От Ньюбери до Фарингдона миль тридцать по прямой, но, чтобы доставить Карин удовольствие, я вел машину медленно, кружной дорогой, по долине Лэмбурна к Грейт-Шеффорду и, перевалив через холмы Уайт-Хорс, к Уонтаджу. Карин была превосходной спутницей в поездке и восторгалась всем, что видела: кирпичными домиками под соломенными крышами, шиповником и бузиной в живых изгородях, промельками речушки под ивами.

– Здесь ловят рыбу? В такой маленькой речке?

– Речка маленькая, да удаленькая. Она течет в меловой породе, поэтому рыбу здесь удят только на искусственную мушку, и в воду забредать не надо. Одно из лучших мест для рыбной ловли на юге графства. Если повезет, можно поймать форель весом в полфунта. Прекрасная порция для одного человека.

– Вот когда я займусь лепкой керамики, то сделаю статуэтку мистера Десленда с великолепной удочкой и сачком. Ну и с рыбой, конечно. Ritterlich befreit’ ich dann die Prinzessin Fisch…

– Und ihr Kuss war Himmelsbrot, glühend wie der Wein[107]. Это про тебя, любимая!

У Риджуэйской дороги я остановил машину. Мы прошлись по возвышенности, и я показал Карин гряду Кумбских холмов на противоположной стороне долины, в пятнадцати милях к югу.

– Вон там мы были в прошлую среду.

– Это холмы Уайт-Хорс? А почему они так называются?

– Погоди, через часок сама увидишь.

В Уонтадже мы зашли перекусить в паб «Медведь». Карин, будто шестилетнего ребенка, распирало любопытство, и она засыпала меня вопросами:

– Ой, а почему «Медведь»? И что такое корявый посох? Кто такой граф Уорик? Это статуя короля Альфреда, да? А правда, что он сражался с датчанами?

Мы отправились на запад по долине Уайт-Хорс, и я снова остановил машину, чтобы показать Карин Звучащий камень. Мне никогда не удавалось извлечь из него какие-либо звуки, но Карин сразу же сообразила, что и как делать, и несколько раз дунула в отверстие, послушно издавшее низкий, глубокий гул. Зарумянившись от удовольствия, она приняла поздравления от меня и от местной смотрительницы.

– Если сейчас из-за холмов сюда сбегутся воины, я поведу их в бой на колеснице с клинками в колесах, – заявила она.

В местном магазине мы запаслись батончиками «Марс» и съели их по дороге к Уффингтонскому городищу. Вокруг никого не было, поэтому мы решили не обращать внимания на знак, запрещающий ходить по Лошади.

– Не понимаю, зачем он здесь, – сказал я. – Я коренной уроженец Беркшира, и в моем детстве здесь никаких запретительных знаков не было.

– Я стану в глаз и загадаю желание, как ты мне рассказывал.

Карин собралась было шагнуть вперед, но внезапно остановилась:

– А от этого ничего плохого не случится?

– Как это?

– Ну, я вроде как вторгаюсь в ее владения…

Она достала из сумочки монету и ребром вдавила ее в грунт:

– Versöhnung![108] Как это сказать?

– Умилостивление.

Карин шагнула на меловой глаз и молча замерла, глядя на Драгон-Хилл и восьмиугольную башню уффингтонской церкви.

– Это старинная церковь, да? – И, не дожидаясь ответа, продолжила: – Помнишь, ты рассказывал мне стишок про Белую Лошадь? Про то, что ее надо искупать?

– Белую Лошадь надо отмыть, сквайр обещал всех наградить…

Она выслушала стишок до конца, а потом неожиданно бросилась ко мне с объятиями, едва не сбив с ног.

– Я загадала, чтобы…

– Нет-нет, не говори. Если хочешь, чтобы загаданное сбылось, то никому об этом не рассказывай, даже мне.

Она обиженно надула губы:

– Ну и ладно. Все равно я загадала желание. И если Лошадь не подведет – а я точно знаю, что она не подведет, – то ты, любимый, очень удивишься! Ну, кто последний добежит до машины, тот и кукушонок!

И Карин бегом сорвалась с места.

– Слишком жарко и слишком далеко! – крикнул я вслед. – Сдаюсь. Ты победила.

Она остановилась, и мы, держась за руки, пошли вдоль земляной насыпи городища.

