В ее объятиях я ширился и рос, обретая доселе неведомую внутреннюю мощь. Обстоятельная осмотрительность, по-хозяйски ищущая выгоду во всем, тяжеловесные размышления, пытающиеся облечь нечто зыбкое в приемлемую форму или уяснить значение радуги или розы, – все это осыпалось и истаивало по ночам, когда под простыми звездами я скакал ко сну, и лошади несли меня во тьму, в ее мелькающую игру. Карин почти не тратила слов на серьезные разговоры о любви. Люди, изобретя способы летать, могут обсуждать механику полета. А вот у ласточек все иначе. Поскольку ласточке неведомы технические подробности, это никак не сказывается на ее целеустремленном, жизнерадостном полете, с того самого дня, как она впервые выпархивает из гнезда, и до тех пор, пока не померкнет воздух рая. Ей знакомо разнообразие, но неизвестно развитие.

Разнообразие беспрестанно удивляло и поражало меня. Все менялось, как меняется свет летним днем. Я наконец-то осознал, что Карин выражала свои чувства и общалась с неиссякаемым миром не словами, не нарядами, не игрой на фортепиано или приготовлением ужина, а предаваясь любви. Иногда она занималась любовью серьезно и продуманно – не отрешенно, не отстраняясь, а с царственным пылом, будто Гера на ложе Зевса. Окружающий мир – важное дело, равно как и супружеские отношения. А иногда она вела себя как пастушка на сеновале. Игра тоже важное дело, необходимое дополнение к работе, потому что работа наполняет чрево, а игра наполняет колыбели. Бывала она и похотливой, как течная свинья под хряком. Страсть – как родник, а «Всевышний сотворил и хрюшек, и все остальное», как сказал однажды Джек Кейн, когда я, мальчишка в резиновых сапогах, помогая ему вычищать хлев в конце сада, пожаловался на вязкую грязь. Глупо настаивать, что жена должна быть шлюхой в постели, потому что шлюхи, бессердечные и алчные, всегда недодают любви. А Карин была и госпожой, и самкой, и деревенской девушкой, случайно встреченной за стрижкой овец; и все они, заключенные в ее плоть, как любая бездумная тварь Божия – парящая стрекоза или котенок, гоняющийся за листвой, – источали достоинство и радость.

Для меня это становилось сродни творению. Истинный игрок подходит к любой игре, даже к простой забаве, с серьезностью и уважением. Я учился творить любовь, как в детстве учился совершать долгие заплывы; и, сотворенная, она становилась почти осязаемой, и я, опустошенный, в глубоком удовлетворении простирался без сил, будто Бенвенуто Челлини у завершенной статуи Персея, и все мои оловянные блюда, и чашки, и тарелки расплавлены, мебель сожжена, и все прекрасно, к превеликой моей радости.

Тони очень обрадовался нашему приходу и с интересом выслушал рассказ о нашей поездке во Флориду. Я привез ему в подарок две бутылки настоящего бурбона, «Ребел йелл», мы смешали мятный джулеп и сели с бокалами в саду. Карин, в одних чулках, под руководством маленького Тома минут двадцать отважно постигала основы крикета с одной калиткой (Том очень любил горизонтальные удары битой), а потом, отчаявшись, уселась на траву и завела с Фридой разговор о магазинах в Ньюбери. Потом, когда Фрида ушла укладывать Тома спать, мы стали беседовать о путешествиях по Европе и о знаменитых музеях европейских стран. Мы с Тони обсуждали Лувр, национальную галерею Же-де-Пом и музей Уффици.

– Милый, значит, когда ты приезжал на Мейсенский фарфоровый завод, – вмешалась Карин, – то так и не сходил в Дрезденскую картинную галерею?

– Увы, нет. У меня было очень мало времени.

– А что там есть интересного? – спросил Тони.

– Ах, там великолепные полотна – «Сикстинская мадонна» Рафаэля и еще одна, работы Гольбейна, ее называют «Дармштадтской мадонной». Ну и Тициан, Рембрандт, Рубенс… И прелестная картина кисти Корреджо, с изображением читающей Марии Магдалины.

– Вот кого писали больше, чем всех остальных святых, – сказал я. – Очень кассовая тема. Последние пятьсот лет все только и делали, что идеализировали эту особу.

– Идеализировали? – переспросила Карин. – Что ты имеешь в виду, Алан? Тони, надеюсь, мы с вами единодушны в своем мнении. Немедленно встаньте на защиту Марии Магдалины!

