На следующее утро, проснувшись и обнаружив, что она уже встала, я облачился в рубашку и брюки и спустился на кухню. Карин, Флик и Анджела завтракали.

– …Если ваша матушка и вправду пока не собирается возвращаться, – говорила Карин, – вы не станете возражать, если я изменю кое-что в доме? Так, по мелочам, пока я здесь хозяйничаю. Вы же знаете, присматривать за домом гораздо легче, когда все устроено по-твоему.

– Ну конечно, – ответила Флик. – Доброе утро, Алан. Анджела, доедай скорей. А что именно вы хотите изменить, Карин? Наверняка ведь улучшить, правда?

– Да ничего особенного, – сказала Карин. – Просто хорошо бы сделать здесь сушку для кухонных полотенец и немного переставить посуду в шкафчиках. И с вашего позволения, убрать из ванной комнаты корзину для грязного белья, а вот сюда принести еще один стул. Мне так будет удобнее.

– Я абсолютно уверена, что мама не станет возражать. Алан, я заберу с собой вот этот чемодан. Он же тебе пока не нужен? Мама просила привезти ей кое-какие наряды и украшения, ну и еще пару пустяков. Мы с Карин уже все собрали, пока ты там храпел.

– Ах я храпел? – улыбнулся я. – Помнится, жила тут двенадцатилетняя девица, которая своим храпом мешала всем спать. Ладно, только прошу тебя, собери все-все-все, чтобы мне потом не пришлось отправлять в Бристоль посылки с мочалками и расческами. Ты ведь вечно что-нибудь да оставишь.

– Ах ты, негодник!

– Как хорошо в семейном кругу! – воскликнула Карин. – Сразу становится так уютно. Алан, mein Lieber, я хотела бы сегодня остаться дома, мне тут кое-что нужно сделать. Ты не против? А к ужину купи, пожалуйста, рыбы – камбалу, если будет. Овощей на сегодня достаточно.

Часом позже я отвез Флик на вокзал, пообещав обязательно позвонить вечером, чтобы поговорить с маменькой. Жаль, конечно, что сестра не погостила подольше. Дело было не только в том, что я питал к ней истинную привязанность и что мне недоставало наших задушевных бесед и дружеских перебранок. Меня радовала возможность показать ей Карин – причем так, что это не выглядело пустой похвальбой. Флик хорошо разбиралась в людях; мы были по-настоящему близки, и я знал, что она будет требовательна к той, кого я избрал в спутницы жизни. Бесспорно, если Билл во всем подходил Флик, то и Карин, по той же мерке, во всем подходила мне, и не было необходимости ее расхваливать. Я, как и при знакомстве Карин с Тони, просто отступил на задний план и наблюдал за происходящим. Как верно заметил Джордж Оруэлл, оказалось, что это судьба, но лишь после встречи с ней.

В тот день торговля в магазине шла на удивление бойко. Неожиданно в торговый зал заглянула Барбара Стэннард, в цветастом сарафане, который ей очень шел, в белых туфлях и с белой же сумочкой в руках.

– Привет, Алан, – сказала она, не обращая внимания на Дейрдру. – Рада тебя видеть! А где же царица Савская?

– Если ты имеешь в виду Карин, – холодно ответил я, – то она сегодня осталась дома. А ты как поживаешь, Барбара?

– Прекрасно. Вот только разочарована твоим заявлением. Алан, все только и говорят что о твоей жене! Она такая красавица, а история вашего знакомства так романтична! Правда, что вы с ней сбежали во Флориду?

– Никто никуда не сбегал. Просто у меня были дела во Флориде, вот мы и решили там пожениться.

– Что ж, поздравляю, хотя вы и лишили нас Мендельсона, колокольного звона и лимузина с белыми ленточками. Ты нам испортил все удовольствие.

– Ну, я всегда и все порчу, Барбара, ты же знаешь.

От неожиданности бедняжка опешила, и мне стало стыдно за свое поведение, ведь у меня не было ни малейшего повода ее обижать.

– Мы просто не хотели шумного торжества. Вполне естественно, что Карин волновалась, оказавшись в чужой стране, за сотни миль от родного дома. Вдобавок она немка… А мне срочно понадобилось слетать во Флориду, вот мы и решили провести там медовый месяц.

– И как, все ваши ожидания оправдались?

Я чуть поморщился, и она поспешно добавила:

– Надеюсь, вам повезло с погодой и с гостиницей? А как море? Кстати, вам понравилась американская кухня?

– Вообще-то, мы сняли дом, и даже с экономкой-негритянкой. Мы прекрасно поплавали, и еда была великолепной. Я поправился на целых три фунта.

– Нет, правда, я очень рада, что вы хорошо провели время. Прими мои искренние поздравления. На самом деле я вот зачем пришла, Алан… Видишь ли, хоть мы и не были на вашем свадебном торжестве, мне бы очень хотелось сделать вам подарок. В конце концов, мы с тобой давние друзья… да и мама говорит, что Карин просто красавица, – неожиданно добавила она. – Будь так добр, дай знать, чего бы вам хотелось. Только не забудь.

Я растрогался. До сих пор никто не предлагал сделать нам свадебный подарок. Я тепло поблагодарил Барбару и пообещал обсудить ее предложение с Карин. Мы еще немного поболтали, но от дальнейших расспросов – о маменьке и о том, как все устроится в Булл-Бэнксе, – меня спасло лишь появление нескольких покупателей.