Торги проходили в имении, расположенном к югу от Фарингдона. Величественный особняк в стиле королевы Анны, со стенами красного кирпича и окнами в белых раздвижных переплетах, венчала черепичная крыша; ветви старой магнолии затеняли с одной стороны широкий лепной карниз. Полицейский направлял подъезжающие автомобили на луг напротив дома, и в высокие кованые ворота устремлялось множество людей. Пахло азалиями, примятой травой и сигарами.

– Вот бы нам такой, – шепнул я Карин, остановившись на усыпанной скрипучим гравием дорожке, чтобы полюбоваться колоннами и фронтоном парадного входа.

– Ach, nein! Я не хочу уезжать из Булл-Бэнкса.

– Но этот особняк стоит намного больше.

– Ну и пусть. В Булл-Бэнксе я счастлива, там мне легко и спокойно. Булл-Бэнкс ist mein Schloss[109].

По распоряжению устроителей аукциона, на лужайке у особняка разбили огромный шатер, где для осмотра выставили все имущество, кроме крупных предметов мебели. Посетители, с каталогами и карандашами в руках, ходили между столами, переговаривались, делали пометки, а в углу две очаровательные седовласые старушки в клетчатых передниках торговали чаем и кофе. Прелестная картина традиционной английской жизни! Мне стало любопытно, кто купит сам особняк. Уж его-то не увезут за границу.

Нам с Карин торопиться было некуда, поэтому сначала мы неспешно разглядывали мебель, столовое серебро, постельное белье и садовый инструмент, а потом обстоятельно занялись осмотром керамики и фарфора.

– Знаешь, тут много неплохой кухонной утвари, – сказала Карин, рассматривая вещи, продаваемые партиями: мясорубки, скалки, чайные ситечки, кастрюли и сковородки с крышками и без, бронзовые подносы, чугунные дверные упоры и прочее. В миски и тазы с выщербленными или сколотыми краями свалили яйца для штопки, старинные ярмарочные безделушки, пожелтевшие от времени черно-белые почтовые открытки и нитки потертых бус.

– Мне нравится чехол для чайника, вот этот, в виде сельского домика, – заявила Карин.

– Gemütlichkeit[110].

– А мне нравится Gemütlichkeit. Я сама очень gemütlich.

– Не может такого быть!

– А можно я еще посмотрю на эти… как ты их назвал?

– Партии товаров.

– Ну да, на партии товаров. Может, завтра что-нибудь куплю.

– Хорошо, только не слишком увлекайся. На торгах так часто бывает. Не забывай: мы – обедневшие Десленды. Кстати, судя по номерам, эти партии выставят на торги ближе к концу, после обеда.

– Ничего, я подожду. Ой, посмотри, заводная мухоловка! Со сломанной пружиной. Какая прелесть!

Как и обещал каталог, коллекция фарфора и керамики привела меня в восторг. Первым делом я заметил вустерский чайный сервиз «синяя чешуя», сделанный примерно в 1765 году. Благоговейно осмотрев шестигранную подставку для чайника, молочник с носиком в виде воробьиного клювика, сахарницу с крышкой, я решил предложить за сервиз максимум тысячу шестьсот фунтов стерлингов. Карин, которой очень нравились фарфоровые фигурки птиц и зверей, подошла к паре керамических сов, рядом с которыми стояли статуэтки сокола и козодоя.

– Ах, Алан, я бы душу за них отдала! Спасибо тебе и твоим книгам. Так что не смей говорить, что я ничему не научилась.

– А я и не скажу.

– Чья это работа?

– Это «Челси», периода «красный якорь», середина восемнадцатого века. Прекрасный образец работы мистера Спримонта. Бог знает за какие деньги продадут сов, но за сокола можно побороться. Назначим максимум восемьсот фунтов, ладно?

– А потом мы его продадим?

– Боюсь, что придется. Это же бизнес.

Действительно, на торгах собрались те, для кого керамика и фарфор были в первую очередь прибыльным делом. Повсюду звучала французская и немецкая речь. Общий настрой присутствующих был каким-то озлобленным и безжалостным, что, по-моему, не сулило ничего хорошего антиквару, стесненному в средствах. Пока я горестно представлял себя одиноким легким бронеавтомобилем, окруженным тяжелым танковым батальоном, меня окликнули. Я обернулся и увидел Джо Мэтьюсона, антиквара из Рединга. Его прямота часто граничила с грубостью, но меня это не отталкивало, и вот уже несколько лет мы приятельствовали. Я криво улыбнулся и пожал плечами, ткнув большим пальцем в сторону «красного якоря».

