Отъехав подальше от церкви, примерно на середине Уэст-Миллс, я остановил машину, взял Карин за руку и спросил:

– Как ты себя чувствуешь, любимая? Дурнота прошла?

Она сидела сгорбившись, обхватив себя руками за плечи и опустив голову, будто старуха-нищенка на морозе, и ответила не сразу.

– Со мной все в порядке, – наконец прошептала она. – Мне не было дурно.

– Ну, у тебя просто голова закружилась или что-то в этом роде. Не волнуйся, я за тобой присмотрю. Если хочешь, можно прогуляться по берегу реки, подышать свежим воздухом… Или лучше сразу домой?

Она хотела что-то ответить, но захлебнулась рыданиями, невидящим взором глядя через дорогу, на ласточек, что черными тенями мелькали над Кеннетом. Я едва не сказал: «Возьми себя в руки», или как там говорят в таких случаях, но ее отрешенные рыдания меня остановили. Наверное, так рыдала Клитемнестра в опустевшем дворце, оплакивая и прошлое, и грядущее. В такое проявление скорби негоже вторгаться хлопотливой нянюшкой. Пока Карин не изольет свою скорбь сполна, утешить ее я не смогу. Я тронул машину с места, и в молчании мы поехали домой.

Карин словно бы не понимала, где находится. Она медленно вошла в дом, села на диван и продолжала плакать, безразличная ко всему. Я не знал, что делать. Может быть, это симптом ранней стадии беременности? Однако я о таком никогда не слышал. А вдруг это нервный срыв? Кстати, что это вообще такое? Как говорил мой отец, нервный срыв плохо поддается определению – это такое состояние, когда тебя больше не волнуют приличия и становится все равно, что думают о тебе остальные.

Я принес градусник. Карин не сопротивлялась, когда я сунул его ей в рот и велел:

– Под язык, любимая.

Не глядя на меня, она кивнула. Я отсчитал минуту и посмотрел на термометр. Температура была нормальной.

Я ушел на кухню, сделал кофе и вернулся в гостиную. Карин перестала плакать и, комкая носовой платок, смотрела в никуда.

– Карин, выпей кофе. Тебе сразу станет лучше.

Она взяла чашку и залпом проглотила кофе, как будто нарочно выказывала послушание, чтобы я поскорее оставил ее в покое.

Я встал на колени и приобнял ее за плечи:

– Послушай, любимая, все не так уж и плохо. Ты говоришь, что любишь меня. Тебе известно, как горячо люблю тебя я. Твое состояние меня очень тревожит. Вспомни, как нам повезло, какие мы счастливые. Ты в Булл-Бэнксе, в нашей крепости, где нам ничего не грозит. А ты – моя красавица Карин, самая чудесная женщина на свете. Ты нашла «Девушку на качелях». Вот, взгляни, она стоит в шкафчике. Посмотри хорошенько. Мы разбогатеем, у тебя будет ребенок, а все дурное осталось в прошлом.

После долгой паузы она вздохнула:

– Нет, не осталось. Боже, мне так страшно!

– Чего ты боишься, Карин? Ради бога, скажи, чего? Объясни мне!

Я поднял ее на ноги, вывел в залитый солнцем сад и заставил пройтись вдоль клумб, где над крупноцветными колокольчиками и львиным зевом гулко жужжали пчелы.

– Ну что ты, любимая? Погляди вокруг, скажи мне, что ты видишь?

Прильнув к моей груди, она прошептала:

– Schatten! Тени! Подбираются все ближе и ближе…

– Черт возьми, я должен понять, в чем дело. Ты поссорилась с родителями и сбежала из дома? Или дурно обошлась с бывшим любовником в Копенгагене?

Она помотала головой.

– Ты украла деньги на работе? Ты кого-нибудь обманула? Все это легко исправить, объяснить, извиниться. Деньги можно вернуть анонимно. А что касается меня… Карин, я же тебе не раз говорил, что меня не волнуют твои прошлые проступки. Ничто не поколеблет моей любви к тебе!