Вечером я возвращался домой (с камбалой!) под дождем – легким, пахнущим свежестью и в общем таким, из-за которого прекращают крикетные матчи и радостно восклицают: «Ах, как хорошо!» Я шел по саду, пропитанному ароматами мокрой травы и листьев, и восхищался гладиолусами. («Им, мерзавцам, всегда нужен хороший дождик, – говаривал Джек Кейн. – Им и георгинам. Поэтому их надо много высаживать. Как дождь зарядит, вот тебе и утешение».)

Карин играла на рояле, и в сад доносились звуки прелюдии Шопена – изысканной, меланхоличной, опутывавшей тончайшей сетью птицу необычайной красоты, о существовании которой никто не подозревал до тех пор, пока гений композитора ее не обнаружил. Я стоял под дождем и слушал чарующую музыку, а потом, смеясь над собственной глупостью – ну сколько можно мокнуть! – пересек газон и вошел в распахнутые двери.

Карин сняла руки с клавиш и призывно раскрыла объятья, но я, замерев на пороге, покачал головой:

– Играй еще.

Она доиграла прелюдию, встала, подошла ко мне и крепко обняла:

– Как твой день?

– Теперь чудесно. Ты ведь этого хотела, правда? Вот она, настоящая жизнь: вечер вторника, дождь в саду, а муж пришел домой и принес рыбу к ужину.

– Это гораздо лучше орлов и труб. Ну помнишь, ты же сам сказал про орлов и трубы?

Я расхохотался:

– Помню, конечно. Просто странно, что ты это запомнила. По-моему, ты тогда была занята чем-то другим.

– Нет-нет, я все помню. И всегда буду помнить. Кроме тех вещей, о которых намерена забыть.

– А как прошел твой день?

– Хорошо. Мы с миссис Спенсер поладили. – Она прильнула ко мне и внезапно тряхнула меня за плечо. – Ах, Алан, я совсем забыла! Я так расстроилась. Понимаешь, я сделала шоколадный мусс на десерт, только переложила яиц, и теперь мусс не стоит.

– Уверяю тебя, любимая, все стоит.

– Да положи ты уже рыбу на стол, глупыш. Nur ein Engländer kann Fisch mit Leidenschaft verwechseln![100] А теперь…

После ужина, когда мы смотрели выпуск новостей по телевизору, она вдруг сказала:

– Алан, а ты знаешь, что у тебя оторвалась пуговица на рукаве пиджака?

– Да, знаю. Более того, она у меня в кармане.

– Я тебе ее сейчас пришью. Куда подевалась шкатулка для швейных принадлежностей? Она должна быть на шкафчике с фарфором, я ее там недавно видела. А теперь ее нет.

– А, я знаю, где она. Вчера вечером ее унесла наверх Флик – заштопать прореху на Анджелином платье. Наверное, шкатулка так и осталась в ее спальне. Она вечно все повсюду разбрасывает. Я сейчас принесу. Наверняка Флик еще что-то забыла, так что придется отправлять ей посылку. И вот так всякий раз, как она приезжает.

– Нет, вряд ли, милый. Не в этот раз. Миссис Спенсер прибиралась в спальнях и не нашла ничего забытого.

Вернувшись со шкатулкой, я воскликнул:

– Ну вот, что я говорил! Флик неисправима. И посылку будет очень трудно упаковать. Как она могла забыть такую заметную вещь!

– Какую еще вещь?

– Анджелину мягкую игрушку. Лежит себе на кресле, там, где ее каждый сразу заметит.

– Неужели она забыла взять синего плюшевого медведя?

– Нет, это не Синий Медвежонок, а зеленая черепаха, большая такая. Не припомню, чтобы я ее раньше видел, но это наверняка Анджелина, – сказал я, повернувшись спиной к Карин, чтобы подкрутить настройки телевизора.

Ответа не последовало. Я обернулся к ней. Она с ужасом уставилась на меня, прикусив палец, а потом глухо спросила:

– Что ты сказал?

– Я сказал «зеленая черепаха». Любимая, в чем дело?

Она молчала, не сводя с меня широко распахнутых глаз. Я подошел к ней:

– Карин, что случилось?

– Не может быть! – воскликнула она, вскакивая с дивана. – Алан, там нет никакой зеленой черепахи! – Она схватила меня за плечи и затрясла. – Никакой зеленой черепахи у Анджелы не было! Не было!

Я ошеломленно посмотрел на нее:

– Любимая, что происходит?

Она топнула ногой и, закрыв лицо ладонями, всхлипнула:

– Говорю тебе, нет там никакой зеленой черепахи! Нет и не было. Пойди проверь, Алан. Пойди и проверь!

– Любимая, я ее своими глазами видел. Вот только что. Бога ради, скажи, в чем…

– Пойди и проверь! – закричала она, ударив кулаком по крышке рояля.

– Хорошо. Пойдем со мной наверх, я тебе покажу.

– Нет! Сделай, как тебя просят. Пойди сам и проверь.

Благодарение Господу, что я поддался гневу, потому что иначе пришлось бы поддаться страху. Меня напугала ее истерика, причин которой я не мог понять.

– Ладно, дурында, я сейчас принесу эту чертову черепаху и ею тебя поколочу! – заявил я и вышел из гостиной.

Не успел я подняться по лестнице, как мне стало стыдно. Мы с Карин никогда прежде не ссорились, и я знал, что она очень впечатлительна. Я вспомнил замечание Тони про гнет красоты, о котором следует постоянно помнить и ни в коем случае не принимать его как должное. Очевидно, для Карин игрушечные или какие-нибудь другие черепахи были связаны с неприятными воспоминаниями, и если она отреагировала неадекватно, то мне следует проявить терпение и понимание, памятуя о том, какой радостью она наполняет мою жизнь.