– Бесполезно, старина, – ухмыльнулся Мэтьюсон. – Эти сволочи нас завтра вмиг обставят. Не знаю, зачем я вообще сюда притащился. Понаехали всякие лягушатники и чертова немчура…

– Ничего страшного, Джо. Считайте, что устроили себе выходной. Кстати, познакомьтесь, это моя жена, чертова немчура… Карин, это Джо Мэтьюсон, мой приятель-пират.

– Ну, ее я не назвал бы чертовой немчурой, – без всякого смущения заявил мистер Мэтьюсон, обменявшись рукопожатием с Карин. – Не обращайте на меня внимания, это из меня прет пролетарское воспитание. На позапрошлой неделе я видел вашу фотографию в «Вестнике Ньюбери», но она не воздает вам должное. А вы тоже интересуетесь фарфором? Алан вас образовывает или вам это скучно до смерти?

– Нет, мне ни капельки не скучно, – ответила Карин. – Совсем наоборот. Мне хочется купить все-все-все и больше с этим не расставаться.

– А, значит, вы из этих, кхм… – сказал мистер Мэтьюсон. – Учитесь себя перебарывать, голубушка. В нашем деле нужно мыслить как черкесский работорговец. Продавать с прибылью можно все, даже неземную красоту, – продал и глазом не моргнул. Вот так-то. И чему он вас только учит? О, а это у нас что?.. Нет-нет, Алан, не подсказывайте. Мне интересно, что знает ваша дражайшая супруга.

Он указал на сервиз фабрики Майлза Мейсона, замеченный мной чуть раньше. Прекрасный десертный набор: сервировочные тарелки (четыре в форме раковин и четыре квадратные), двенадцать десертных тарелок и раздаточное блюдо на ножках; все расписаны ботаническими образцами с указанием их названия на обратной стороне тарелок. Кое-где виднелись щербины и сколы по краям, но ничего особо страшного.

Внимательно осмотрев сервиз, Карин сказала:

– Он английский. По-моему, самое начало девятнадцатого века…

– Отлично! А как вы думаете, за какую цену его продадут? – спросил мистер Мэтьюсон. – В нашем деле это главное, голубушка.

– Наверное, тысячи за полторы…

– Завтра уйдет за все две, если не больше, – сказал мистер Мэтьюсон. – Здесь такие хваткие типы собрались… Но вы, голубушка, молодец. Как я погляжу, Алан своего не упустил. – Он потрепал Карин по руке.

– Послушайте, Джо, может быть, завтра на торгах нам стоит объединить наши финансы? Попытаемся приобрести пару вещиц, а прибыль потом разделим поровну.

– Отличная мысль, старина! Вот прямо сейчас что-нибудь и присмотрим.

Мы решили поторговаться за имперских пастушка и пастушку мануфактуры «Боу», украшенных полихромной росписью, – если их цена не превысит полутора тысяч фунтов стерлингов – и за парочку с маскарада в Ранела-Гарденс, отмеченных клеймом «золотой якорь» фабрики «Челси».

– Но за них придется отвалить тысячу триста, – предупредил меня мистер Мэтьюсон. – И то если очень повезет.

Мы еще немного посовещались, и тут я обнаружил, что Карин куда-то пропала.

– Ха, вот вы ее и потеряли, старина, – хохотнул Мэтьюсон. – В таком месте лучше не спускать с нее глаз. Нет, не волнуйтесь, – с отеческой заботливостью добавил он, хотя я вовсе не беспокоился. – Вон она, приценивается к тому, что подешевле. Никогда не пойму, почему женщин так и тянет на всякое барахло. Разорит она вас, помяните мое слово, старина. Шучу-шучу.

Карин ходила вдоль столов с кухонной утварью, заглядывала в миски и кувшины, рассматривала на просвет хрустальные вазы и приподнимала крышки кастрюль и сковородок, проделывая все это сосредоточенно, с невозмутимой отрешенностью.

– Что ж, все, что мне интересно, я отыскал, – сказал мистер Мэтьюсон. – Давайте-ка пропустим по стаканчику, удовлетворим, так сказать, внутренние потребности. Скажите супруге, что довольно уже ей время зря терять, лучше удалиться в какое-нибудь приятственное заведение неподалеку.