Мне не удалось добиться вразумительного ответа. В конце концов, так и не справившись с ее апатией и отрешенностью, я увел ее в спальню и заставил лечь в постель. Она на все соглашалась, но, как больной зверь, не искала способов облегчить боль и, покорно исполняя все, что от нее требовали, предпочитала всецело предаваться страданию. Я хорошо знал ее переменчивое настроение; она часто притворялась для вящего эффекта, шутливо преувеличивала свои чувства, будто играла роль, но сейчас все было иначе. Время от времени она судорожно вздрагивала и съеживалась на кровати, а потом лежала неподвижно, медленно дыша и старательно отводя глаза.

Почти полчаса я молча сидел рядом с ней, как вдруг она произнесла, словно обращаясь к кому-то невидимому:

– Зря я решила, что смогу туда пойти.

Я ничего не ответил. Ее не следовало ни уговаривать, ни расспрашивать. Я уже сказал все, что хотел, и она это услышала. Мне оставалось только быть рядом с ней.

В то утро мне пришлось отвечать на телефонные звонки. Разумеется, все уже знали, что случилось в церкви, и теперь осведомлялись о самочувствии Карин и желали ей скорейшего выздоровления. Я сказал Тони, что Карин оправилась, но ей лучше полежать, а потом извинился за доставленные неудобства.

– Я сам виноват, – со свойственной ему скромностью покаялся он. – Я не сразу заметил, что ей дурно.

Миссис Стэннард, со свойственной ей житейской проницательностью, сразу заподозрила, в чем дело.

– Зря вы повели ее на утреннюю службу. В ближайшие недели вам придется за ней неотступно ухаживать. Передайте ей от меня привет. Кстати, раз уж я вам звоню, расскажите, как там ваша матушка. Я увидела извещение в «Вестнике Ньюбери» и прямо не поверила своим глазам… А правда, что…

Весь день я просидел в спальне: читал или смотрел в окно на птиц в саду и на тучи в небе над холмами Коттингтон-Кламп. Ближе к вечеру я спустился на кухню, приготовил нам поесть – не помню, что именно, – и накормил Карин, которая съела все предложенное равнодушно, без сопротивления. Потом я принес пинцеты, тиски и прочий инструмент и занялся изготовлением мушек для ловли форели.

Около половины шестого, когда длинные тени берез и кипарисов поползли по газону, она села на постели и, протянув ко мне руки, сказала:

– Алан, иди сюда.

Я присел на краешек кровати. Карин обняла меня и ласково погладила.

– Что у меня есть, то есть… – начала она и внезапно с удивлением спросила: – А почему я в утреннем наряде? Ты меня не раздел?

– Я думал, ты сама разденешься, если захочешь.

– Раздень меня. – Она встала. – А помнишь, в гостинице я попросила тебя раздеть меня, а ты решил, что я предлагаю тебе заняться любовью.

– Но теперь-то я тебя лучше знаю!

– Нет, не знаешь. Я хочу заняться с тобой любовью.

Естественно, что как раз тогда особо страстного желания у меня не было, но раз уж она, немного успокоившись, решила вернуться ко мне из той печальной дали, где провела весь день, то отказываться я не собирался. Для Карин любовные утехи были естественной реакцией на все: на возвращение домой, на симфонию, на хорошую погоду и, очевидно, даже на горе.

Больше получаса она предавалась любовным утехам с какой-то искусной настойчивостью – не нарочито и не холодно, она никогда не бывала со мной холодна, – как если бы старалась не упустить ни одной ласки из своего обширного арсенала. Это доставляло ей сосредоточенное наслаждение, но не радость. Карин серьезно глядела мне в глаза, дразня и приглашая меня, подгоняя и замедляя, опытная, будто куртизанка, ублажающая короля. Наконец, больше не в силах сдерживаться, она застонала, колотя меня кулаком по спине, и, когда я исторг в нее семя, обвила меня руками и ногами и сдавила что было сил, словно хотела задушить. А потом, когда мы разомкнули объятья, вскочила и с вызовом крикнула:

– Ну и пусть! Мне все равно! Я люблю Алана!

Внезапно разрыдавшись, она бросилась на кровать и почти сразу же забылась сном.

Я тоже уснул. Мне приснилось, что мы беженцы в какой-то холмистой стране. Всякий раз, когда мы пытались спуститься с холма, нас преследовали какие-то зловещие смутные тени, и приходилось возвращаться на одинокую пустынную вершину, зная, что голод вскоре сгонит нас вниз.