Я вошел в спальню Флик. Никакой черепахи там не было. На кресле лежала зеленая подушка, и я запоздало припомнил, что она всегда там лежит. Я ошарашенно смотрел на нее. Мне стало не по себе. Впрочем, в сумерках очень легко ошибиться. Вдобавок я почти не сомневался, что Флик забыла какие-то вещи, и готовился ее отругать, так что потому и увидел то, что подсунуло мне злопамятное подсознание. Однако же в этом объяснении были несостыковки, хотя ни для кого другого они не имели бы никакого значения. Во-первых, почему я совершенно забыл о зеленой подушке, которая всегда лежала на этом кресле? А вторая нестыковка заключалась в ответе на первую. Наверное, любого другого можно было убедить в обратном, но я точно знал – так участник автокатастрофы, хотя и отнекивается, но внутренне осознает, что вина за происшествие лежит на нем, – что, поднявшись в спальню Флик первый раз, я четко увидел зеленую игрушечную черепаху. То, что ее там не было, не имело значения. Я был абсолютно уверен в том, что зафиксировал мой разум.

По некотором размышлении я пришел к выводу, что единственно возможным выходом будет признать свою ошибку и согласиться с мнением окружающих – Тони или еще кого-нибудь, кому я решу рассказать об этом случае. Впрочем, о рассказе не могло быть и речи. «Мне почудилось…» Что мне это даст? Кроме того, своим поведением я расстроил Карин.

Я снова спустился в гостиную. Карин выключила телевизор и стояла у камина. Она утерла слезы и немного успокоилась, хотя и не утратила следов недавнего волнения.

– Что тебя задержало, Алан?

– Ты была права, а я – не прав. Прости меня, пожалуйста.

– Значит, там все-таки нет черепахи?

– Совершенно верно. Там лежит подушка.

– Но почему же ты решил, что это черепаха? Почему?

– Бог его знает. По глупости, наверное. Любимая, прости, что я тебе нагрубил. Прости, умоляю.

– Ja, bitte[101], – рассеянно ответила она, наморщив лоб и отрешенно глядя в камин, а потом наконец добавила: – Все это очень странно. Но это я должна просить у тебя прощения. Можно я объясню? Понимаешь…

Я поцеловал ее:

– Нет, ничего не объясняй. Никогда не выражай сожалений и не давай объяснений. Все прошло.

– Это совершеннейший пустяк, честное слово. Я…

– Тогда тем более. Смотри, дождь кончился. Давай погуляем в саду, пока не стемнело. Маменькины резиновые сапоги будут тебе впору. Джек сегодня приходил?

– А, да, приходил. Спрашивал, надо ли ему купить подпорки для турецких бобов, или ты сам этим займешься. А еще он хотел, чтобы ты проверил овощную делянку и потом с ним поговорил. И напомнил, что завтра все закрывается рано, поэтому, наверное, после обеда ты будешь свободен. А я не знала, что все закрывается рано, и почувствовала себя полной дурой.

– Прости, я совсем забыл тебя предупредить. По средам магазины в Ньюбери работают до обеда. Ну, пойдем же – топ-топ-топ.

Много позже, когда мы уже легли спать, я вспомнил, что так и не позвонил маменьке.

Разумеется, все, о чем я рассказываю, следует воспринимать словно бы сквозь колеблющуюся переливчатую призму наших постоянных любовных утех, отбрасывавших яркое сияние на все остальное: работу, финансы, погоду, отношения с окружающими, неторопливое течение дней и томную негу лета. Ни один мужчина, обладая женщиной, не испытывал того невероятного наслаждения, которое я получал от Карин. Нет, наверное, кто-то и испытывал подобное, но большей степени наслаждения представить невозможно. Меня охватывала невыразимая благодать, словно я чудесным образом переносился в мир без холода, боли, недугов или волнений. Карин наделяла меня способностью сознавать, что все это – лишь игра воображения, что в мире никогда не существовало и не существует ничего дурного. Я сжимал ее в объятиях и, чувствуя прильнувшее ко мне тело, смотрел ей в глаза и восклицал: «Ах, здесь, сейчас – это ты!» – будто на меня снисходило некое откровение. Да так оно и было. А потом – самопоглощающий и возрождающийся пламенный вихрь головокружительного, завораживающего удовольствия.

Я никогда не понимал, как Карин удавалось осознавать нужды моей плоти прежде меня самого. Иногда, когда я думал, что желание возвращается, она успокаивала и убаюкивала меня или поднимала с постели, чтобы заняться чем-то другим. Иногда, хотя я полагал, что мое утомленное, обессиленное тело требует, по меньшей мере, суточного отдыха, она разжигала во мне бушующую неутолимую страсть – и отнюдь не потому, что сама недополучила удовлетворения. «Ну же, mein Lieber, – подбадривала меня она, – с меня довольно, но ты-то еще не устал. Неужели ты не чувствуешь? Вот сейчас я тебе докажу». В любви она была не столько бескорыстной, сколько беззаветной, будто танцовщица, парящая сквозь музыку к отдыху и тишине.