После обеда мы вернулись в имение, но ненадолго. Я определился с планами на следующий день, но из любопытства решил вместе с Джо осмотреть мебель, поскольку он возлагал на нее бо́льшие надежды, чем на керамику. Особняк, прекрасный и снаружи, и изнутри, к сожалению, был в запущенном состоянии. В гостиной, облицованной дубовыми панелями, тяжелые складные ставни на окнах были распахнуты, а у южного окна стоял рояль «Стейнвей». Карин, спросив позволения у рассеянного вида дамы с оранжевой перевязью (знаком официального положения), села за инструмент и начала играть. Вокруг столпились люди.

– А пианистка продавать вместе с рояль? – манерно поинтересовался толстяк в пенсне и с черной остроконечной бородкой. – Я бы купить.

Его спутники угодливо захихикали.

По дороге домой мы попали под ливень. Один из дворников сломался. Я оставил машину в ближайшем центре техобслуживания, намереваясь забрать ее утром, и мы пошли к дому по аллее, а потом через Чащу.

– Обожаю запущенные участки сада, – сказала Карин. – Ой, какая трава высокая! Алан, ее вообще стригут? Или ты нарочно велишь оставить?

– Траву стрижет Джек, когда у него выпадает свободная минутка. Ну или я. Я ему никогда и ничего не приказываю – садовники этого терпеть не могут, особенно те, которые помнят тебя трехлетним мальчуганом.

– А что это там, в траве? О, водопроводная колонка! Она работает? – Карин включила воду. – Надо же! Какая прелесть! А под ней какая-то выбоина…

– В детстве нам с Флик иногда разрешали наполнять эту ямку водой, и мы там плескались.

– Видно, у тебя было счастливое детство.

– А у тебя, любимая? – Она не ответила, и я добавил: – Ты мне ничего не рассказываешь…

Я так утомился за день, что последние слова прозвучали капризно и обиженно. Мне явно не следовало этого говорить.

Немного помолчав, Карин решительно повернулась ко мне:

– Что ж, я тебе все о себе расскажу. Если хочешь. Все. О том, как я жила до нашей встречи. Ну, хочешь?

Я неуверенно взглянул на нее. Она молчала, только дразняще посмеивалась, как будто понимала причины моего смятения и растерянности прежде, чем я сам их осознал.

– Давай присядем, – наконец сказала она. – Вот сюда, в траву. – Карин опустилась на колени у моих ног и, взяв меня за руки, усадила на землю.

Внезапно я понял, что удовлетворявшее меня нежелание что-либо узнать о ней основывалось не на моих хороших манерах, не на тактичности и даже не на восхитительном ощущении чуда, которое я испытывал всякий раз в ее объятиях. Да, все это играло определенную роль, но гораздо сильнее и глубже было чувство ревности. Прошлое Карин не было мне безразлично – я ненавидел его, как соперника, как заклятого врага. Мне хотелось пребывать в блаженном неведении, где именно и как она жила, что делала, с кем водила знакомство до нашей встречи. Воздерживаясь от расспросов, я полагал себя великодушным, но Карин вывела меня на чистую воду и, раскрыв мой самообман, прекрасно знала, что я отвечу.

– Нет! – воскликнул я и, сообразив, что ответ звучит слишком резко, будто отрицание дурных вестей или обвинений, тут же со смехом поцеловал ей руки. – Ты – пенорожденная в Пафосе, я знаю, я там был. О Карин, возлюбленная моя, у тебя нет прошлого!

– Ach, nein, я тебе все расскажу. Алан, неужели ты боишься?

– А чего мне бояться? Разве что чуть позже, ночью, – сегодня или еще когда-нибудь. Погоди, дай-ка я закрою кран. В такую жару незачем лить воду попусту.

Карин вскочила и, потянувшись к колонке, брызнула на меня водой:

– Хочешь начистоту? Вот тебе. – Закрыв кран, она порылась у меня в карманах брюк, вытащила носовой платок, утерла мне мокрое лицо, а потом свои руки. – Ах, какие качели! На них можно качаться? Они меня выдержат?

– Да, конечно. Я менял веревки прошлым летом, для Анджелы.

Она уселась на качели, оттолкнулась ногами и начала раскачиваться, высоко перехватив веревки; под светло-зеленой блузой четко очертились груди.

– Интересно, а можно заниматься любовью на качелях?

– А, опять эта Ри-миддалия! Наверное, это не очень удобно.

Она соскочила на землю, задрала подол юбки сзади и, извернувшись, поглядела за спину:

– Ну вот, сиденье мне всю попу перепачкало. Правда, тут не очень грязно, просто пыльно. Милый, почисти, пожалуйста.

