Из-за отсутствия Карин во мне возник какой-то внутренний, на удивление неприятный надлом. Ни один из логических, резонных доводов – ни то, что мы с Карин разлучились лишь ненадолго, ни то, что ей всегда можно позвонить, а вдобавок за этот срок я успею сделать много нужного, полезного и даже приятного, как на работе, так и дома, – не мог развеять мое смятение. Время не поддавалось привычному измерению. Час не был часом; ночь не была ночью. Все обычные занятия – работа в саду, чтение, подготовка к деловым встречам – не доставляли мне ни малейшего удовольствия, и любые задачи, с которыми я всегда справлялся быстро и легко, превратились в обузу и тянулись бесконечно, как асфальтовая дорога под дождем. Я часто слышал, что некоторые, отойдя от дел, умирают от тоски и острого чувства собственной бесполезности, но лишь теперь осознал, каково это на самом деле. Без Карин я ощущал себя неприкаянным.

Среди писателей, композиторов и художников есть те, чьи работы, пусть даже не являя собой вершину совершенства, тем не менее обладают отчетливым и неповторимым стилем, а своеобычное мировоззрение автора способно в корне изменить чью-то жизнь. В таких случаях говорят, что автор «творит свой мир», но я полагаю, что подобный эффект вызван не столько стилем произведения, сколько выбором и расстановкой определенных акцентов. Некоторые аспекты реальности игнорируются или затушевываются, а другим придается чрезмерно важное значение, отличное от общепринятых взглядов. Шедевры величайших мастеров не производят на меня такого неизгладимого впечатления, возможно, потому, что их гений всеобъемлющ и мало что упускает из виду. Хотя меня глубоко затрагивает творчество и Шопена, и Чехова – бесспорных, признанных классиков, но самыми ошеломительными по воздействию я считаю таланты рангом пониже – Делиуса, Уолтера де ла Мара, Анри Руссо.

Карин обладала тем же качеством, только в большей мере – Делиусу до нее было далеко. Само ее присутствие накладывало характерный отпечаток на все и вся вокруг, поэтому неудивительно, что не мне одному ее остро недоставало.

– Странно как-то без миссис Десленд, – заметила Дейрдра в среду утром.

Разумеется, я, почти пять недель практически безотлучно пребывая в обществе Карин, страдал сильнее всех, но даже не предполагал, что стану испытывать абсурдное и совершенно непроизвольное ощущение непомерной утраты. Я чувствовал себя как персонаж рассказа Амброза Бирса – солдат-северянин под обломками рухнувшего дома: для него время теряет привычные рамки, и он за двадцать две минуты лишается рассудка и умирает.

Более того, я вспоминал то, о чем прежде не имел сознательного представления. К примеру, перед глазами стояла крохотная родинка на шее Карин, чуть ниже левого уха, хотя я не помнил, чтобы когда-нибудь обращал на нее внимание. Точно так же я не сознавал, что запомнил характерный поворот запястья Карин, когда она поднимает довольно тяжелый предмет – портативный радиоприемник или сковороду. В присутствии Карин все это проходило незамеченным, но теперь казалось неимоверно трогательным – так ученик в школе-интернате вспоминает привычные звуки и обстановку родного дома.

Воображаемый образ Карин, создавая поток эмоциональных импульсов, затмевал разум и лишал меня способности действовать и мыслить здраво и практично. Посреди ночи я внезапно решил, что с меня хватит – нужно немедленно сесть за руль и поехать в Бристоль. Я вскочил с постели и начал одеваться, потом сообразил, что это глупо, и ринулся к телефону позвонить. На лестничной площадке до меня дошло, что в два часа ночи – нет, я прекрасно знал, который час! – никуда звонить не стоит. Говорят, что безумцы рассуждают вполне логично, вот только выстраивают свои рассуждения на зыбкой почве абсурда. Если принять абсурдность за основу, то все остальное обретает смысл. Снедаемый тоской, я исходил из предположения, что время, в силу его неподвижности, не может быть измерено часами или ходом солнца.

Предполагалось, что Карин вернется в четверг, но в десять утра она позвонила в магазин и сказала, что останется еще на день. Она тепло и ласково просила меня не расстраиваться и несколько раз заверила, что скучает по мне даже больше, чем я скучаю по ней. На балу ей понравилось, вот только меня там очень не хватало, хотя Флик с Биллом сделали все возможное, чтобы ее развлечь. Все были с ней очень любезны и добры. Карин добавила, что она со всеми ладит, но жаждет вернуться в Булл-Бэнкс, а потом попросила, чтобы я вечером позвонил ей пораньше, потому что все приглашены на ужин к полковнику Кингсфорду.

В ходе разговора меня внезапно осенила мысль устроить праздник в честь возвращения Карин и в субботу утром пригласить к нам близких друзей. Карин понравилась моя задумка, и в тот же день я позвонил Фриде и Тони, Стэннардам, леди Элис и еще паре человек. Все с радостью приняли приглашение, а я внезапно вспомнил слова Флик: «Никто не сможет ее забыть».

Во всяком случае, решил я, минут двадцать, а то и три четверти часа уйдет на то, чтобы проверить количество спиртного в доме и составить список необходимых продуктов. Завтра Карин приедет и сразу же займется оливками, сырными палочками и прочим, хотя, зная ее, понятно, что этим закуски и заедки не ограничатся. А на это опять потребуются деньги. Ничего страшного. Зато Карин будет дома.