Мое неутолимое желание давало Карин огромную власть надо мной, но она никогда этим не пользовалась. По-моему, она даже никогда об этом не задумывалась – мое желание доставляло ей удовольствие и радость, но только в постельных утехах. «Я свожу тебя с ума, правда?» – спрашивала она, поддразнивая и возбуждая меня своей игрой. Никаких иных целей и намерений у нее не было. Ее власть изливалась бесконечно, наполняя меня силой, будто бурлящий водопад, срывающийся с высоты лишь для того, чтобы река продолжала свой бег к морю; из-за этого мое дневное окружение часто казалось иллюзорным, а все повседневные вехи утопали в стремительном потоке беспрерывной страсти. Карин называла ее океаном, и я отправлялся в плавание, проводя в нем долгие дни, изучая его настроение, наблюдая за небом, следуя приливам. Я, будто мореход, был и рабом этого океана, и его хозяином, потому что он предназначался лишь для того, чтобы я по нему плавал. Однако же, как любой океан, его невозможно было подчинить своей воле.

Я никогда не заговаривал о противозачаточных средствах, считая, что это не мое дело, и не знал, принимает Карин какие-то меры для предупреждения беременности или нет. Если бы она хотела, то обязательно об этом бы упомянула.

Брачный союз умов, идея плотской любви как лестницы, ведущей к любви духовной, – все это исчезало, размытое мощными струями водопада. Цель совокупления – не продолжение рода и не удовлетворение участников, а скорее предначертанная участь любовников, неотступное служение богине, самооправданное, как битва для викинга. Любовь Карин да и сама Карин не имела иных средств выражения, кроме тела – своего и моего. Да, она была остроумна и очаровательна, с ней было приятно проводить время, но я совершенно не помню, что именно мы говорили друг другу в такие минуты. И все же парадоксальным образом доставляемое ею удовольствие не было исключительно физическим, как, например, плотный завтрак, горячая ванна или удобные тапочки. Иногда мне почти хотелось, чтобы оно удовлетворяло лишь плоть, потому что, честно говоря, хотя она, в своем великодушии, никогда на это не намекала, я часто ощущал свою неадекватность и даже страх перед лицом такой раскрепощенной самоотдачи и такого безудержного восторга. Мне казалось совершенно невозможным сорвать облачавший ее туманный покров тайны, коснуться того неведомого божества, которому она служила. Проснувшись в ночи, я, как отшельник, представлял себе, что не она сама, а это божество, своенравное, как ветер, дождь или туман, побуждает ее сердце тянуться ко мне, а не к кому-то другому. Я содрогался и ликовал, думая о своем везении. Хотя я сознавал и сознаю, что она искренне меня любила (и доказательств тому предостаточно), иногда она напоминала мне заколдованную принцессу, возлюбленному которой суждено умереть на закате дня. Я до конца понимал ее лишь в одном смысле. В пучине водопада я задыхался, но превозмогал сладкие путы чарующего ужаса и, поднимаясь на поверхность, восклицал, как ребенок, которого подбрасывают в воздух: «Еще! Еще!» Так жеребец Вечности покрывает кобылицу Времени.

И хотя порой я ловил ее на лукавстве и раскрывал ее мелкие хитрости – всегда случайные, а не намеренные, – это лишь усиливало, а не уменьшало мою радость. Однажды вечером, в серебряном свете заката, она закончила играть первую часть ранней сонаты Бетховена – запинаясь, но с явным пониманием и чувством, – я заметил:

– Карин, мне очень трудно поверить в то, что ты говорила мне в Копенгагене. Помнишь, ты сказала, что ничего не знаешь о сонатной форме. Не может быть, что ты исполнила эту часть, совершенно не понимая, как она составлена.

– Я тебе такое говорила? Ничего подобного! Я прекрасно помню тот вечер в Копенгагене. Такое не забывается! Я спросила, можешь ли ты следовать за розой, и взяла с тебя обещание научить меня слушать музыку правильно. И ты меня научил, правда?

– Но ты же сказала…

– Милый, ты говорил о том, что первая часть концерта Моцарта не следует сонатной форме. Что я могла ответить? Что так и было задумано, потому что она гораздо сложнее, создана для развлечения, как оперная… ох, пф-ф-ф-ф! Мне не хватает слов. Где у тебя пластинки?

Часом позже я, умудренный и осчастливленный, сказал:

– Карин, признайся, в тот вечер ты притворилась, что всего этого не знаешь?

– По-твоему, надо было показать красавцу-англичанину, о любви которого я мечтала, что я умнее его, такого серьезного и искреннего? Ах, ну иди же ко мне, глупыш!

Я изменил и свое мнение о том, будет ли от Карин толк в делах. Изучив от корки до корки энциклопедию Джеффри Годдена, она перешла к справочнику Бернарда Уотни «Английский сине-белый фарфор», который читала дома, а в редкие свободные минуты в магазине урывками знакомилась с трудом Арнольда Маунтфорда «Стаффордширская керамика, глазурованная солями». Однажды, примерно через неделю после отъезда Флик, Карин вошла ко мне в кабинет, где я пытался объяснить миссис Тасуэлл разницу между НДС и таможенной пошлиной на импорт товара, и молча поставила на стол маленький стаффордширский чайничек, примерно четыре дюйма высотой.

– Это ведь не из нашей коллекции? – недоуменно уточнил я.

– Теперь из нашей. Как он тебе?

Взяв чайничек в руки, я внимательно его осмотрел: бежевая глина, солевая глазурь с накладными рельефами из белой глины и накладным же орнаментом из подсиненной; крышка с навершием – петелькой в виде лозы, ручка и носик в форме яблоневого привоя, тоже из белой глины… В целом очень скромный, непритязательный, однако же прелестный чайничек.

– В каком смысле «теперь из нашей»?