– Ну, я в общем понимаю, что имеет в виду Алан, – ответил Тони, – и, хотя и порицаю подобные высказывания, должен признать, что идеализирование существует.

– Не знаю, что здесь порицать, – возразил я. – Самое время кому-нибудь расставить все на свои места. Начнем с того, что есть два отдельных заблуждения. Во-первых, нигде в Евангелии не говорится, что женщина, умастившая миром ноги Христа в доме Симона-фарисея, – это Мария Магдалина.

– Совершенно верно.

– Более того, нет ни малейшего намека на то, что грехи, в которых она каялась, носили сексуальный характер, или на то, что она вела распутную жизнь. Ничего подобного. Святой Лука называет ее просто «женщина того города, которая была грешница». Однако же над воротами оксфордского колледжа Святой Магдалины статуя, которой вот уже полтысячелетия, изображает ее в общепринятом виде – юной красавицей с длинными распущенными волосами. Ну и, разумеется, в руках у нее алавастровый сосуд с благовониями.

– Да, ты прав, – согласился Тони. – Хотя, если подумать, у нее и должны быть длинные волосы, ведь ими она утирала ноги Христу.

– Тони, неужели вы с ним заодно? – спросила Карин.

– Не-е-ет, – задумчиво протянул Тони. – У меня такой уверенности нет. Понимаете ли, по-моему, укрепившийся в народных представлениях образ Магдалины имеет важное значение. Это один из, скажем так, собирательных образов – ну, как Иоаким и Анна или Пресвятая Дева в католицизме, о которой в Евангелии говорится очень мало. Подобные собирательные образы следует рассматривать со всей серьезностью, потому что они берут начало из духовных нужд людей, точнее, из их духовных потребностей. То есть, чтобы удовлетворить существующую потребность, возникает легенда, и в нее начинают верить. «Случись, что Бога нет, его б пришлось создать…» – и все такое. Религия – не история, хотя слишком многие священнослужители считают иначе. Духовная истина превыше истории.

– А откуда взялась потребность в Марии Магдалине? – спросила Карин.

– Основная мысль заключается в том, что Христос дарует прощение девушкам, которые не блюли себя. В конце концов, блуд – естественное сексуальное поведение. Так всегда было и будет. Кстати, а вот рассказ о Христе, отпустившем грехи женщине, взятой в прелюбодеянии, теперь считается позднейшим включением в Евангелие от Иоанна. Однако же это одна из известнейших историй о Христе. А все потому, что она вызывает сильный отклик.

– У тех, кто желает уничтожить прошлое, – добавила Карин. – Таких людей наверняка очень много. Если бы Христос жил в наши дни, как вы думаете, он продолжал бы утверждать, что грешно вступать в интимные отношения, не будучи супругами?

– Что ж, – ответил Тони, – по-моему, Его ответ остался бы неизменным: прелюбодеяние можно понять и простить, а грешно оно потому, что это не самый лучший поступок. В общем-то, это автоматически следует из принятия Его учения в целом. Как известно, одно проистекает из другого.

– Но ведь в легенде о Марии Магдалине, – заметил я, – разумеется, если принять, условно говоря, что она была блудницей, – все построено на эмоциях. Не касаясь сейчас святости брачных уз, в общем всегда считалось и считается, даже людьми нерелигиозными, что гадко и постыдно ради денег или иной выгоды вступать в интимные отношения без истинно теплых чувств. Полагаю, что суть рассказа заключается в том, что когда женщина – не стану называть ее Марией Магдалиной! – уразумела смысл происшедшего, то уяснила разницу между верным и неверным отношением к сексу.

– Как вы думаете, можно ли простить любой грех? – неожиданно спросила Карин.

– Конечно, – ответил Тони. – При условии, что человек способен простить сам себя. Обычно этого не понимают. Простить себя – это самое главное и, как правило, самое трудное. Иногда простить себя невозможно, вот как леди Макбет.

– Ох, ну почему англичане при первом же удобном случае вспоминают Шекспира? И что делать бедной немке?

– Извините, пожалуйста. Я просто хотел сказать, что забыть – не значит простить. Видите ли, леди Макбет думала, что может забыть о своем злодеянии, но оказалось, что это не так. Она сама себя осудила и вынесла себе приговор.

На газон выбежал босоногий Том в пижаме и закричал:

– Миссис Десленд, посмотрите, я умею кувыркаться колесом!

Он попытался кувыркнуться, но тут же упал и едва не угодил в клумбу.

– Тебе еще учиться и учиться, малыш, – сказала Карин, подхватив его на руки.