Ночь выдалась душной и безлунной, а слишком теплая постель навевала тревожные сны. Я дважды просыпался, но не из-за кошмаров, а из-за туманного предчувствия, словно бы ощущая приближение чего-то изменчивого и грозного. Я раз за разом погружался в сновидения, пока не оказался в сложном, путаном сне, где постоянно менялся сам, становясь то ребенком, то юношей, то возвращаясь к своему нынешнему возрасту. Ребенком я плескался в прибрежных волнах, как вдруг из моря выскакивала чудовищная рыба, хватала меня и тянула на глубину. Юношей я терзался приближением экзаменов и своей неспособностью заучить урок. Клоун на арене цирка надувал воздушный шар, который с треском лопался перед размалеванной клоунской физиономией, а я, сидя в первом ряду, испуганно закрывал глаза руками. Я занимался любовью с Карин, сознавая, что мой неудержимо приближающийся оргазм принесет ей смерть.

Очнувшись в полной темноте, я понял, что все это – лишь сон, и внезапно осознал, что полная луна, при свете которой мы с Карин предавались любви у раскрытого окна, сменилась новой. Я включил свет, взял с прикроватной тумбочки томик Мэлори и вдруг услышал тихий прерывистый звук где-то в доме, за пределами спальни. Прислушавшись, я различил плеск текущей воды.

Черт возьми! Хорошо, если просто кран течет. А вдруг где-то прорвало трубу или, не дай бог, цистерну на чердаке? Как бы я ни напрягал слух, по звуку было невозможно определить, насколько серьезна проблема. До меня доносилась то тихая капель, то слабое журчание, то – о ужас! – отдаленный рев бурного потока. Так или иначе, происходило что-то непонятное. Надо было вставать и разбираться, в чем дело.

Полусонный, я вышел на лестничную площадку, чувствуя себя совсем невыспавшимся. Тяжелые веки невольно смеживались, все вокруг раздражало, идти никуда не хотелось. Звук стал громче, но я по-прежнему не разбирал ни что это, ни откуда он доносится. Я доковылял до ванной, щелкнул выключателем, и от яркого электрического света в одном глазу резко закололо. В ванной комнате все было в порядке. Потирая глаз рукой, я вернулся на лестничную площадку и снова прислушался.

Стало ясно, что шум раздается сверху – быстрая капель, приглушенная то ли потолком, то ли дверью. Наверное, что-то случилось на чердаке. Я поплелся в дальний конец дома, к деревянной лесенке на чердак, где находилась цистерна. Чердачную дверь придерживала не защелка, а простая задвижка. Я неловко потянул ее, до крови оцарапав указательный палец об острый металлический угол, потом нащупал выключатель и нажал его. Свет не включился, – видно, перегорела лампочка. Из темноты чердака не доносилось ни звука.

Пока я стоял, вслушиваясь в тишину, шум раздался снизу, с первого этажа. Казалось, тугая струя хлещет из переполненной кухонной раковины на пол, уже залитый водой. Оставив чердачную дверь нараспашку и посасывая оцарапанный палец, я метнулся вниз по лестнице, к выключателю в прихожей. Как только вспыхнул свет, я сразу заметил большое темное пятно на ковре у кухонной двери, но, подойдя поближе, сообразил, что это просто тень, на которую прежде я не обращал внимания.

В кухне было абсолютно сухо, так же как и в туалете цокольного этажа, и в крохотной пристройке, где маменька разводила цветы. Каждая распахнутая дверь встречала меня полной тишиной, а потом откуда-то снова доносились журчание, плеск и капель.

Боль в глазу превратилась в невралгическую, в глазном яблоке резало и кололо в такт биению сердца. Я обессиленно опустился на стул и прижал ладонь к глазу. Немного погодя боль стихла, я пришел в себя и стал мыслить яснее. Поднявшись со стула, я опять прислушался, но в пустом доме царила полная тишина.

Я замер, размышляя. Да, действительно, чуть раньше слышался звук бегущей воды, самый что ни на есть настоящий. А теперь я его не слышал. Если это галлюцинация, то пугала не столько она, сколько то, что за этим крылось, а именно тот факт, что я, очевидно, больше не способен отличить вымысел от реальности. Стояла глубокая ночь, в доме я был один. У меня возникло какое-то психическое расстройство? Может быть, следует позвонить врачу? Но что ему сказать? И вообще, как в таких случаях поступают? Меня положат в больницу? И что тогда? Ни работы, ни денег. Вдобавок поползут слухи, что лишь усугубит проблему.

Журчание и плеск зазвучали снова – приглушенно, неразборчиво, ниоткуда и отовсюду. Я нервно разрыдался от страха. Многие сочли бы это признаком слабости и малодушия, но что еще делать человеку, который среди ночи очнулся от кошмарного сна и бродит по пустому дому в поисках неизвестно чего, мучимый невралгией и усиливающимся осознанием того, что он теряет рассудок. Я понял, что остается одно: позвонить в Бристоль, извиниться, как-то объяснить, в чем дело, и попросить совета и моральной поддержки. Я неуверенными шагами побрел в прихожую, к телефону, а в ушах стоял шум бегущей воды, будто я плыл куда-то по течению.

Донельзя расстроенный, я в очередной раз горько пожалел о том, что рядом нет Карин. Интересно, услышала бы она этот шум? Если бы кто-нибудь еще его услышал, то, значит, у звука имелось какое-то рациональное объяснение, несмотря на то что в доме было сухо, как на окрестных холмах. Но Карин здесь нет, напомнил я себе и истерически завопил:

– Ее здесь нет! Боже мой, ее здесь нет! О господи, ее здесь нет!