– Пока тебя не было, к нам зашел посетитель. Я с ним не знакома, но он тебя знает и сказал, что, возможно, тебя эта вещица заинтересует. Сам он держит магазин в Абингдоне, но торгует товаром несколько иного рода, вот и решил, что тебе это больше подойдет. Узнав, что тебя нет, он хотел поехать в Хангерфорд и продать чайник там, но я его остановила.

– Ты купила чайник самостоятельно?

– Конечно, милый. Я поинтересовалась мнением посетителя, и он сказал, что чайник, скорее всего, изготовлен в девяностые годы восемнадцатого века, хотя, по-моему, больше похоже на сороковые. А ты как думаешь? Он просил за него семьдесят фунтов, но мы сошлись на пятидесяти. Я расплатилась чеком с нашего совместного счета.

– Боже мой! Этот чайник стоит гораздо больше!

– Вот я так и подумала. Если честно, мне было очень неловко тратить твои деньги, но очень не хотелось упускать такую прелестную вещицу.

Через неделю мы продали чайник за сто тридцать пять фунтов.

В последующие две недели к нам несколько раз заходил Тони. Я часто заставал его в гостиной или на кухне за оживленным разговором с Карин, занятой приготовлением ужина. Они прекрасно ладили друг с другом.

Как-то вечером я вернулся из магазина – на этот раз с бутылкой мадеры «Буал», которую сразу же открыл, – и вручил по бокалу вина Тони и Карин, как раз объяснявшей:

– Действительно, насколько мне известно, о сексе Иисус говорил не много, но, как всегда, очень разумно. Просто создается впечатление, что… ну, что, в общем-то, секс Ему совершенно неинтересен.

– По-моему, это верное замечание, – сказал Тони. – Естественно, время было другое. Лично я считаю, что Он обращался к людям Его времени и Его родины.

– Видите ли, другие религии… я, конечно, не очень в этом разбираюсь, но складывается впечатление, что другие религии… ах, как трудно объяснить это по-английски! Другие религии уделяют больше внимания плотской любви как способу познания окружающего мира… ну, вы понимаете. Разумеется, учение Христа безупречно, но вот об этом Он мог бы сказать больше, но, увы, не сказал.

– Весьма справедливая критика, – сказал Тони. – Однако же христианская концепция любви и брака хорошо развита и продолжает оставаться здравой.

– Но не кажется ли вам, что Церковь иногда… как бы это сказать?.. игнорирует или старается замолчать тот факт, что у людей есть вполне осязаемые тела, которые предназначены для выражения любви. Из-за этого зачастую складывается впечатление, что плотская любовь не важна и не имеет ничего общего с христианством.

– Ну конечно же. Более того, Церковь преследовала еретиков, сжигала их на кострах, оправдывала работорговлю и бог знает что еще. В истории христианства много постыдных эпизодов, так что каждому поколению приходится начинать все заново и постигать учение Христово самостоятельно. Вот как вы сейчас.

– Тебе нравится беседовать с Тони? – спросил я Карин, когда он ушел домой.

– Да, очень. Я никогда прежде не встречала таких священнослужителей. Он по-настоящему тебя выслушивает и не предлагает заранее заготовленных ответов. Он – как врач, который позволяет пациенту высказывать свои соображения и принимает их как разумные.

Однако же ни в это воскресенье, ни в следующее Карин не пошла в церковь. Я один раз сходил к заутрене и один раз к вечерне, где мои знакомые, разумеется, вежливо осведомились о самочувствии Карин. Я ответил, что с ней все хорошо, и заговорил о погоде. Ненавязчивая поддержка Тони нам очень помогала, равно как и представления о Карин как о загадочной сумасбродной чужестранке.

Тем не менее Карин отнюдь не прозябала в неизвестности. Мы пригласили Стэннардов на обед, и они подарили нам великолепный викторианский складной столик. К нам – и в Булл-Бэнкс, и в магазин – приходили друзья. За две недели нас дважды звали на ужин, один раз – к леди Элис Мендип, куда было приглашено двенадцать человек. Флик оказалась права: интерес к Карин не ослабевал, и меня поздравляли с великолепным выбором спутницы жизни. Из вежливости никто не выказывал удивления, что Алан Десленд женился на такой красавице; та же вежливость удерживала их от расспросов о затянувшемся отсутствии моей маменьки.

На следующий день после необъяснимого происшествия со злополучной черепахой я позвонил-таки маменьке, и мы с ней очень душевно поговорили. Она больше не вспоминала о Флориде, а наоборот, постоянно подчеркивала, как Карин понравилась Флик и как сама она жаждет с ней познакомиться, но так ничего и не сказала ни о сроках своего приезда, ни о том, как следует устроить нашу дальнейшую жизнь в Булл-Бэнксе.

– Я здесь еще немного побуду, родной, – объяснила она. – Ты же понимаешь. Обо мне прекрасно заботятся. Я учу Анджелу читать, так что теперь мы читаем друг другу. Это просто чудесно! И я очень скоро приеду знакомиться с твоей Карин. Я знаю, что вы счастливы вместе, и я за тебя безмерно рада. Флик говорит, что Карин стала большим подспорьем в магазине. Ты наверняка поступил разумно и осмотрительно. Я по тебе скучаю и вернусь как можно скорее.

Поведение маменьки меня заинтриговало. Разумеется, Флик сделала все возможное, чтобы восстановить наши отношения, но я ничем не мог объяснить настойчивое желание маменьки остаться в Бристоле. Тем не менее нас с Карин это устраивало, особенно Карин, которой нравилось, что дом был полностью в нашем распоряжении. Поэтому я воздержался от дальнейших расспросов и просто звонил маменьке через день, однако не всегда заставал ее дома.