– А вы сама так не умеете, – заявил Том, ошарашенный собственной дерзостью.

Карин расцеловала его в обе щеки:

– Ты лучше меня не подначивай. Я выпила два мятных джулепа и сейчас покажу тебе, как надо.

Она скинула туфли, трижды прошлась колесом по газону и встала, со смехом оправляя задравшуюся юбку. Том, восхищенно прыгая вокруг, закричал:

– Мама! Мамочка! Миссис Десленд умеет кувыркаться колесом! Иди сюда скорее!

– Вот когда научишься как следует, я с тобой еще разок кувыркнусь, – пообещала Карин. – Пойдем, я тебя в спальню отнесу, если хочешь.

Том попятился:

– Не хочу!

– Боже мой, кровать – самое лучшее место на свете! – Карин снова подхватила его на руки. – Как можно не хотеть ложиться спать? Пойдем, я тебе про Найденышка расскажу. Вот слушай: некогда жил да был…

Той ночью, после того как мы предались любви, Карин почти сразу же уснула, и рука ее, сжимавшая мою, расслабилась и легко упала на простыню, словно лист на траву.

Я долго лежал без сна и размышлял. Причина нежелания Карин венчаться в церкви стала яснее. Очевидно, я недооценил совестливость и щепетильность Карин, а также мудрость советов Тони. Оставалось лишь терпеливо дожидаться, когда эта необыкновенная женщина – восхитительная и непредсказуемая в своем экстравагантном, вызывающем поведении и таинственности – доверится мне и расскажет о себе все. Что бы это ни было, я от нее не откажусь. Ради нее я дойду до земного предела, изменю всю свою жизнь. «Ну же, испытай меня! – мысленно воззвал я к Всевышнему. – Пусть это будет какое-нибудь серьезное прегрешение! Моя любовь все пересилит!» Однако же, решил я, былые прегрешения Карин, как почти все, чего стыдятся люди, наверняка окажутся тем, что легко прощает любой здравомыслящий человек. Как только она мне покается, то сразу поймет, что я готов все понять и принять. А потом Тони нас обвенчает.

Ранним утром меня разбудил дрозд, звонко распевавший на березе под окном. Осторожно, чтобы не разбудить Карин, я выбрался из постели, оставил записку на туалетном столике и ушел в церковь, к Святому причастию в семь утра. Вряд ли Карин захочет пойти к обедне, и я не собирался на этом настаивать, но после долгого отсутствия мне самому очень хотелось приобщиться Святых Даров. Если пойти сейчас, то потом можно избежать неловкости и не оставлять Карин в одиночестве.

– «Фарисеи же и книжники роптали, – читал Тони, – говоря: Он принимает грешников и ест с ними. Но Он сказал им следующую притчу: кто из вас, имея сто овец и потеряв одну из них, не оставит девяноста девяти в пустыне и не пойдет за пропавшею, пока не найдет ее? А найдя, возьмет ее на плечи свои с радостью…»

«Великолепно, – подумал я. – Лучше и не скажешь».

Знакомые слова, звучавшие в прекрасной церкви, построенной Джеком из Ньюбери, внушали мне теплое чувство триумфального возвращения, будто я был торговым капитаном, прибывшим с богатым грузом из дальнего плавания. Мне невольно вспомнилось, как во Флориде Карин счастливо воскликнула: «Я хочу начать жить!»

Придя домой, я застал ее в белом банном халате на пороге ванной комнаты. Карин сбежала по лестнице, потеряв тапочку на ступеньках, обняла меня и поцеловала так, словно мы не виделись месяц. Прядь ее мокрых волос прилипла к нашим губам. Карин была теплой, влажной и пахла гардениями. Я увел ее в спальню.

После завтрака (или обеда, называйте как хотите) Карин неожиданно заявила:

– А теперь, mein Lieber, уходи и не путайся у меня под ногами.

– Не путаться у тебя под ногами?

– Ja. Сходи куда-нибудь выпить с друзьями.

– Это Англия. После обеда все закрыто. А что ты собираешься делать?

– Осмотрю дом, как настоящая Hausfrau[92]. Не волнуйся, я не трону вещей твоей матушки. Я вообще ничего не трону. Но познакомиться со своим новым домом я должна самостоятельно, а когда ты вернешься, задам тебе тысячу вопросов. В общем, жду тебя к чаю.