Мы проснулись одновременно, в четверть второго пополудни. Я ужасно проголодался. Мы пошли на кухню, поджарили яичницу с беконом и заварили чай. Я успокоился и немного повеселел. Карин тоже была в приподнятом настроении, только держала себя неуверенно, как будто веселье было тонким льдом, который мог не выдержать ее веса и проломиться.

Она доела последний ломтик поджаренного хлеба и откинулась на спинку стула, шутливо похлопывая себя по животу, будто старый бюргермейстер-обжора после сытного немецкого обеда:

– Das is gut, so![118]

Я коснулся ее живота:

– Очень скоро он станет еще больше. Вот будет замечательно! Карин, все складывается великолепно. Незачем себя терзать попусту. По-моему, ты просто поддалась этой вашей дурацкой немецкой меланхолии – всякие там страдания юного Вертера, прекрасная мельничиха, на дне ручья найду я вечный покой, и прочее. Знаешь, секретарша, которая работала у нас до миссис Тасуэлл, повесила на стену в кабинете табличку с надписью, выжженной по дереву: «Не расстраивайся, ничего плохого не случится». Я тебе подарю такую же.

– Vielleicht. Ах, я такая сонная. Проводи меня в спальню.

На следующее утро Карин жаловалась на головную боль и температурила. Я должен был поехать в Абингдон, к тому самому торговцу, у которого она купила стаффордширский чайник. В понедельник миссис Спенсер не приходила к нам убираться, но мне не хотелось оставлять Карин одну, хотя с температурой она вполне могла бы справиться сама. Деловые письма можно было написать и от руки, не сверяясь с документацией из магазина, а заметки с кратким пересказом содержания писем миссис Тасуэлл потом подошьет в соответствующие папки. И нет никакой разницы, откуда делать телефонные звонки – из Булл-Бэнкса или с Нортбрук-стрит.

– Карин, вызвать тебе врача?

– Ach, nein, что он сделает? Заставит принять аспирин? Я просто подхватила твою недавнюю простуду, Алан. Она быстро пройдет. Дай мне радиоприемник и журнал «Радио-таймс», и мне сразу станет лучше.

После обеда она действительно почувствовала себя лучше, и я решил все-таки съездить в Абингдон. Я позвонил Дейрдре в магазин, узнал, что все в полном порядке («Все утро тихо, как в стойле старой коровы, Мистралан»), и отправился в дорогу. Поездка оказалась удачной. Я приобрел пару-тройку неплохих вещиц, а по возвращении обнаружил Карин, в домашнем халате, за роялем.

– Я прописал тебе постельный режим! Марш в кровать!

– И ты тоже.

– Нет, ты больна. У тебя температура.

– Пф-ф-ф! Я ее померила, она уже нормальная.

– А вдруг она снова поднимется? Ее нужно вылежать.

– Ich bin im Schloss![119] С тобой я в безопасности. Помнишь, ты мне рассказывал, как кто-то заперся в замке, чтобы враги до него не добрались… Ну, у Шекспира…

– А, Макбет. Ничего хорошего с ним не случилось. Так что бегом в постель.

– Сделай мне чаю и принеси коробку печенья.

Вечером, в четверть девятого, когда мы играли в пикет, в дверь позвонили.

– …И четырнадцать очков за валетов.

– Ach, gut! Я думала, ты сбросил одного.

– Итого двадцать два. Черт, кого это там принесло?

– Тони?

– Нет, он никогда не звонит в дверь, просто входит.

– Может быть, это миссис Стэннард решила убедиться в своих подозрениях?

– Она не наносит таких поздних визитов. Ладно, я посмотрю.

Спустившись в прихожую, я открыл входную дверь. На пороге стояла миссис Тасуэлл.

– О господи, миссис Тасуэлл! Гм… Рад вас видеть. Что случилось? Надеюсь, у вас все в порядке?

– И я тоже на это надеюсь, мистер Десленд. Я принесла письма на подпись, те, что вы надиктовали в пятницу. Помните, вы хотели их сегодня подписать? Но в магазине вас не было, и…

– Боже мой, не стоило утруждать себя ради таких пустяков. Я бы подписал их завтра.