– По-моему, твоя матушка – настоящая Веселая вдова, – улыбалась Карин.

Наступила затяжная жара – прекрасные июньские дни, самая подходящая пора для сенокоса, прогулок по саду и, как ни странно, для бойкой работы магазина. В целом мало кто сознает, что чаще всего старинную керамику покупают, когда установилась хорошая погода, Великобритания выиграла три золотые медали, а в королевском семействе появился очередной наследник. Однако же человек за прилавком, который следит за покупателями, как смотритель заповедника за пернатой дичью, очень хорошо это понимает.

Однажды вечером, когда у Тони было свободное время и он согласился, как выразилась Карин, «поработать Ли Дюбосом», мы устроили заплыв по реке Кеннет, от буксирной тропы у магазина канцелярских товаров «Дабл-ю Эйч Смит» до самой пристани. Это заняло всего десять минут, поэтому мы вернулись и сделали еще один заплыв, после чего оделись и отправились в бар «Белый олень».

– Неплохо, но с Ичетакни не сравнится, – заявила Карин.

– Вы бы еще сказали, мол, плавали, знаем, – шутливо заметил Тони.

Карин, запомнив новую для себя идиому, не преминула ею воспользоваться (не к месту, но очаровательно) на ужине у леди Элис. (На том же ужине она сообщила леди Элис, что в копенгагенской конторе мистера Хансена ей было «скучно, как покойнику», – вместо «скучно до смерти»). В один из вечеров мы ушли гулять в лес близ Сэндлфорда, искупались в мелкой теплой речушке Энборн, а потом долго предавались любви на берегу.

В субботу Карин снова заговорила о прогулке по холмам, но даже у реки было так жарко и душно, что я запротестовал. Вдобавок, несмотря на все заботы Джека Кейна, мне давно следовало заняться садом. Карин, чья неуемная жажда роскоши и наслаждений выражалась также и в любви к праздному времяпрепровождению на свежем воздухе, надела соломенную шляпу с зеленой лентой, взяла в руки садовые ножницы и какое-то время срезала увядшие головки цветов, а потом растянулась на шезлонге, лениво перелистывая страницы справочника по старинному английскому фарфору за авторством У. Б. Хани.

– Один англичанин как-то сказал мне, что в Англии все время идет дождь. Теперь я понимаю, что он соврал, потому что вот же я, лежу и загораю.

– Что еще за англичанин?

– Бедный Алан, ты совсем одурел от жары. Лучше отложи тяпку. И вообще, ты похож на распаренного медведя в шубе. Погоди, я принесу тебе пива из холодильника.

В среду – в Иванов день – за завтраком Карин сказала:

– Мы с тобой когда-нибудь доберемся до холмов или нет?

– Как сказала бы Дейрдра, ишь ты, как за эту затею уцепилась!

– Это все из-за той ночи, когда мы смотрели на них в лунном свете. Знаешь, я тогда вообразила, будто я – холмы, а ты – бук, запустил корни глубоко в землю и раскачиваешься легонько под ветром… А там красивые цветы?

– Да. Тебе и впрямь хочется в такую жару бродить по холмам? Смотри, над полями висит дымка, а по краю неба тянется лиловая полоса. День будет знойный, как Лола Монтес.

– Я бы с удовольствием прогулялась, только недалеко.

– Что ж, давай отправимся туда в половине седьмого, когда спадет жара.

Мы устроили чаепитие на веранде, и Карин жадно поглощала крутые яйца, поджаренный хлеб с маслом и кекс с изюмом.

– Я ведь еще ни разу не ходила с тобой на прогулку, правда, Алан? Дай мне джем, пожалуйста, я кекс намажу. А на холмах ветрено? А как ты думаешь, можно в этих туфлях пойти?

Видно было, что мысль о прогулке приводит Карин в восторг. Мы проехали на машине мимо Болл-Хилла и Вест-Вудхэя до Инкпена и свернули на крутую дорогу, ведущую на вершину холма, к Кумбской виселице. Естественно, одинокий мрачный столб, высящийся среди полей, сразу же привлек внимание Карин. Я остановил машину, вышел, сделав вид, что справляюсь с картой, и стал дожидаться, что скажет Карин.

– Ах, что это? Ein Galgen?[102]

– Да.

– А почему… А, с ней связана какая-то история? – быстро сообразила она.

– Да, Черная легенда. Ну, так ее назвал Джон Шлезингер.

– Ой, а расскажи, пожалуйста.

– На самом деле об этом почти ничего не известно. Как сказал однажды Джек Кейн, «а чего тут удивляться – все давным-давно умерли». Достоверно одно: в тысяча шестьсот семьдесят шестом году некие Джордж Брумхем и Дороти Ньюмен были осуждены в Винчестере за убийство жены и малолетнего сына Брумхема – «посохом», как говорится в исторических документах, – на Инкпен-Бикон, неподалеку отсюда. Преступление так ужаснуло местных жителей, что виновных приговорили к повешению в самой высокой точке графства, которая, по странной случайности, находится именно здесь. Тут воздвигли сдвоенную виселицу, и преступников повесили одновременно. Больше здесь никого не казнили, а виселица с тех пор так и стоит.

– Но она… – Карин невольно вздрогнула, – она совсем не старая.

– Верно. Когда одна виселица сгнивает, ее заменяют новой.

Поразмыслив, Карин вздохнула:

– Ох, все это было так давно. Пора бы уже забыть о прошлом. Зачем о нем так долго помнить?