Внезапно страх исчез, и я сообразил, что могу совладать с собой. Непонятный припадок прекратился неожиданно, будто приступ астмы. Шум воды утих, и по какому-то наитию я осознал, что он больше не повторится, во всяком случае до следующего раза… Господи, только следующего раза мне не хватало. В голове прояснилось. В саду звучала звонкая трель королька. Рассветало. Обессиленный, но уверенный в утешительной реальности происходящего, я вернулся в спальню и проспал до четверти девятого.

Утром я накинул халат и спустился на кухню заварить чаю в любимом керамическом чайнике, как вдруг лязгнула крышка почтового ящика. В Булл-Бэнкс письма доставляли редко, потому что вся моя корреспонденция, за исключением счетов за коммунальные услуги и квитанций муниципальных налогов, приходила на адрес магазина. Я вышел в прихожую и увидел в почтовом ящике конверт, надписанный почерком маменьки. Очень странно, подумал я, почему она пишет? Ведь проще позвонить. Может быть, ей захотелось предать бумаге восторженные слова о Карин и воздать ей особую хвалу? Я унес письмо на кухню, налил себе чаю и распечатал конверт.

Четверг, 27 июня

Мой милый Алан!

Ты наверняка озадачен моим письмом, поэтому скажу сразу: в нем нет дурных вестей, только хорошие. Надеюсь, ты с этим согласишься.

Но прежде всего позволь признаться, что Карин мне очень понравилась. Она нам всем понравилась. Билл расхваливает ее на все лады, так что Флик даже взревновала. Мы очень за тебя рады. Конечно же, я знала, что Карин очаровательна, потому что две недели назад Флик, вернувшись из Булл-Бэнкса, только об этом и говорила, но, как любил выражаться твой отец, «мне и в половину не сказано». Если честно, я очень волновалась – хорошо ли тебя кормят, заботятся ли о тебе должным образом, – но теперь поняла, что все мои страхи были напрасны. Хотя Карин приехала только во вторник, мы уже успели отведать ее угощения. Она просила передать, что на этот раз не переложила яиц в шоколадный мусс и он вышел прекрасно. Она надеется, что ты поймешь, о чем речь. Знаешь, если все ее кулинарные неудачи подобного рода, то, боюсь, ты быстро раздобреешь на ее хлебах.

А теперь я должна сообщить тебе радостное известие. Хочется верить, что оно тебя приятно удивит. Так вот, я выхожу замуж за Джеральда Кингсфорда. Когда вы с ним познакомитесь – надеюсь, что в ближайшем будущем, – я уверена, что сразу же найдете общий язык. Алан, он прекрасный, всеми уважаемый человек.

Нет-нет, как ты знаешь, история не повторяется. Я никогда не забуду своего покойного мужа, твоего дорогого отца, и то счастливое время, когда мы вчетвером жили в Булл-Бэнксе. Что ж, то дело прошлое, а это – настоящее. Я знаю, ты все поймешь.

Мы с Джеральдом познакомились чуть меньше месяца назад и очень друг другу понравились. Разумеется, я очень довольна тем, как все обернулось. По-моему, сейчас мои чувства очень похожи на твои, милый, – я выхожу замуж, потому что это правильно и для меня сейчас это важнее всего на свете, поэтому все остальное подождет и в конце концов само собой уладится. Ну да хватит о высоких материях. Позволь мне перейти к более приземленным вещам и рассказать тебе о Джеральде и наших дальнейших планах.

Джеральд, шестидесятидвухлетний подполковник в отставке, служил в Йоркширском пехотном полку. От первого брака у него двое взрослых сыновей; старший живет в Канаде. Его жена умерла шесть лет назад. Джеральд вышел в отставку и решил заняться сельским хозяйством. Он старый друг семьи Билла, так мы с ним и познакомились. Он человек состоятельный, хорошо разбирается в фермерском деле, и все в округе его ценят. Недавно он приобрел ферму побольше и собирается туда переезжать. Там много чего надо обустроить, а нынешнюю ферму нужно продать, так что нам предстоит много дел, и свадьбу мы сыграем недель через шесть, потому что он хочет перевезти меня в новый дом. Подумать только, я стану женой фермера, буду ходить в резиновых сапогах и кормить кур во дворе. Между прочим, дом совершенно очаровательный, построен лет двести назад – Джеральд возил меня на него посмотреть.

В общем, не буду утомлять тебя подробностями, но очень надеюсь, что вскоре ты сможешь нас навестить и познакомиться с Джеральдом. Когда ты свыкнешься с этой мыслью, мне очень хотелось бы, чтобы ты за нас порадовался. Ты всегда был и будешь моим сыном, хотя сейчас у нас с тобой появились Карин и Джеральд. Ну, ты понимаешь, что я имею в виду.

Завтра, в пятницу, Джеральд устраивает вечеринку для близких друзей, и на ней мы объявим о нашей помолвке. Все будет очень чинно и по-военному скромно. Мы уговорили Карин остаться еще на день, так что прошу тебя, не сердись. А в субботу утром она к тебе вернется. Я спросила у нее, что тебе передать, а она сказала, что ждет не дождется поскорее вернуться в Рим или что-то в этом роде, я запамятовала. Они с Флик сейчас ушли, а я тороплюсь, чтобы не пропустить почтальона и отправить письмо. Ах, я такая глупышка! Ничего страшного, надеюсь, ты и так все понял.