Я начал осторожно стряхивать грязь с юбки, а Карин обняла меня и вздохнула:

– Сильнее, Алан, сильнее!

– Ты же знаешь, в спальне нас ждет великолепная кровать.

– Да, но сначала – ужин. Я проголодалась, а ты?

– И я тоже. А что на ужин?

– Спагетти алио-э-олио. Чтобы мы оба начесночились. Ах, Алан, помнишь ужин в «Золотом фазане»? И Schnecken? Знаешь, я тогда просто изнемогала от страсти. Правда, что улитки так действуют?

– Скорее, это подсознательный намек. Они напоминают кое-что еще, что можно взять в рот.

– Ммм, вкусно. Нарву-ка я вот этих больших ромашек и… что это? Щавель? Соберу букет для гостиной.

– Цветки щавеля сразу же разлетятся повсюду.

– Прямо как я. Ничего страшного. Помоги мне, милый! Сорви вон те высокие стебли.

Только мы откинули сваренные спагетти на дуршлаг, как зазвонил телефон – маменька. Она была в превосходном настроении, и несколько минут мы обсуждали прекрасную погоду, торги в Фарингдоне, пикник, на который она съездила днем ранее, и успехи Анджелы в чтении.

– Алан, милый, – вдруг сказала маменька, – я вот зачем звоню. Не поверишь, но в среду я собираюсь на бал.

– Боже мой, маменька, какая прелесть! На бал графства?

– Нет, на бал для молодых фермеров. А пожилые фермеры должны за ними присматривать, понимаешь?

– Не очень, но чувствую, что там будет весело.

– В общем, не мог бы ты упаковать мое бальное платье – ну, такое, золотистое, ты знаешь, – подходящие туфли и еще пару вещей, я сейчас тебе все перечислю… и привезти все это мне. Вряд ли стоит тратиться на новый наряд, платье очень миленькое, мне бы хотелось в нем… Только если почтой пересылать, то к среде не дойдет, понимаешь?

– Ох, маменька, я бы и рад сам все привезти, только, боюсь, не смогу. Завтра торги в Фарингдоне, а в среду утром у меня встреча с двумя американцами, очень важными клиентами. Но, послушай, почему бы тебе самой не приехать? Мы будем только рады.

– Нет, милый, не получится. Видишь ли… Ах, Алан, может быть, твоя Карин сможет все это привезти? И тогда она сходит с нами на бал. Билл найдет ей спутника. Алан, ты бы меня так выручил!

В голосе маменьки звучали умоляющие нотки. Хотя я не желал расставаться с Карин даже на одну-единственную ночь, мне пришло в голову, что это великолепная возможность наладить отношения и вернуть все на прежний курс. А вот отказ может «задеть и доставить неудобство», как предупреждают плакатики на стенах пабов. Ничто не мешало Карин поехать в Бристоль. В данном случае, судя по всему, самым мудрым решением было согласиться.

– Что ж, маменька, я сейчас объясню все Карин и попрошу ее поговорить с тобой. Вдобавок будет лучше, если ты продиктуешь ей список всего необходимого, а то я обязательно что-нибудь напутаю. Минуточку.

Я ввел Карин в курс дела, и она, как обычно, все сразу поняла.

– Алан, я просто обязана поехать. Отказаться невозможно. Да, конечно, я с ней поговорю. А ты пока натри сыру для спагетти и, ради бога, присмотри, чтобы ничего не подгорело.

На кухню доносились обрывки разговора:

– Я так рада вас слышать… о, ja. Да-да, мы очень счастливы. Да, с Аланом все в порядке. Ах, это замечательно, так мило с вашей стороны. Наконец-то мы с вами познакомимся. Нет, что вы, никакого беспокойства. Погодите, я возьму карандаш… В шифоньере… ja, на верхней полке… и золотистую сумочку, ja, конечно… Давайте я вам прочту список… Завтра вечером увидимся… я так рада…

Я с грохотом поставил тарелки в духовку, чтобы они согрелись. Шум льющейся воды окончательно заглушил телефонную беседу. Спустя несколько минут Карин, со списком в руках, вернулась на кухню.

– Карин, а почему завтра вечером? Бал ведь в среду. Наверное, лучше поехать в среду утром?

– Милый, я же хочу сэкономить нам денег. Как далеко от Фарингдона до Суиндона?

– Миль десять или одиннадцать.