– Я нисколько себя не утруждаю. Вы же знаете, я люблю порядок. Вот ваши письма.

– Но ведь можно было позвонить? Я бы пришел…

– Да, конечно, мистер Десленд, но письма были готовы только в шесть, потому что я их несколько раз перепечатывала… Вы же знаете, как важно для меня качество работы. А сегодня такой прекрасный вечер, что я решила пройтись.

– Вы добрались сюда пешком?

– Да. Ведь ходьба полезна для здоровья. Доктор Барбара Мур пешком прошла полмира. Вдобавок в последнее время кондукторы автобусов слишком развязно ведут себя с пассажирами, и я считаю, что…

– Ах, миссис Тасуэлл! Я тронут вашим рвением. – (Я действительно растрогался – своими несуразными поступками она вызывала у меня искреннюю жалость.) – Проходите, садитесь, я сделаю вам чаю. Вы же наверняка изнываете от жажды.

– От чаю я не откажусь, мистер Десленд, но сначала давайте посмотрим письма. Вот, в этом письме к фирме «Филлипс, сын и Нил» вы продиктовали «зеленая роспись», а я случайно записала «соленая роспись», но вовремя сообразила, что это неправильно, и все-таки напечатала «зеленая»…

Разобравшись с письмами, я быстро поднялся в спальню, объяснить Карин, в чем дело, а потом занялся обещанным чаем. Миссис Тасуэлл стояла у раскрытого окна в гостиной, прислушиваясь к чему-то снаружи.

– Мистер Десленд, слышите? Где-то плачет ребенок.

Я подошел к окну. Вечер выдался чудесным. Сгущались сумерки, из сада веяло нежными запахами левкоя и душистого табака. По ясному небу с криками метались стрижи, а над газоном, в косых лучах заходящего солнца, пробивавшихся сквозь кусты, то и дело золотистыми вспышками посверкивали прозрачные крылышки мошек. Отличная наживка, подумал я. Хорошо бы сходить к реке, поудить рыбу, хоть гнус и закусает до смерти.

– Нет, миссис Тасуэлл, не слышу. Вы не ошиблись? Или он успокоился…

– Я очень хорошо слышу плач, мистер Десленд.

– А я слышу стрижей.

– Плач доносится издалека, но вполне отчетливо.

– Что ж, иногда дети хнычут, а родители их утешают. Мало ли что…

Я отвернулся от окна, но она быстро коснулась моей руки:

– Нет-нет, мистер Десленд, вы прислушайтесь. Я очень волнуюсь…

Во мне шевельнулось легкое раздражение. Мне хотелось, чтобы она поскорее ушла, и тогда мы с Карин без помех закончим игру в пикет. Однако миссис Тасуэлл обладала странной настойчивостью, свойственной ограниченным особам. «Ну-ка, хорошенько почисть зубки», – требует старая тетушка, с которой не поспоришь, легче выполнить то, что ей хочется, иначе она не отстанет.

Прислушавшись, я внезапно не просто услышал плач, но и понял, что ее взволновало. Дети плачут по-разному: от злости, от разочарования, от страха, от внезапной боли при ушибе и так далее. Но этот плач был совсем другим. Он действительно звучал откуда-то издалека, только я не мог понять, откуда именно. Плач был горестным, безутешным, с длинными всхлипами – так рыдают заблудившиеся, покинутые или просто очень несчастные дети. Он вызывал вполне оправданную тревогу.

– Да-да, теперь слышу, миссис Тасуэлл. Похоже, что какая-то малышка забрела в сад и заплутала. Пожалуй, я схожу проверить. А вы подождите здесь, я недолго. Устраивайтесь поудобнее, выпейте чаю…

– Мистер Десленд, мне лучше пойти с вами. Неизвестно, чем все обернется.

Я понятия не имел, что она имеет в виду, но для нее были характерны подобные невразумительные замечания, поэтому я предупредил Карин, что мы ненадолго выйдем в сад. Мы с миссис Тасуэлл отправились на кухню и вышли во двор.