Пожелай мне счастья, родной.

Твоя любящая маменька

Я трижды перечитал письмо, обдумав его со всех сторон. Если бы я не был на пять фатомов погружен в Карин с тех пор, как маменька уехала в Бристоль, то жемчуг в моих глазницах не мерцал бы, и я обо всем догадался бы раньше. Чем больше я размышлял, тем в лучшем свете представлялось мне положение дел. Разумеется, известие меня потрясло, что вполне естественно для сына, если мать выходит замуж второй раз, однако же случившееся было в некотором роде божественным провидением. Судя по всему, маменька была счастлива, вопрос о том, где она будет жить (и на какие средства), отпадал сам собой, равно как и вопрос о том, кто будет хозяйкой Булл-Бэнкса. Вполне очевидно, что подполковник – прекрасный человек и станет отличным мужем. Для предстоящего брака не было никаких препятствий, поэтому мне следовало немедленно позвонить маменьке и сердечно поздравить ее.

Только я хотел набрать номер, как в дверь постучали и на кухню заглянул Джек Кейн.

– Доброе утро, Джек! – поздоровался я. – Вы сегодня спозаранку. Заходите!

– Нет, мистер Алан, я входить не стану, а то сапожищами наслежу, и Глэдис Спенсер потом будет жаловаться, что я все кругом затоптал, а ей полы мыть. Вы все еще в одиночку кукуете?

– Да, до завтра, но я не ропщу.

– Вот и славно. Вы во двор выходили, мистер Алан?

– Нет еще, а что?

– Да там бак для дождевой воды проржавел насквозь, вода вся и вытекла. В баке пусто, а в боку дырка с мою голову, зазубренная такая. И во дворе чисто болото.

– Черт, вот так незадача!

– А вы не слыхали, что ли? Вода ж шумела, наверное. Ну да у вас сон вроде крепкий, здоровый.

– Да, кажется, что-то слышал… Но…

– Ну, оно и не важно. Все равно ничего не поделаешь. У вас метлы не найдется? Я б воду со двора вымел. А потом еще в Чаще траву надо выкосить. Или вы что-то еще хотели?

– Нет, больше ничего, Джек. Спасибо, что предупредили. Ничего, с этим мы справимся. Вот вам метла. Хотите чаю?

– Нет, спасибо, мистер Алан. Что ж, вас дела ждут, и меня тоже. А чаю я потом выпью, когда Глэдис придет.

Вот, оказывается, в чем дело. Слава богу, никаких галлюцинаций у меня не было. Одно только странно: мне помнилось, что шум продолжался чуть ли не всю ночь. Сколько времени нужно на то, чтобы вода вылилась из бака? Если в проржавевшей стенке образовалась трещина и бак проломился не сразу, то вполне возможно, что процесс был долгим: сначала капли, потом струйки, а уж затем потоп. Но почему же шум воды гулко и прерывисто разносился по всему дому? Отчего он иногда умолкал, а потом снова возобновлялся? Впрочем, это тоже объяснимо: кошмарные сны, невралгия, чудеса субъективного восприятия…

Короче, раздумывать об этом незачем да и некогда. Надо позвонить маменьке. Вдобавок провизией для праздника придется озаботиться мне самому. Так, маслины, сырные палочки, соленые орешки… что еще?

Я решил не спешить с покупкой нового бака для воды. Старый служил нам долгое время, еще с тридцатых годов, и даже тогда стоил несколько фунтов. Теперь же мне, современному домовладельцу, придется выложить кругленькую сумму на приобретение цистерны гораздо меньших размеров. Нет, надо все хорошенько обдумать. Сейчас наша первоочередная задача – скопить наличные средства и выплатить банковскую ссуду. Всякие там баки для дождевой воды подождут, а тем временем Карин (живой и весьма ценный актив, если верить Флик) вместе со мной заведет полезные знакомства и очарует клиентов, что поможет нам сколотить состояние. Я весьма скептически относился к такому плану и находил его вульгарным. На Карин я женился не ради прибыли и не собирался эксплуатировать красоту своей супруги. Разумеется, если мы оба станем предпринимателями – а теперь я в этом нисколько не сомневался, – то дело примет иной оборот. Как бы там ни было, завтра Карин возвращается! Так что больше не будет никаких потопов, страхов и ночных блужданий!

Однако же меня по-прежнему тревожило наше финансовое положение. К стыду своему, я забыл отличное правило: не следует смешивать предпринимательский капитал и личные средства. В Копенгагене, Лондоне и во Флориде я изрядно потратился. Сейчас свободных средств у меня почти не осталось, а, как известно, без денег денег не заработаешь. Разумеется, если продать несколько по-настоящему ценных вещиц – так сказать, разморозить активы, – то ситуация изменится к лучшему. Может, все-таки расстаться с мейсенской табакеркой, расписанной лиловым орнаментом? Или даже выставить ее на аукцион «Сотбис», что наверняка принесет бо́льшую прибыль?

В подобных размышлениях я провел всю пятницу. Мы с Дейрдрой обслуживали покупателей, а миссис Тасуэлл трудолюбиво печатала на машинке. На листе бумаги я нарисовал табличку, похожую на школьное расписание уроков, где карандашом помечал часы, оставшиеся до приезда Карин. К закрытию магазина оказались зачеркнутыми лишь семь из двадцати четырех квадратиков, поэтому табличку я разорвал. Поужинав у Тони, я поднялся в спальню в десять вечера, полчаса почитал Мэлори и уснул крепким сном.