– Ну вот, глупыш. Завтра после торгов отвезешь меня на вокзал в Суиндоне. Билеты оттуда стоят дешевле, и твоя матушка только обрадуется, что я так быстро приехала. Вдобавок у нее будет время проверить, все ли в порядке с вечерним платьем, она ведь его давно не надевала.

– Значит, мне придется провести в одиночестве целых две ночи!

– Пригласи Дейрдру. Она обрадуется.

– Она, может, и обрадуется, а вот я – нет.

– Что ж, сегодняшняя ночь не должна пройти впустую. Но сначала ужин. Я сейчас все подам. Ты говорил, что у нас есть кьянти, милый? Налей мне бокал, пожалуйста. Да, прямо сейчас.

Торги подтвердили мои худшие опасения. Керамика и фарфор продавались по головокружительным ценам, так что с каждым предметом Джо бормотал: «Вот же черт!» – а у меня от раздражения и злости на висках лихорадочно бились жилки. Заявки на вустерский чайный сервиз перевалили за тысячу шестьсот фунтов стерлингов – максимум, который я мог себе позволить, – и он достался бородатому толстяку-французу за две тысячи. Сов купили за двенадцать с половиной тысяч, хотя с помощью Джо мне удалось приобрести сокола за тысячу фунтов. Пара фарфоровых попрошаек с клеймом «красный якорь» обошлись кому-то в тысячу двести фунтов стерлингов, а за парочку в маскарадных костюмах из Ранела-Гарденс предложили полторы тысячи. Нам с Джо все-таки удалось заполучить пастуха и пастушку за полторы тысячи фунтов, но мы не смогли даже подступиться к десертному сервизу фабрики Майлза Мейсона: после бурного, но непродолжительного соревнования между французом и закупщиком фирмы «Уильямс» окончательная цена сервиза составила две тысячи двести фунтов стерлингов.

– Ну, за такие деньги о прибыли можно забыть, – проворчал Джо. – Разве что придержат его пару лет, а то и больше. Наверное, так и сделают, мерзавцы.

Мы все-таки прикупили кое-что по мелочи: фарфоровую посуду с синим, так называемым «ивовым» узором, стаффордширские статуэтки и прочее, хотя даже за них пришлось побороться. Вдобавок я купил еще одну фигурку адмирала Нельсона, просто так, чтобы славный герой Трафальгарской битвы не достался иностранцам. Ближе к обеду Джо, с видом полководца, проигравшего решающее сражение, достал из кармана плоскую фляжку со скотчем, отхлебнул и, не вытирая горлышка, передал мне.

– Хм, nil illegitimi carborundum[111], старина. Ну что, а теперь по стейку – с кровью, конечно, – и по паре пинт? Миссис Десленд, как вы на это смотрите?

– Нет, спасибо. Вы с Аланом идите, – улыбнувшись, твердо заявила Карин. – Я останусь на распродажу.

– Карин, – с опаской начал я, – а зачем тебе это? Ты хочешь что-то купить?

– Vielleicht.

– Очень тебя прошу, только не траться сверх меры. Мы не можем позволить себе лишних расходов.

Как только я это произнес, мне стало очень стыдно. Карин нельзя было упрекнуть в чрезмерных тратах, – напротив, это я не знал меры, покупая ей подарки. А теперь я отказываю ей в совершеннейшем пустяке – в стеклянном снежном шаре, в вазочке бенарской бронзы, в сувенирной кружке с надписью «На память о Веймуте»…

– Карин, любимая, прости меня, пожалуйста. И вообще, забудь, что я это сказал. Развлекайся в свое удовольствие. А я принесу тебе бутербродов.

– Если бутерброды будут с ветчиной, то положи побольше горчицы.

Мы вернулись в шатер спустя полтора часа. Теперь на торгах царило совершенно иное настроение. Иностранцев не осталось, а пожилой аукционист уступил место коллеге помоложе, который беспрестанно балагурил, подбадривая покупателей. Публики оставалось не много, люди заметно расслабились. Судя по всему, это были местные жители, хорошо знакомые друг с другом: дамы в твидовых костюмах (а одна даже со спаниелем на поводке), лавочники, мелкие чиновники, группа студентов, какой-то господин с военной выправкой и с парой мушек для ловли форели за лентой шляпы, медсестра в темно-синей форменной одежде и дородная почтенная особа, очевидно кухарка. Аукционист осыпал присутствующих шутками и дождем комплиментов.