В саду я снова услышал плач – отдаленный, но четкий. Он раздавался откуда-то из зарослей в дальнем конце сада. Звук был странным, хотя я не понимал почему. В отличие от криков стрижей, жужжания насекомых или шороха листвы плач звучал как голос по радио или по телефону. Он был пугающим, неестественным, каким-то потусторонним. Это привело меня в такое недоумение, что я на миг замер, пытаясь разобрать, что же это такое. В конце концов я решил, что детский плач всегда вызывает невольное сочувствие, но тем не менее смутно сознавал, что здесь дело в другом.

Мы шли по газону, а плач не умолкал, однако несколько раз прерывался. Звук не становился громче, и мне показалось, что мы идем не туда. Миссис Тасуэлл решительно свернула на тропинку между клумбами и, обогнав меня, открыла калитку в Чащу. Мы прошли несколько ярдов между рододендронами. Миссис Тасуэлл остановилась и негромко пропищала:

– Ку-ку! Ку-ку!

Вот дурочка, подумал я, но тут же сообразил, что испуганная заплутавшая малышка скорее отзовется на «ку-ку», чем на «Эй, кто там? Ты где?».

Несмотря на то что миссис Тасуэлл еще несколько раз прокуковала, к ней никто не вышел, а рыдания стихли. Мои призывы не пугаться и ответить тоже были напрасны.

– Может быть, она от страха спряталась? – спросил я. – Наверное, надо поискать в кустах.

Минут десять мы прочесывали Чащу – гораздо тщательнее, чем я искал Флик, играя с ней в прятки. Разумеется, я проверил все укромные места и даже на четвереньках залез в пиратскую пещеру (которая оказалась гораздо меньше, чем мне помнилось) в зарослях рододендронов. Оттуда я выбрался к качелям. К моему огорчению, из неплотно закрытого крана колонки текла вода, и впадинка под ним наполнилась почти наполовину. Тщательно завернув кран, я заметил на дне деревянную голландскую куклу, размером с мою ладонь, и выудил ее из воды. Судя по всему, кукла попала в лужу недавно, потому что краска с нее не смылась. Я показал куклу миссис Тасуэлл:

– Наверное, малышка решила здесь поиграть и либо уронила куклу, либо забыла о ней и сбежала. Но куда подевалась она сама?

– Дайте куклу мне, мистер Десленд. Я отдам ее хозяйке, когда она отыщется.

– Ну, если она сюда и забредала, то сейчас ее здесь больше нет.

– Может быть, осмотрим сад, мистер Десленд?

– А зачем? Она больше не плачет. Наверняка куда-то убежала, услышав, что мы ее ищем.

– Да, вполне возможно, мистер Десленд. Но на всякий случай мне бы хотелось проверить в саду. Знаете, как бывает? Думаешь, что убегаешь от кого-то, а на самом деле бежишь прямо на него.

– Ну, со мной такого не случалось. Однако, если вам угодно, давайте потратим на это еще пять минут.

Мы обошли весь сад, но плач не возобновился. Мы так никого и не обнаружили, сколько я ни проверял садовые пристройки, угольный сарай и даже заросли лавров на осыпи. Все мое сочувствие бесследно исчезло, я испытывал только раздражение. Неведомая малышка пробралась в мой сад, открыла кран колонки, зря израсходовала воду, заставила нас устроить бесплодные поиски, а сама улизнула восвояси.

Я подошел к миссис Тасуэлл. Закат догорел, уже почти стемнело. Над душистым табаком порхали ночные бабочки, за цветочным бордюром, в кусте желтого остролиста стрекотали сверчки.

– Она сбежала, миссис Тасуэлл. Я обыскал весь сад, и, поверьте мне на слово, ее нигде нет.

– Ах, какая жалость, что мы ее так и не нашли, мистер Десленд. Она так горько плакала…

– Да, безусловно. С другой стороны, наши голоса привели ее в чувство, и она решила вернуться домой. Знаете что, дайте-ка мне ее куклу. Вдруг она за ней вернется?

– Ваша правда, мистер Десленд. Ой, погодите… Я что-то не нахожу куклы. Где же я ее оброни…

– Ничего страшного, кукла никуда не денется. Пожалуй, нам лучше вернуться в дом. Чай давно остыл, я заварю нам свежего.