Утром я сел завтракать, и тут позвонила Карин. Выяснилось, что она опоздала на поезд, потому что празднование помолвки затянулось за полночь. Следующий поезд приходил в Ньюбери в двадцать пять минут первого.

– Любимая, но я же не смогу тебя встретить! – ахнул я.

– Даже по пути из магазина?

– Гости начнут приходить около полудня, так что из магазина я уйду в полдвенадцатого.

– Ja, gut. Я возьму такси, буду дома без четверти час. А теперь с тобой рвется поговорить твоя geliebte Mutter[112] с сияющим брильянтом на пальце, так что скорее зажмуривай глаза.

– Алан? Доброе утро, милый! Нам очень жалко расставаться с Карин, но ты, как я понимаю, будешь рад ее возвращению. Слушай, пока я не забыла, размести извещение о нашей с Джеральдом помолвке в «Вестнике Ньюбери», так, чтобы его опубликовали в четверг. Я тут кое-что сочинила, давай я тебе прочту, а ты мне скажешь, не нужно ли чего добавить или подправить…

К четверти первого пополудни все приглашенные собрались в гостиной.

Надеясь, что мы посидим в саду, в пятницу я попросил Джека подстричь газон, а утром сам подправил бордюры у клумб и срезал сухие головки гвоздик и годеций. К сожалению, погода испортилась: похолодало и небо затянуло тучами, хотя дождя пока не было.

Барбара Стэннард выглядела очень по-летнему: облако золотых волос, легкая блузка, оставлявшая обнаженными загорелые руки, и нитка белых бус. Даже леди Элис (щеголявшая изящной тросточкой с набалдашником слоновой кости, как у королевы-матери) в угоду середине лета пришла в цветистом шелковом наряде с короткими рукавами и в туфлях с открытым носком. Я разливал по бокалам херес, смешивал водку с лаймовым соком и газированной водой из сифона, а Тони (в цивильной одежде и при галстуке выпускника Лансинг-колледжа) разносил напитки гостям.

– А куда подевалась прелестная Карин? – едва усевшись, осведомилась миссис Стэннард. – Неужели ее нет?

– Вот-вот приедет. Она должна была утром вернуться из Бристоля, но пропустила ранний поезд, поэтому ей придется взять такси на вокзале.

– Ох, надеюсь, поезд не задержится, – сказала Барбара. – Я так хотела с ней снова повидаться. А прости за нескромный вопрос, Алан, зачем она ездила в Бристоль?

– Пообщаться с моей матушкой. Они все гостят у Флоренс с Биллом. Матушка очень хотела, чтобы Карин приехала, и, судя по всему, они отлично провели время, – ответил я, не скрывая своего удовлетворения: что бы там ни думали мои гости об отношениях маменьки и Карин, известие о том, что они провели вместе три или четыре дня в Бристоле, наверняка положит конец местным пересудам.

– А ваша матушка надолго поселилась в Бристоле? – спросила миссис Стэннард. – Простите мое назойливое любопытство, но нам всем интересно, как тут все устроится.

Я уже обсудил с маменькой, как отвечать на подобные вопросы, и мы договорились не предвосхищать извещение в «Вестнике Ньюбери», однако же если новости о помолвке каким-то образом и просочились бы из Бристоля, то следовало без обиняков подтвердить, что это действительно так. Секретом я поделился только с Тони и Фридой.

– Все устроилось прекрасно, миссис Стэннард, и вскоре об этом будет объявлено изумленному миру. Оставайтесь на волне «Радио Десленд» и ждите новых сообщений. Нет, правда, все в полном порядке, и я счастлив доложить, что матушка обожает Карин.

– А иначе и быть не могло! – заявила леди Элис, умело направляя беседу в нужное русло. – Карин просто очаровательна! – (Отовсюду послышались согласные восклицания.) – И большая умница. Подумать только, иностранка, никаких знакомых и так быстро нашла с нами общий язык. Кстати, она великолепно говорит по-английски. А пока она не приехала, расскажите нам о ней побольше, мистер Десленд. Мне очень хочется узнать, как вы познакомились. И как вам удалось покорить ее сердце?

– Да, правда, как вы познакомились, Алан? – спросила Барбара.

– Что ж… – Я пересек гостиную, оперся на каминную полку и пригубил джин с тоником. – Мы познакомились в Копенгагене.

– Ну, это мы знаем.

– Однажды я увидел ее в Королевском саду – так называется центральный городской парк. Она сидела под огромной липой и играла с малышкой.

– С малышкой?

– Да, с дочуркой подруги. Я долго на них смотрел, а потом, когда они собрались уходить, подумал, что если упущу этот шанс, то никогда с ней не познакомлюсь. В общем, я подошел к ней и начал: «Позвольте мне вам кое-что сказать…» Она, конечно, очень удивилась, но все-таки спросила, что именно, и я ответил: «Вы самая красивая девушка на свете. Разрешите пригласить вас на ужин?»

– Не может быть!

– Честное слово. Потом я проводил ее домой, а вечером мы отужинали в ресторане «Золотой фазан», где какой-то датчанин подарил ей гвоздику – он был слегка навеселе и, судя по всему, поражен красотой Карин.

