь, я тебе еще кое-что скажу.

– Что?

– У меня задержка. Вот уже три недели.

– Правда?

– Да.

– Ах, Карин! Ты пойдешь делать тест?

– Нет, это необязательно. Скоро я буду знать наверняка. Любимый, вставай скорее. Мы же идем в церковь.

Поскольку ни в Библии, ни в Книге общей молитвы об этом не говорится ни слова, я никогда не придерживался обычая поститься перед Святым причастием. Я выпил чаю, побрился, оделся и проверил часы, позвонив в службу точного времени. Вполне естественно, что меня больше всего занимало известие о беременности Карин. От меня (во всяком случае, пока) ничего не требовалось: ни кому-нибудь сообщать об этом, ни строить планы на будущее. Строго говоря, на время об этом можно было забыть, но я, естественно, не мог. Новость меня будоражила, особенно если она все-таки подтвердится. (А почему бы ей, собственно, и не подтвердиться? Карин – здоровая молодая женщина, других причин для задержки месячных нет.)

Хорошие новости, особенно личного характера, непосредственно затрагивающие твои перспективы на будущее, вызывают такое же щемящее чувство, как знакомые виды, встреченные в долгой бесцельной прогулке, – дом друга, река или собор, хотя сам и сознаешь, что рано или поздно они попадутся тебе на пути. Все вроде бы остается прежним, но тем не менее меняется, и начинаешь сознательно идти к неожиданно возникшей цели. Такое же чувство возникло сейчас и у меня. И у Карин, наверное, тоже. Больше она об этом не говорила, поэтому, следуя ее примеру, я тоже молчал. К самым важным вещам она всегда относилась с нарочитым безразличием, будто считала, что вполне способна совладать со всем этим: с рождением, смертью, внезапным обогащением, болезнью и так далее.

Великолепным июльским утром на фоне ясного голубого неба четко вырисовывался силуэт часовой башни городской ратуши. Ради воскресного дня притих даже Ревун, только у дальнего берега плескалась стайка голавлей. Я поставил машину на стоянку, мы обогнули башню и вошли в юго-западный придел церкви.

Я оказался прав: прихожан было не много, человек пятнадцать. Никого из знакомых я не заметил, хотя некоторых молящихся видел и прежде. Церковный служитель, всегда говоривший шепотом, направлял людей в часовню. Мы вошли и сели на места. Сквозь витражи восточного окна сияло солнце, заливая плиты пола красным, синим и зеленым: накидка центуриона, одеяние Пресвятой Девы, трава, на которой легионеры играли в кости. Однажды мой знакомый архитектор сказал, что зеленые насаждения вокруг зданий сквозь листву направляют солнечные лучи к земле. Вот и здесь то же самое, подумал я, разглядывая расплывчатые лужицы света, и мысленно вознес краткую благодарственную молитву о благополучии. Спустя минуту часы на башне пробили восемь, и из ризницы вышел Тони.

Он всегда произносил «Отче наш» тихо, стоя спиной к общине, будто свидетельствуя почтение Господу перед началом литургии. После этого он оборачивался и читал неизменную коллекту, глядя на паству, поскольку говорил от их имени: «Всемогущий Боже, Которому открыты все сердца, известны все желания, от Которого не сокрыта никакая тайна…»

Есть ли у меня тайны? Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы. Посему, что вы сказали в темноте, то услышится во свете… Мне ничего не приходило в голову.

Я не скрывал ни от кого ничего такого, что они имели право знать. А Карин? Она очень скрытная особа, прекрасно умеющая хранить тайны. Мы были женаты шесть недель, а я все еще ничего не знал ни о месте ее рождения, ни о ее семье, ни о ее прошлой жизни, но это меня нисколько не смущало, поскольку людям добрым и красивым позволено слегка отходить от общепринятых правил. «Поверь мне, – говорит учитель ученику, – я не могу сейчас объяснить в полной мере ни смысл того, чему ты учишься, ни ту радость, которую принесут тебе эти знания. Сейчас тебе придется затвердить, к примеру, спряжение греческих глаголов, и в один прекрасный день ты сможешь читать Гомера в оригинале, но я не в состоянии передать, какое наслаждение тебе это доставит. Так что просто доверься мне». В сущности, примерно то же обещал нам Христос, и то же самое говорила мне Карин. Чего я достиг, поверив ей на слово? Я стал новым человеком. Если у нее и были какие-то секреты, то меня вполне устраивало, что они ведомы лишь ей самой и Всевышнему.