– Ну, кто даст больше за этот великолепный трехзвонный гонг? Он ведь в полном порядке, Сирил, не так ли? – осведомился он у крепыша в кепке и зеленом фартуке, демонстрирующего предметы торга.

– Ага, – ответил Сирил и, ухватив колотушку, профессионально выстучал сигнал «Собирайся на обед», под всеобщий смех и аплодисменты.

– Продано майору Бренту за пять фунтов! – бодро объявил аукционист и тут же принялся расхваливать чучела двух зеленых попугаев под стеклянным колпаком.

Карин, с раскрытым каталогом в руках, прислонилась к подпорке в дальнем конце шатра, не проявляя никакого интереса к торгам. Мне стало интересно, что она хочет купить. А может быть, она уже что-нибудь приобрела? Но что?

Вставленный в рамку образец узоров вышивки – «Гарриет Снеллинг, 10 лет, своими руками, 1855» – продали за восемнадцать фунтов. Две чаши для пунша (обе с заклепками), с севера Англии, купили за восемь фунтов. На продажу выставили набор черных деревянных слоников, но Карин не обратила на них ни малейшего внимания. Я догадался, что у нее есть какая-то определенная цель, и сгорал от любопытства.

Минут через десять аукционист перешел к кухонной утвари. Огромный деревянный каток для белья («Вот он, уважаемые дамы, красуется в углу. Сирил вынес бы его вперед, да, боюсь, надорвался, демонстрируя вам чучело медведя») так и не нашел своего покупателя, зато громадная чугунная сковорода и шесть поварешек достались мужеподобной особе рядом со мной.

– Продано миссис Росситер за три фунта! – воскликнул аукционист.

Вещи, быстро сменяя друг друга, уходили с торгов за сущие гроши: стеклянные банки для варенья, глиняные чайники, тяжелые кухонные весы без грузиков, собачья подстилка, сосуды для вычесанных волос и прочие мелкие принадлежности викторианского туалетного столика, метлы, швабры и так далее. Миссис Росситер, явно предпочитая кухонную утварь, вскорости приобрела стопку белых фаянсовых тарелок, две формы для пудинга, набор ножей для разделки мяса, хлебную доску с ножом и два уродливых стула. Массивный кухонный стол обошелся ей в пятьдесят фунтов.

– Настоящее дерево, век простоит, – заявила она своей спутнице, – не то что эта новомодная фанерная рухлядь.

– Совершенно верно, миссис Росситер, – согласилась та. – Ваша правда.

Я решил, что они держат закусочную.

– Лот триста, – объявил аукционист. – Ну что, мы прошли ровно полпути. Что тут у нас? Пять кастрюль, все с крышками, внутри – всякие полезные мелочи, то есть две керамические безделушки, соковыжималка для цитрусовых и деревянная шкатулка для ниток. Прелестные кастрюльки. Всего за пять фунтов! Есть желающие?

– Четыре фунта, – сказала миссис Росситер тоном, не терпящим возражений.

Карин внезапно оживилась:

– Пять фунтов.

– Шесть, – без промедления ответила миссис Росситер.

– Восемь фунтов, – сказала Карин.

Миссис Росситер, раздраженно цокнув языком, пробормотала:

– Вот дурища! Правильно торговаться не умеет, – и громко заявила: – Девять фунтов.

– Десять, – вежливо произнесла Карин.

Миссис Росситер восприняла это как личное оскорбление. Более того, ее настиг острый приступ аукционита, той самой неудержимой лихорадки, о которой я предупреждал Карин. Миссис Росситер жаждала во что бы то ни стало приобрести проклятые кастрюли. Я понятия не имел, что задумала Карин, и, честно сказать, испугался. Надо бы ее остановить, и чем скорее, тем лучше.

– Одиннадцать фунтов, – безапелляционно объявила миссис Росситер, словно бы говоря: «И хватит уже дурить, барышня».

Я поспешно двинулся к Карин, которая, сдерживая смех, парировала:

– Двадцать.

По толпе прошелестели смешки.

– Очаровательные кастрюльки, что верно, то верно, – сказал аукционист. – Ну что, миссис Росситер? Двадцать фунтов. Кто больше? Двадцать фунтов! Нет желающих? Продано милой барышне справа от меня.

– Откуда она взялась, дуреха эдакая? – спросила миссис Росситер спутницу. – Ей-богу, совсем спятила. И ведь не из местных будет. Я ее точно не припомню.

– Иностранная особа, – ответила спутница. – По говору слышно. Наверное, жена кого-нибудь из заезжих дельцов.