– Погодите-ка, значит…

– А на следующий день мы поехали в Кронбергский замок в Хельсингере, любовались с крепостных стен проливом Каттегат, и я сделал ей предложение, а она согласилась.

– Боже мой! – воскликнула миссис Стэннард. – Это так романтично! Наверное, для нее это было полной неожиданностью. А что еще она сказала?

– О, много чего. Но все ее слова замкнуты в моем сердце, а ключ она носит с собой.

Все рассмеялись, а Барбара вздохнула:

– Какая чудесная история! А как отреагировали ее родные на предложение человека, с которым она была знакома всего один день?

– О блицкриге Десленда они узнали гораздо позже. Видите ли…

Тут щелкнул замок входной двери, и в гостиную вошла Карин с чемоданом в руках. На ней было розовое платье – то самое, в котором она ездила со мной в Кронборг, – синие босоножки из копенгагенского универмага «Иллум» и никаких украшений, кроме обручального кольца и старинного кольца с жемчугом. У меня замерло сердце. Я смотрел на нее, и девяносто одиноких часов прахом осыпались к моим ногам. На миг мне почудилось, что в гостиной никого нет, кроме нас с ней, и я удивился, почему она не глядит на меня. Мистер Стэннард и остальные мужчины почтительно встали, а Карин, опустив чемодан на пол, засмеялась и замахала руками: мол, сидите-сидите.

– Ой, ну что вы! Мне прямо неловко. Я так рада всех видеть! Ах, Алан, как хорошо дома! – Она быстро прошла по гостиной, обвила мне шею руками и жарко поцеловала. – Ммм! Чудесно! – И повернулась к гостям. – Простите, что опоздала. Надеюсь, Алан за вами поухаживал? – (Вежливое бормотание.) – Минуточку, я сейчас…

– Не торопитесь, милая, – сказала миссис Стэннард. – Мы всем довольны.

– Тогда минут десять, не больше, – улыбнулась Карин, подхватила чемодан и вышла из гостиной, оставив дверь приоткрытой.

– Невозможно даже представить, что эта красавица все утро тряслась в вагоне поезда, правда? – заявила леди Элис тоном, предполагавшим всеобщее согласие, которое и было немедленно дано.

– Не угодно ли вам хересу? – осведомился я.

– Самую малость, мистер Десленд, самую малость, благодарю вас.

Я налил ей вина и вернул графин на место, но тут меня окликнула Карин – судя по голосу, из кухни:

– Алан, будь так добр, помоги мне, пожалуйста!

– Извините, я мигом, – сказал я гостям и вышел в прихожую. – Где ты, любимая?

– Здесь.

Я вошел на кухню. Карин сидела на столе и, лучась улыбкой, болтала ногами.

– Алан! Ах, Алан!

Я четко отсалютовал, поднеся два пальца к виску – этот жест обычно называют «егерским приветствием».

– Что вам угодно, мадам?

Она протянула ко мне руки, и я, забыв обо всем, бросился к ней в объятья, прижал к себе и начал целовать веки и губы. Она страстно ответила на поцелуи и, запрокинув голову, тихонько постанывала от наслаждения и раскачивалась взад-вперед так, что ткань ее платья под моими ладонями скользила по телу. Потом она чуть сдвинулась вперед и обхватила меня ногами.

Внезапно я сообразил, что под платьем она совершенно нагая. Карин хихикнула, довольная моим открытием, и подтянула мои ладони к нужным местам, чтобы у меня не осталось ни малейших сомнений.

В тот миг я забыл о гостях в сорока шагах от нас, точнее, думал о них не больше, чем о птицах в саду. Меня совершенно не волновало, видно ли нас в дверной проем. Я не отдавал себе отчета ни в том, где я нахожусь, ни в том, что происходит вокруг. Время прекратило свой бег. Рука Карин скользнула к моему паху, стол качнулся, его ножки скрипнули по плиткам пола, но я не обращал на это внимания.

Карин прижала губы мне к уху и, целуя, зашептала:

– Ах! Ну же, любимый, скорее! Ш-ш-ш, тише! Ах, любовь моя! Я так по тебе скучала, и днем и ночью! Ш-ш-ш, тихонько, милый…

Из гостиной кто-то – кажется, Тони – окликнул меня:

– Алан? Все в порядке? Вам помочь?

Карин, не теряя самообладания, тут же ответила:

– Нет-нет, спасибо, все хорошо. Мы сейчас…

Она крепче прижала меня к себе, приложила ладони к моим щекам и еще раз впилась в губы пылким поцелуем – чтобы я не вскрикнул. На меня, как прибой на скалы, обрушилось головокружительное наслаждение. Я будто бы растворился, ничего не видя и не слыша. Могучая волна изливалась не из меня, а сквозь меня, пропитывая жаром и утягивая на глубину, будто длинные пряди водорослей. У меня мелькнула мысль, что еще чуть-чуть – и я упаду в обморок.

Карин нежно приподняла меня за плечи, поддерживая и успокаивая. Я, совершенно обомлевший, глядел на нее.

Она тихонько рассмеялась и нетерпеливо шевельнула пальцами:

– Не забудь привести в порядок одежду, милый. Ах, Алан, как я тебя люблю!

Соскочив со стола, она застегнула пуговицы на платье и разгладила розовую ткань, потом с улыбкой поднесла палец к губам, взяла из холодильника две бутылки тоника и пустое ведерко для льда и вышла в гостиную.