Отвлекшись на эти размышления, я совсем забыл, что мне следует вместе со всеми отвечать на каждую из Десяти заповедей, которые Тони, как полагается, зачитывал полностью.

– Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе.

– Господи, помилуй нас и склони наши сердца к исполнению этого закона, – присоединился я к общему хору.

– Не убивай.

– Господи, помилуй нас и склони наши сердца к исполнению этого закона.

Что ж, мое сердце склонялось ко всему: я не хотел ни прелюбодействовать, ни красть, ни произносить ложного свидетельства на ближнего своего… Боролся ли я хоть однажды с соблазном согрешить ради личного блага? Не припомню. Мне повезло. Однажды в школе староста нашего корпуса сказал: «Восторженное отношение к религии существует до тех пор, пока не сталкиваешься с настоящим соблазном». Да, мне повезло. Что ж, влюбленные могут позволить себе щедрость и сострадание.

Мы преклонили колена, вознося молитву за королеву. Я коснулся пальцев Карин, но она отвела руку. По этому жесту я понял, что она волнуется. Что побудило ее прийти в церковь и почему она плакала, читая описание литургии? Я не знал, однако же понимал, что людям свойственно преувеличивать собственные прегрешения. Если бы она со мной поделилась, то я помог бы ей уяснить, что ее грехи не так уж и страшны; все на свете грешили и всегда будут грешить, а ее дурные поступки остались в прошлом и вряд ли были ужаснее мелкой кражи или ссоры с матерью. Господь все поймет и простит.

Тони перешел к переменной коллекте дня:

– Господи, Ты, что приготовил любящим Тебя блага, непостижимые разуму человеков, наполни наши сердца любовью к Тебе…

Мое сердце переполнено любовью, подумал я, слушая слова апостола Павла, и мысленно перепоясал чресла, чтобы почерпнуть хоть какую-то пользу из послания. Павел – суровый наставник.

Что и подтвердил следующий пассаж:

– Итак, мы погреблись с Ним крещением в смерть… зная то, что ветхий наш человек распят с Ним, чтобы упразднено было тело греховное… Ибо что Он умер, то умер однажды для греха… Так и вы почитайте себя мертвыми для греха, живыми же для Бога…

Нет, безусловно, святой Павел молодец, но мне бы лучше что-нибудь из Евангелия.

Мы поднялись с колен, а Тони приблизился к святому столу и, воззвав «Слава Тебе, Всевышний Боже!», как раз и перешел к чтению из Евангелия. Я с усилием сосредоточился.

– Вы слышали, что сказано древним: не убивай, кто же убьет, подлежит суду… Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье… истинно говорю тебе: ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта…

Повернувшись лицом к востоку, мы начали произносить «Символ веры», и тут я заметил, что Карин стоит молча и потупившись, не отрывая глаз от пола. Лица ее я не видел, но чувствовал, что ей не по себе. Когда начался сбор пожертвований, я шепнул:

– Любимая, все в порядке?

Она судорожно сжала мне руку и, закусив губу, кивнула.

– Правда? – не отставал я. – Что с тобой?

Она помотала головой. Коробка для пожертвований прошла по рядам, мы снова преклонили колена, а Карин вдруг прошептала:

– Не важно, где я. От этого мне не уйти.

Пожалуй, нам лучше выйти на свежий воздух, подумал я. Какая жалость, что она такая впечатлительная. Разумеется, катарсис прекрасен, но сейчас нам это ни к чему.

Я склонился к ней:

– Карин, пойдем отсюда.

Она снова помотала головой.

– Что ж, как хочешь. Я ухожу.

Я попытался встать с колен, но она удержала меня за рукав и шепотом произнесла:

– Мне не страшно! Не страшно.

– Конечно не страшно, любимая, – заверил ее я, хотя сам уже испугался.

Тем временем Тони возносил ходатайственную молитву за Церковь Христову, земную и воинствующую:

– Даруй Твоей вселенской Церкви и всем ее служителям право правящих слово Твоей истины и наказание всякого зла и прегрешения, дабы блюсти чистоту Твоей истинной веры…

Я шепнул Карин на ухо:

– Не знаю, что с тобой случилось, но мы можем прийти в другой раз. Тони не обидится.

Она, будто не слыша, смотрела перед собой.

– …И смиренно покаемся пред Всемогущим Господом, преклонив колена, – провозгласил Тони.