Я с радостью согласился, потому что и в самом деле соскучился по неторопливой долгой прогулке. Вот уже месяц, как у меня не было такой возможности, а погода стояла восхитительная – солнечный июньский день, легкий ветерок. Вооружившись картой и полевым биноклем, я отправился в сторону деревушки Берклер, близ Лейдл-Хилла.

Когда день уже клонился к вечеру, около половины шестого, я – усталый, довольный и изрядно проголодавшийся – возвращался домой по тропке через поля, но неподалеку от Булл-Бэнкса меня внезапно охватило необъяснимо зловещее чувство неотвратимой беды, словно из-за живой изгороди неожиданно выступил человек с дубинкой. Я замер, буквально оцепенев от страха. Ужас был так силен, что мне почудилось, будто на меня действительно вот-вот нападут; я в панике прислонился к дереву, дрожа и испуганно озираясь. Стояла неестественно мертвенная тишина. Казалось, в бескрайнем просторе полей нет ничего живого. Все замерло, как перед грозой. Не слышалось трелей жаворонка или дрозда, в небе не кружили ржанки. Однако солнце по-прежнему сияло, а легкий ветерок ерошил колосящуюся пшеницу. Ничто не изменилось. Вот только пробиравшее до дрожи ощущение пустоты не отпускало. Я ухватился за ветку, хорошенько тряхнул ее – и ничего. Ни жучка, ни гусеницы.

Тянулись минуты. Мой ужас постепенно сменялся каким-то болезненным беспокойством. Я уселся на откос, закрыл глаза, но тут же распахнул их снова: ничего не видеть было куда страшнее, чем видеть и бояться. Мое волнение было призрачным, как во сне, когда спящего мучает беспричинная тревога. Мнилось, будто нечто невидимое моровым поветрием пронеслось над всей округой, совсем рядом со мной.

В конце концов я заставил себя двинуться к дому, и ходьба постепенно развеивала мои страхи. В голове понемногу прояснялось. Казалось, что я поднимаюсь из бездонных глубин к поверхности, и, чтобы помочь этому вознесению, я поднес к глазам бинокль и начал осматривать окрестности. Должно же где-нибудь быть что-то живое! Почти сразу же я заметил нескольких лесных голубей, выпорхнувших из рощицы ярдах в четырехстах от меня, и услышал хлопанье их крыльев.

Наведя бинокль на Булл-Бэнкс, я с облегчением разглядел под крышей над моей спальней сломанный желоб водосточной трубы; я собирался его починить еще с весны. Сделав еще несколько шагов, я заглянул прямо в спальню, как раз в тот миг, когда Карин медленно пересекла комнату, подошла к окну и остановилась, глядя в поля. Солнечные лучи освещали ее лицо, хорошо видное в бинокль. Она рыдала, прижав ладони к щекам.

Она выглядела абсолютно спокойной, не выказывая ни малейших признаков горя или расстроенных чувств, поэтому я – не слыша всхлипов и сам пребывая в смятенном состоянии – не сразу понял, что она плачет. Рыдания не исказили ее черт. И все же, глядя на нее, я интуитивно осознал, что ее скорбь вызвана не мимолетной болью или неудобством. Она рыдала, если можно так выразиться, привычно, будто давным-давно сжилась со своим отчаянием. Она стояла неподвижно, смотрела в окно невидящим взглядом, а из глаз струились тяжелые медленные слезы. Она их не утирала. Одна слезинка сползла по щеке и упала на подоконник. Казалось, Карин рыдает у креста, оплакивая горькую невосполнимую утрату.

Внезапно она обернулась, будто услышав шум за спиной, и торопливо вышла из спальни.

Это наконец-то развеяло мое странное оцепенение. Судя по всему, что-то очень расстроило Карин – нечто большее, чем боязнь одиночества или приступ тоски по дому, и я сообразил, что делать. Я быстро зашагал по тропе, перебрался через перелаз в ограде и по дорожке бросился к калитке, ведущей в Чащу (так мы называли пол-акра пустоши, где росли буддлея, лещина и купы рододендронов; там же стояли качели, с которых когда-то столкнула меня Флик, а в траве пряталась старая водопроводная колонка).

Я прошел в брешь грабовой изгороди, пересек газон и, распахнув двери в сад, окликнул:

– Карин! Карин! Wo bist du, Liebchen?[93] Я вернулся.

В доме стояла тишина, только громко тикали напольные часы. Я снова окликнул Карин. Заглянул на кухню, в столовую и в гостиную. Проверил комнаты второго этажа. Пусто.

Подбежав к парадной двери, я закричал:

– Карин! Карин!