– Надо же, – как ни в чем не бывало заявила она, – дверца холодильника заедает в самый неподходящий момент. Давно надо было вызвать мастера. Хорошо, что Алан знает, как с ней обращаться. Между прочим, он так ловко орудует отверткой, что ему пора переквалифицироваться во взломщика сейфов.

– Ничего страшного, милочка, – с материнской теплотой успокоила ее леди Элис. – Садитесь со мной рядышком, расскажите мне про Бристоль. Говорят, вы там чудесно провели время. Вы же там прежде не бывали? Как вам Клифтонский подвесной мост? Знаете, я его впервые увидела сразу после Первой мировой. Мне было лет десять…

Стэннарды уезжали последними из гостей. На подъездной дорожке я повернулся к Карин:

– Любимая, что за бес в тебя вселился?

– Ну как же, милый, ты сам и, гм, вселился.

– Ох, даже не знаю, отшлепать тебя, увенчать розами или отправить в сумасшедший дом! Это же чистое безумие! А если бы кто-нибудь вошел?

– Но ведь никто же не вошел? Или вошел? Нет-нет, не волнуйся, любимый, они никак не могли войти, потому что в тот миг перестали существовать, понимаешь?

– Послушай…

– А, знаю! Они застыли во времени, как гости в фильме «Вечерние посетители»… Ты его видел? А мы с тобой были вне времени, поэтому…

– Карин, выслушай меня, пожалуйста. Я все-таки хочу сохранить свое достоинство и репутацию в местном обществе…

Она расхохоталась:

– Ну, твое достоинство нисколько не пострадало! Милый Алан, я просто не могла удержаться! Ты был так восхитителен…

– Да уж, не могла удержаться… – Я провел рукой по льняной ткани платья. – Ты все подстроила. Нарочно, я знаю.

– Ммм, как приятно! – Она внезапно повернулась и с вызовом взглянула на меня, надменно и укоризненно, будто королева на подданного, осмелившегося ей дерзить. – А хотя бы и подстроила! Что хочу, то и делаю. Я ведь твоя жена, твоя возлюбленная? Мне не терпелось побыть с тобой. Подумаешь, посторонние! Ну и что? Какое они имеют значение? Ради тебя я готова на все, абсолютно на все! Я весь мир за тебя отдам… А может, и отдала, откуда ты знаешь? По-твоему, это неправильно? – И вдруг, сменив гнев на милость, лукаво спросила: – А что, я одна виновата? А как же ты? Как же ты, Алан? Ну, признавайся! – Она топнула ногой, а потом схватила меня за руки и закружилась, игриво, как девчушка, напевая: – Тебе понравилось? Скажи, понравилось? Понравилось тебе или нет?

Мне пришлось признать свое полное поражение. Очевидно, бок о бок существовали два мира – обычный мир и мир Карин, но бесполезно было выяснять, кто здесь король, а кто здесь самозванец…

Мы вошли в дом.

– Алан, а теперь ты поедешь в магазин? – спросила она.

– Да, конечно. Сегодня суббота…

– Тогда я поеду с тобой. Оставь в покое бокалы и все остальное. Später genügt[113]. – Из чемодана, так и стоявшего в прихожей, Карин достала обувную картонку, перевязанную бечевкой. – Вот, подержи. Только пока не открывай. Я сейчас переоденусь.

В магазине миссис Тасуэлл и Дейрдра обслуживали покупателей. Карин тепло с ними поздоровалась и, пройдя ко мне в кабинет, торжественно водрузила картонку на стол:

– Вот что я купила на торгах в Фарингдоне. Может быть, я и сглупила, но очень надеюсь, что нет. Сам посмотри.

– Керамика?

– Фарфор.

Я перерезал бечевку, снял крышку, вытащил два слоя папиросной бумаги и с сомнением посмотрел на невзрачную фарфоровую фигурку, заботливо уложенную на слой ваты. А потом, как пишут в романах, у меня отвисла челюсть и перехватило дух.

– Карин, что это? Ты знаешь, что это? Ты проверяла? Ты с кем-то советовалась?

– Нет, милый, я ее никому не показывала. Понимаешь, мне как-то сразу подумалось, что она стоит гораздо больше двадцати фунтов и что, возможно, это «Челси». Она лежала в старой кастрюле, вся такая замызганная, поэтому я просто накрыла ее крышкой и решила купить, только никому ничего говорить не стала. Ах, милый, скажи, я не растранжирила двадцать фунтов понапрасну? В конце концов, это неповрежденная статуэтка и, если я не ошибаюсь, английский фарфор восемнадцатого века…

– Да-да, это именно так. Но… господи, боюсь, как бы это не было… скорее всего, это подделка.

– Но зачем прятать подделку в старую кастрюлю и продавать за бесценок?

– Ох… Все равно вряд ли она настоящая… Нет, я даже не знаю, что и думать… Не может быть…

Карин встала рядом с моим креслом и легонько коснулась мягкой глазури:

– Почему? И вообще, что это такое?

Я помедлил, словно страшась бича и молота вездесущих эриний, а потом еле слышно произнес:

– «Девушка на качелях».

– Девушка на качелях? Алан, я ничего не понимаю. Объясни, пожалуйста. Только сначала возьми ее и хорошенько рассмотри.