– Нет, спасибо, мистер Десленд. Уже… – Она взглянула на часы. – О господи, уже так поздно. Мне пора, у меня еще много дел. С иностранными монетами всегда так сложно, правда? Ну и с лезвиями, конечно…

– Миссис Тасуэлл, у вас наверняка найдется десять минут, чтобы выпить чаю или чего-нибудь покрепче. Я не могу вас просто так отпустить. Очень мило с вашей стороны принести мне письма, а вдобавок все эти поиски…

– Нет, спасибо, мистер Десленд. Я сделала все, что от меня требовалось, а это очень важно. Помните, как говорил кто-то в одной давней радиопередаче? «Я ухожу. Я прихожу». Я запамятовала, как она называлась…

– Нет-нет, пешком я вас не отпущу…

– Что вы, мистер Десленд, это пустяки. Отсюда дорога нахоженная…

– Я вас подвезу, миссис Тасуэлл. Погодите, я только предупрежу миссис Десленд. Уверяю вас, мне не составит ни малейшего труда…

Не дожидаясь ее дурацких возражений, я выбежал из гостиной и поднялся в спальню.

– Карин, я сейчас подве…

Я замер на пороге. Карин лежала в кровати, с головой накрывшись одеялом, и явно меня не слышала.

– Любимая, не прячься. Послушай, я быстренько отвезу миссис Тасуэлл домой… – начал я и шутливо дернул краешек одеяла, и Карин в ужасе вскрикнула. – Карин, в чем дело? Хватит уже дурачиться. Вылезай оттуда.

Одним движением скинув с себя одеяло, она села на кровати, обхватила меня за шею и зарыдала:

– Ах, Алан, спаси меня! Спаси! Ты меня спасешь, я знаю…

– Эй, погоди! Не дури! Миссис Тасуэлл услышит. Она в гостиной.

– Алан, ты не понимаешь…

– Конечно не понимаю. Ты же мне не говоришь. Любимая, не надо истерик. Что случилось? У тебя кровотечение? Вызвать врача?

– Алан, не пускай ее сюда! Это все ради тебя. Ради тебя! Ты сказал, что я изменила тебе жизнь…

– Да, любимая. Успокойся. Все, все, полежи тихонечко.

Я уложил ее в постель и сел на край. Она схватила меня за руки и лежала, ни на миг не отводя глаз от моего лица, будто боялась смотреть по сторонам. Я не понимал, какого рода помощь от меня требуется.

– Еще недавно все было хорошо, – наконец сказал я. – И что теперь стряслось?

– Ты слышал, правда? – прошептала Карин. – Ты слышал?

– Детский плач? Да, мы обыскали весь сад, но так никого и не нашли. Малышка услышала наши голоса и сбежала. Не расстраивайся, любимая, не волнуйся понапрасну. Не знаю, почему она так горько плакала, жалко ее, конечно, но уверяю тебя, ничего худого с ней не случилось.

Она разжала руки, зарылась лицом в подушки и снова зарыдала. Раздосадованный собственной беспомощностью, я склонился над Карин:

– Любимая, я очень за тебя волнуюсь и не знаю, что делать. Я позвоню врачу. Тебе нужно принять успокоительное. Ты слишком расстроена.

Она снова села, утерла слезы и, стараясь говорить спокойно, ответила:

– Алан, я тебя умоляю, оставайся со мной. Здесь, со мной. Мне больше ничего не нужно, честное слово.

– Хорошо, – натянуто улыбнулся я. – Это легче легкого, все равно я хочу быть только с тобой. Но сначала я должен проводить миссис Тасуэлл. Я пообещал отвезти ее домой, но, так уж и быть, вызову ей такси. Нет, не огорчайся, любимая. Я быстро. Нельзя же оставлять ее одну? Я оставлю дверь открытой и вернусь через пять минут.

Я спустился в гостиную. Там никого не оказалось. Я выбежал в прихожую, распахнул парадную дверь, метнулся к воротам, но миссис Тасуэлл нигде не было. Вернувшись в дом, я заметил записку у телефона в прихожей:

«Уважаемый мистер Десленд, мне совсем нетрудно пройтись пешком. Погода стоит чудесная, хотя ночью обещают ветер ураганной силы. Я очень рада, что сделала все, ради чего приходила. Спасибо. Вера Тасуэлл».