– Похоже, об этом не хотят забывать. В конце сороковых годов Шлезингер снял короткометражный фильм, в котором все роли исполняли не профессиональные актеры, а местные жители. Мне было лет восемь, но я хорошо помню, как мы ходили его смотреть.

– Что ж… – Она пожала плечами. – Давай пройдемся, Алан.

Вечер выдался превосходный; дул легкий ветерок, по небу плыли высокие белые облака. Мы пошли на восток, к форту Уолбери-Хилл, а потом к холму Пайлот-Хилл, откуда были хорошо видны холмы Уайт-Хорс на противоположном берегу Кеннета. Над лугами витал резкий, сладковатый аромат ромашки и пижмы, и, куда ни глянь, пестрели россыпи цветов: пурпурные колосья эспарцета, бледно-голубой цикорий, дикие орхидеи – правда, только ятрышник, – а также кровохлебка и таволга. Карин любовалась ярко-розовыми соцветиями золототысячника, зарослями дремы, малиновым ковром разостланными на затененных склонах, и высокими метелками синца с лазоревыми и бледно-лиловыми цветами одновременно.

– Они дразнятся! Смотри, как языки повысовывали! – Обернув ладонь моим носовым платком, Карин сорвала стебель, усеянный колючими жесткими волосками, и стала внимательно разглядывать колокольчатый рассеченный цветок с торчащими из него тычинками. – Надо было взять с собой садовые ножницы, я бы собрала большой букет из самых разных цветов.

– Полевые цветы быстро вянут, – напомнил я. – Мы не донесем их до дому. Лучше прийти сюда с полной банкой воды и собирать цветы прямо в нее. И брызгалка не помешает. К сожалению, ни у кого не получается совместить прогулку по холмам со сбором полевых цветов. Но мы можем устроить специальную экспедицию.

– Да, в следующий раз. Выкопаем цветы с корнем, принесем домой и посадим в саду.

– Они привыкли к меловой почве, в другой не приживутся.

– Ну, значит, они на меня не похожи. Может быть, пойдем дальше? Я совсем не устала.

– Не забывай, нам еще возвращаться.

– Вернемся, не бойся. По траве очень легко ходить.

Мили через четыре, близ Эшменсворта, она упала на траву, полежала, глядя в небо, перевернулась и начала рыть землю пальцами.

– Что ты делаешь?

– Хочу найти кусок мела.

– Ты себе все ногти обломаешь. Посмотри, мел здесь валяется повсюду. Вот, возьми.

Она подошла к буку и мелом вывела на гладком стволе: «K liebt A»[103].

– Это неправильный мел! Он слишком твердый и царапает, совсем не так, как школьный. – Она снова улеглась на траву. – Иди ко мне. Я знаю, как показать тебе, что K liebt A.

На этот раз она отдавалась мне с какой-то пассивной отрешенностью, но, зная ее, я по-прежнему глубоко и сильно ощущал нашу близость. Карин лежала, вздыхая, смежив веки и полураскрыв губы, и вместо того, чтобы обнять меня, широко раскинула руки в стороны среди густой травы, поэтому я, упираясь локтями и коленями в согретый солнцем и пахнущий тимьяном грунт, чтобы не давить на нее всем телом, не уловил ее оргазма. Наконец она прошептала: «Danke» – и, содрогнувшись, притянула меня к себе. На несколько минут мы замерли в полной неподвижности, так что заяц, выскочив из-за кустов на тропинку, приблизился к нам на несколько ярдов, но потом сообразил, что перед ним люди, и поспешно ретировался. Я встал на колени и посмотрел ему вслед.

Карин легонько коснулась моей влажной обмякшей плоти:

– И кому теперь будет непросто возвращаться, мой милый утомленный мальчик?

– Тебе, моя чудесная ненасытная девочка. Пойдем!

– А ты помоги мне подняться! Вверх, на самую вершину холма!

Наконец мы вернулись к виселице. Было заметно, что Карин выбилась из сил. Мы гуляли почти три с половиной часа. Смеркалось. Мы обсуждали – не слишком серьезно – назначенные на следующую неделю торги в Фарингдоне, как вдруг Карин воскликнула:

– Алан, что это там, рядом с машиной?

Я навел бинокль на наш автомобиль. У колес лежала большая черная собака – эльзасская овчарка довольно свирепого вида. Она настороженно подняла голову и оглядывалась по сторонам, как будто поджидала кого-то, но поблизости не было ни других машин, ни людей. В сумерках я не разглядел, есть ли на собаке ошейник, зато ясно заметил сверкающие клыки. Ничего хорошего это не предвещало.

Мы подошли поближе. Пес встал и потянулся, не сводя с нас напряженного взгляда и не собираясь отходить. На нем был ошейник.

– Не нравится мне этот пес, – сказал я Карин. – Давай-ка я подгоню машину сюда, мало ли что взбредет ему в голову. Похоже, он откуда-то сбежал. Я попробую проверить, есть ли на ошейнике фамилия и адрес владельца.

– Как скажешь, милый, – пожала плечами Карин. – Он меня нисколечко не пугает.

– А вот мне страшновато. Он все-таки не щенок.

Я направился к машине. Пес тут же подобрался, вздыбил шерсть, оскалился и зарычал, а потом злобно залаял. Я обошел машину с другой стороны, а он направился следом, не спуская с меня глаз и заливаясь лаем. Успокоить его мне не удавалось. Я двинулся к водительской дверце, но пес рыча припал к земле и приготовился к прыжку. Я в полной растерянности замер.