Я вытащил статуэтку и поставил на стол. Фигурка высотой в шесть дюймов изображала девушку в платье с глубоким декольте и пышными юбками, сидящую на качелях. С загадочной, дразнящей полуулыбкой она чуть наклоняется в сторону, ухватившись за веревки, прикрепленные к фарфоровым древесным стволам весьма странного вида, покрытым крупными зазубренными листьями величиной с ее голову. В верхушках стволов проделаны отверстия, своего рода горлышки, явно предназначенные для того, чтобы туда вставляли живые цветы. В основании статуэтки виднелись странные полукруглые отпечатки, будто перед обжигом кто-то ногтем придавил сырую фарфоровую массу. Глазурь была прозрачной и очень равномерной. Но больше всего меня поразило то, что статуэтка была расписана: светло-желтые волосы, голубой лиф платья, розовые цветы на юбках и орнамент из крошечных розовых трилистников, а банты на туфельках такие же зеленые, как листва на стволах.

Я молчал, пытаясь собраться с мыслями.

– Алан, умоляю, не томи, – сказала Карин. – Объясни мне, что это за девушка на качелях?

– Видишь ли… – медленно начал я, неуверенно подыскивая слова. – Представь на минуточку, что эта статуэтка… Короче, представь, что ее нет. «Девушка на качелях», как ее принято называть, – одна из фарфоровых безделушек, сделанных в Лондоне примерно в начале пятидесятых годов восемнадцатого века. Таких фигурок всего две, хотя общее число вещиц работы того же мастера составляет около восьмидесяти. Одна находится в Музее Виктории и Альберта, а вторая – в Бостонском музее изящных искусств. Дело в том, что их происхождение – настоящая загадка. Прежде считалось, что их сделали в Челси, на фарфоровой мануфактуре Николаса Спримонта, но в тридцатые годы двадцатого века было доказано, что это не так, потому что в фарфоровой массе слишком высокое содержание окиси свинца. Клейма производителя на ней нет, но по многим признакам понятно, что эта и ряд других статуэток сделаны одним и тем же мастером. А поскольку она обладает характерными чертами, свойственными лондонским гончарам, но произведена не в Челси и не в Боу, то, скорее всего, в Лондоне существовала еще одна фарфоровая мануфактура. Только никому не известно, где именно она располагалась, кто ее основал и кто на ней работал.

– То есть вообще ничего не известно?

– Нет, кое-какие соображения имеются. Предполагают, что примерно в тысяча семьсот сорок девятом или пятидесятом году некоторые мастера мануфактуры Спримонта в Челси решили отделиться и основали свое собственное производство где-то по соседству, скорее всего в том же Челси. Известно, что в тысяча семьсот пятьдесят четвертом они обанкротились, потому что Спримонт купил остатки их продукции и продал как свои. Судя по всему, он приобрел также формы для отливки и исходные модели, но больше их не использовал. Вот вкратце все, что я помню. В справочниках наверняка найдется больше информации.

– Значит, третья статуэтка девушки на качелях – это важная находка?

– Еще какая! Вдобавок фигурки в Бостонском музее и в Музее Виктории и Альберта просто белые, нерасписанные. Кстати, цветной росписью покрыто меньше трети фигурок, произведенных на загадочной мануфактуре. Более того, цвета, использованные для росписи этой статуэтки, не характерны ни для «Челси», ни для остальных работ того же мастера, хотя это тоже надо проверить.

– Как ты думаешь, она очень ценная?

– Если это не подделка… Знаешь, я с тобой согласен, вряд ли это подделка. В таком случае ее ценность очень велика – и как отдельной вещи, и в историческом плане.

– Но почему? Ведь неосведомленным людям все это безразлично. Даже мне. Я просто подумала, что это, скорее всего, фарфор восемнадцатого века и в таком случае на нее не жалко потратить двадцать фунтов.

– Да, разумеется. Неосведомленный человек вряд ли ею заинтересуется. Но если окажется, что она подлинная, то это известие взбудоражит и Общество английской керамики, и Музей Виктории и Альберта, и Моргана Стайнберга, и еще человек сто по обе стороны Атлантического океана.

Карин помолчала, осмысливая услышанное, а потом спросила:

– Алан, а знаешь, какое желание я загадала в прошлый понедельник, в глазе Белой Лошади?

– Нет, конечно.

– Я загадала отыскать и купить что-нибудь очень ценное.

Мы изумленно уставились друг на друга.

– Знаешь, давай не будем обольщаться прежде времени, – наконец сказал я. – Сегодня мы заберем ее домой, а в понедельник я свяжусь с Джоном Маллетом, специалистом по раннеанглийскому фарфору в Музее Виктории и Альберта.

Обеими руками я бережно поднял статуэтку, повернул набок, чтобы уложить в картонку, но, заметив какие-то оттиски на основании, поднес ее к свету и разобрал корявую надпись: «ДЖОН ФРАЙ».

– О господи, это какое-то колдовство! – воскликнул я.

– Что? Неужели она все-таки не настоящая?

– Я больше не знаю, что настоящее, а что нет. В начале пятидесятых годов восемнадцатого века некий Джон Фрай жил близ мануфактуры «Боу». Увы, нет никаких доказательств, что он имел отношение к фарфоровому производству, но принято считать, что он был родственником Томаса Фрая, основателя и владельца мануфактуры «Боу».

– «Боу», не «Челси»?

– Да, именно «Боу». Значит, если статуэтка настоящая, то неизвестная фабрика находилась вовсе не в Челси, а в Боу. Все указывает на Боу. Любимая, я совсем запутался, голова идет кругом. Нет, я больше ничего не понимаю…

– Давай-ка я заварю тебе чаю, как принято в таких случаях у вас, англичан.