Оставив всякие попытки следить за ходом службы, я полностью сосредоточился на Карин. Она смотрела в молитвенник, раскрытый на установленной молитве общего покаяния.

– …Вызывающие на нас Твои справедливые гнев и негодование…

Она тихонько всхлипнула и на миг закрыла лицо руками, но потом, с неимоверным усилием сдержавшись, снова перевела взгляд на страницу.

– …Мы печалимся, воспоминая о них, и не можем понести их невыносимое бремя. Помилуй нас, помилуй нас, милосерднейший Отче…

По щекам Карин струились слезы.

Я готов был попросить служителя помочь мне вывести Карин из церкви, но остался на коленях, потому что Тони произнес утешительные слова и перешел к заключительному таинству евхаристии:

– …Сие творите, когда только будете пить, в Мое воспоминание.

Чтобы показать общине, что наступило время подходить за причастием, Тони обычно возглашал, призывно раскинув руки: «Идите, ибо уже все готово».

Как только он это произнес, Карин быстро, охваченная нервным возбуждением, пошла к алтарю. Она оказалась там первой и встала на колени у правой оконечности алтарной ограды, а я опустился на колени слева от нее.

Внезапно меня осенило. Какой же я дурак, что сразу не сообразил. Хотя, конечно же, оправдать это можно лишь тем, что прежде я об этом не задумывался. Ее чрезмерная эмоциональность объяснялась беременностью. Разумеется, это не могло не беспокоить, но, во всяком случае, в этом и таилась причина ее странного поведения.

– Тебя тошнит? – прошептал я, но она не ответила.

К нам приблизился Тони с патеной:

– Тело Господа нашего Иисуса Христа, за тебя преданное… приими и ешь это в воспоминание, что Христос умер за тебя…

Он вложил гостию в подставленные ладони Карин и подошел ко мне. Я принял гостию и, проглотив, покосился на Карин. Она застыла, коленопреклоненная, прижав руки к бокам, напряженно сомкнув губы и низко опустив голову.

Тони вернулся к алтарю, взял потир и снова направился к нам.

– Кровь Господа нашего Иисуса Христа, за тебя пролитая, да сохранит тело и душу в жизнь вечную; пей это в воспоминание, что кровь Христова пролилась за тебя, и пребудь благодарен.

Он поднес потир к Карин.

Она, взяв сосуд с вином в руки, внезапно без чувств повалилась на пол. Вино залило ограду, меня и платье Карин. Некоторые прихожане встревоженно вскочили, какая-то женщина испуганно воскликнула:

– Боже мой, что случилось?!

Карин лежала ничком. Не обращая внимания на пролитое вино, я схватил ее за плечи и перевернул на спину. Левая ладонь Карин, сжатая в кулак, раскрылась, и на пол упала гостия. Я быстро поднял облатку и проглотил, надеясь, что этого никто не заметил.

Тони мгновенно оценил ситуацию. Пока какой-то рыжеволосый прихожанин помогал мне усадить Карин, Тони повернулся к присутствующим и негромко, но весомо произнес:

– Господь велит нам прежде всего заботиться о главном. Прошу вас, вернитесь на свои места и подождите, после чего мы продолжим службу.

Затем он с церковным служителем помог нам вынести Карин из церкви.

Когда мы подошли к машине, Тони сказал:

– Сочувствую, Алан. Надеюсь, ты не очень расстроился. Ничего страшного не случилось. В церкви часто падают в обморок. Отвези Карин домой, дай прийти в себя. Я закончу службу и сразу вам позвоню.

Тут Карин слабо застонала, приоткрыла глаза и растерянно, с испугом огляделась. Пока я открывал машину, мой рыжеволосый помощник поддержал Карин, и мы совместными усилиями усадили ее на переднее сиденье.

– Вот и славно, – сказал Тони, похлопав меня по плечу. – Ей скоро станет лучше.

Они со служителем вернулись в церковь, а рыжеволосый мужчина предложил:

– Может быть, мне поехать с вами?

– Нет, спасибо, – ответил я, решив, что справлюсь сам. – Я очень благодарен вам за помощь, но ей сейчас лучше побыть со мной, без посторонних.

– Но как же вы в одиночку… – обеспокоенно начал он, явно желая сделать все, что в его силах.

– Нет-нет, с ней все будет в порядке! – возразил я и закивал, для вящей убедительности.

Он дождался, пока я выведу машину со стоянки и помахал рукой нам вслед.

Наверное, он решил, что у Карин эпилепсия. Не знаю, как все устроилось с вином.