Вдруг у меня за спиной послышался голос Карин:

– Милый, похоже, он тебя почему-то невзлюбил. Отойди в сторонку, я попробую…

– Нет-нет, не стоит. Вдруг он тебя покусает?

– Ну, я не собираюсь торчать здесь всю ночь. Вдруг здесь бродит призрак этой самой Дороти. Дай мне попробовать. Честное слово, ничего страшного не случится. Отойди, пожалуйста, вон туда…

Я отступил, а она, не двигаясь с места, окликнула пса по-немецки. Как ни странно, он тут же успокоился и перевел взгляд на нее, будто понимая ее слова, а потом медленно, на негнущихся лапах, подошел к ней, склонив морду к земле. Карин протянула к нему руку.

– Карин, не трогай его!

– А, пф-ф-ф!

Она схватила пса за ошейник и наклонилась поближе, но, вздрогнув, громко ахнула:

– Was… was ist denn?[104] Алан! Что это значит? Алан, иди сюда, скорее!

Я подбежал к ней. Пес стоял спокойно. Я приподнял ошейник двумя пальцами. На медном жетоне было выбито слово «DEATH»[105].

Скажу честно, я и сам вздрогнул. Карин нервно всхлипнула и схватила меня за руку, испуганно озираясь:

– Алан, прошу тебя…

Страха я не испытывал, но меня не отпускало тревожное чувство нереальности происходящего. Я снова посмотрел на жетон, и внезапно здравый смысл возобладал.

– Карин, не волнуйся, – сказал я. – Это фамилия хозяина, произносится «Дейас». Вот в чем дело. Я попробую повернуть ошейник, там должен быть жетон с адресом.

Так оно и было. Оказалось, что хозяин пса жил в Линкенхолте, милях в двух отсюда.

– Что ж, придется отвезти пса туда, – сказал я. – Честно говоря, я поражен твоими способностями. Ты наверняка укротишь даже льва. Давай-ка попробуем заманить пса в машину.

– Алан, а это правда? Ну, что это фамилия?

– Да, конечно. Кстати, есть еще английское имя Тод[106]. Тебя же это не пугает?

– Ой, не знаю… Я его больше видеть не могу. А Линкенхолт в сторону дома или нет?

– Нет, в другую сторону, здесь недалеко.

– Значит, ты будешь возвращаться этой дорогой?

– Да, а что?

– Тогда я подожду тебя здесь. Пес успокоился и будет себя хорошо вести. Я посажу его на заднее сиденье и ремнем безопасности привяжу за ошейник. О, тут и веревочка нашлась.

– И ты останешься в одиночестве?

– Да.

– А как же призрак Дороти Ньюмен? Хотя, помнится, ты говорила, что не веришь в привидения.

– Что ж, если я ее встречу, мы с ней поболтаем. Все, Алан, поезжай! Возвращайся поскорее, чтобы мы наконец-то отправились домой!

Пес спокойно устроился на заднем сиденье, и до Линкенхолта я доехал минут за десять, не больше. Первый же встреченный местный житель подсказал мне, как найти нужный дом – муниципальной застройки, на две семьи. Заглянув за изгородь, я увидел пожилого человека с трубкой в зубах, неторопливо сворачивающего садовый шланг у распахнутой двери сарая.

– Скажите, а ваша фамилия случайно не Дейас?

– Да, меня зовут Боб Дейас. Чем могу помочь?

– Видите ли, у меня в машине ваш пес. Я его у виселицы нашел.

– Вот чертяка! – воскликнул мистер Дейас. – Сбежал-таки, мерзавец! Простите, я недоглядел. Небось, за вашими овцами гонялся?

– Нет, вам повезло. Я не фермер. Но все-таки вы за ним присматривайте.

– Ну да, как же без этого. – Мистер Дейас отвязал пса, вывел его за ошейник из машины и захлопнул дверцу. – Ах ты, негодник! Вот увидишь, я с тебя три шкуры сдеру! Фу, Растус, марш в сарай и сиди там.

Пес повиновался.

– Вы его прозвали Растус, потому что он черный?

– Нет, просто так уж получилось. Моя дочь изучает античную литературу в Кембридже, – без ложной скромности пояснил мистер Дейас и пренебрежительно хохотнул, – вот и назвала его Орестом.

Мне хотелось побыстрее с ним расстаться, но вежливость не позволяла. Притворившись непонимающим, я осведомился:

– А почему?

– Ну, Орест – это вроде бы какой-то тип из греческой мифологии, который ни перед чем не останавливался, чтобы отомстить за родных. Сюзи сказала, что это хорошее имя для сторожевого пса. Только оно какое-то напыщенное, вот мы его и переделали в Растуса. Собаке нужно простое имя, чтобы помнила и откликалась. Вот только на него иногда находит. Он не доставил вам лишних хлопот?

– Нет-нет, мы с ним справились. Хотя, конечно, он на кого угодно наведет страху, рыская в сумраке ночном.

– Ну, места здесь уединенные, так что свирепый на вид пес не помешает. Вы уж простите, если он вас напугал. А не хотите ли чаю?

– Спасибо, но мне пора. В другой раз. Спокойной ночи.

Я вернулся в угасающем свете дня. Карин сидела на траве, прислонившись к виселичному столбу, и смотрела на сумрачные склоны Кеннета. Увидев меня, она вскочила и подбежала к машине:

– Ах, как ты быстро, Алан! Я так проголодалась! А ты?

– И я тоже. Как там Дороти?

– Она спросила, не страшно ли мне сидеть под виселицей, а я сказала, что у меня нервы будто стальные канаты. Мы с ней подружились.