– Как же, жена! Скажешь тоже, – буркнула миссис Росситер.

Тут я не удержался: раз уж Карин решила сорить деньгами, то должен же я получить хоть какое-то удовольствие. Чуть подавшись вперед, я заявил:

– Между прочим, это моя жена. Не только красавица, но и умница.

Ждать ответа я не стал – миссис Росситер пришлось бы извиняться за грубость, что неблагоприятно отразилось бы на ее самочувствии. Да и вообще, у меня было дело поважнее. Аукционист объявил следующий лот – два электрических утюга и миксер («с шестицилиндровым двигателем, а, Сирил?»), – а я пробрался сквозь толпу к Карин, которая по-прежнему стояла у подпорки.

– Любимая, умоляю, остановись! Сколько ты уже потратила? И что еще ты купила?

Она с улыбкой привстала на цыпочки и прошептала мне на ухо:

– Это секрет. А если честно, то больше ничего. Только кастрюли.

– Ох, слава богу! Но зачем платить двадцать фунтов за то, что не стоит больше шести?

Помедлив в нерешительности, Карин ответила:

– Я… знаешь, Алан, мне… В общем, я все объясню, но не сейчас, а когда вернусь из Бристоля. Так будет лучше. Понимаешь, я очень хотела это купить, потому что… конечно, может быть, я и сглупила, но все-таки надеюсь, что нет.

– Ты о чем, любимая? – сердито уточнил я.

Меня снедало раздражение: день и так не задался, а тут еще и двадцать фунтов выброшено на ветер. В Булл-Бэнксе и без того хватало кастрюль. Внезапно я заметил, что Карин сильно побледнела, а на лбу выступила испарина. Видно, ее «накрыло», как выразился бы мистер Стайнберг. Тем временем Джо, подойдя к нам, с первого взгляда верно оценил ситуацию:

– Это шок, старина. Ей почему-то очень хотелось заполучить эти кастрюльки, и теперь она словно пять миль стремглав промчалась. Ну, мы-то хорошо знаем, как оно бывает. Давайте-ка выйдем на свежий воздух.

Не успел я ответить, как Карин пришла в себя:

– Не важно, о чем я, Алан. Сделай мне одолжение, подожди снаружи. Я расплачусь и попрошу, чтобы мою покупку запаковали.

– А зачем ее запаковывать?

– Так надо. Пожалуйста, подожди меня на лужайке. Я недолго.

Мы с Джо вышли из шатра. Спустя пять минут к нам присоединилась Карин с тремя неупакованными кастрюлями.

– Подержи-ка их, Алан. Я сейчас вернусь.

Немного погодя она появилась еще с двумя кастрюлями, соковыжималкой, шкатулкой для ниток и двумя небольшими пакетами.

– Ох, я так утомилась! А ведь ничего и не делала. Алан, ты принес бутерброды? Мне один, но большой-пребольшой. Ну что, вези меня в Суиндон. До свиданья, мистер Мэтьюсон. Рада была познакомиться. К нашей следующей встрече я буду лучше разбираться в фарфоре.

Я вел машину, и свет летнего дня постепенно возвращал мне ясность рассудка. Что значат какие-то двадцать фунтов и мелкий каприз в сравнении с огнем всевластной Карин? Я свернул на обочину, остановил машину, притянул к себе Карин и поцеловал.

– Милый Алан! А это за что?

– Тот, кто счастья миг лобзает, с солнцем ввек не угасает. – Я завел мотор, и машина тронулась с места.

– Как мило. Любимый, прошу тебя, сделай одолжение.

– Тебе и просить не надо.

– Забери все это домой. В конце концов, кастрюли и все остальное в хозяйстве пригодятся. А свертки я увезу в Бристоль. Ach, nein! – Она предостерегающе воздела палец, не давая мне возразить. – Я потом все объясню. Это уже Суиндон? А ты не знаешь, когда мой поезд?

В ожидании поезда мы сидели в кафе, где Карин, доев бутерброды, завершила трапезу двумя сладкими булочками, большой плиткой шоколада и посредственным вокзальным кофе.

– Ах, теперь все в полном порядке. А вот и поезд. Что ж, как сказал бы Ли Дюбос, «ну, берегите себя, вы все».

– Нет, он бы так не сказал, потому что «вы все» предполагает множественное число. Но я все равно себя поберегу. И обязательно позвоню тебе вечером. До свиданья, любимая.