Ответа не было. Я, не закрывая дверей, опустился на кресло в прихожей и попытался сообразить, что делать дальше. Наверное, лучше всего немного подождать, а главное – не волноваться.

Минуты через три под шагами захрустел гравий подъездной дорожки, и в распахнутую дверь вошла Карин, беззаботная, как коноплянка.

Я ошарашенно посмотрел на нее. Она с удивлением замерла на пороге, а потом быстро пересекла прихожую и опустилась на колени у моего кресла.

– В чем делом, милый? – спросила она, обнимая меня за талию и заглядывая в лицо. – Ты чем-то расстроен? Слишком долго гулял?

– Я… нет… то есть… С тобой все в порядке?

– А что у меня может быть не в порядке? Вот дурашка. Что это с тобой? Что стряслось?

– По-моему… я же своими глазами видел…

Я умолк. Карин вряд ли понравится то, что я подглядывал за ней в бинокль. Ну не совсем подглядывал, но все равно. Если бы она мне такое сказала, как бы я это воспринял? А может, мне все привиделось? Хотя нет, ее действительно что-то расстроило, но теперь она в полном порядке. Наверное, лучше об этом не заговаривать. Однако же мне почудилось, что ее огорчение было по-настоящему глубоким, даже пугающим. Я совершенно ничего не понимал.

– Я просто встревожился, когда оказалось, что тебя нет дома. Куда ты уходила?

– С чего тебе тревожиться? Куда я уходила? Вот еще глупости! По-твоему, я собираюсь сбежать?

– Нет, что ты, но…

– В доме нет ни капли молока. Я отправилась в магазин, но, пройдя метров сто, вспомнила, что сегодня воскресенье. А, судя по твоему виду, чай с молоком тебе сейчас не помешает. Ах, бедный Алан! Что же делать?

– Придется выпить виски с содовой. Но вообще, ты права, я устал.

– Что ж, тогда налей и мне виски, пожалуйста.

– Сейчас все сделаю. Погоди, вот только поднимусь наверх, за чистым носовым платком.

– Прямо вот так, в ботинках?

– Они не грязные, честное слово.

Я поднялся в спальню. Подоконник выглядел абсолютно сухим. Я коснулся его пальцами – ничего. Больше я не стал приглядываться, потому что устыдился своего поведения. Карин – моя жена. Если я сразу ее не спросил – а я и не собирался, – то зачем устраиваю эти проверки?

Снизу донеслись звуки сонаты Скарлатти – я ее сразу узнал, хотя не слышал уже много лет. Я спустился в гостиную и занялся напитками. К этому времени я уже и сам не понимал, что именно видел и что на меня нашло в полях.

На следующий день, когда я парковал машину, Карин сказала:

– Алан, многие мои приятельницы – продавщицы. Не кажется ли тебе, что мне надо бы купить простое скромное платье, как подобает женщине, торгующей фарфором? Конечно, из-за свадьбы наши расходы возросли, но мне хочется, чтобы ты мной гордился. Я знаю, что именно мне нужно. Если в магазине есть что-то в этом роде, то обойдется недорого.

– Ну, если недорого…

– Может быть, ты назначишь мне какую-то сумму на содержание? Тогда тебе будет проще, а я буду ее придерживаться – в пределах месяца, разумеется.

– Я все устрою. Вообще-то, я думал открыть для нас совместный счет. А когда мы разоримся, то тебе достанется некоторая сумма на содержание. Договорились?

– Алан, ты слишком щедр. Нет, правда. Ты даже не представляешь, что для меня значит тратить деньги на наряды!

– В Копенгагене ты выглядела великолепно. И кстати, ты на себя ничего не тратила, ясно тебе? Это я сорил деньгами.

Я сказал чистую правду. Карин никогда не брала у меня значительных сумм, разве что деньги на автобусный билет или на покупки по хозяйству. Она никогда не просила у меня дорогих подарков.

– Это тоже очень много значит. Во всяком случае, для меня. А куда лучше пойти?

– В универмаге «Кэмп – Хопсон» найдется все, что тебе нужно. Вон там, через дорогу. Загляни к ним, если хочешь. Не торопись.

У дверей магазина меня дожидались два молодых человека.

– Мистер Десленд? Мы из газеты «Вестник Ньюбери». Вы позволите моему коллеге сфотографировать вас с супругой? Если вам сейчас не до этого, то мы можем попозже…

– Для газеты?

– Да, конечно, мистер Десленд. Как нам стало известно, ваша история весьма романтична. Ваша супруга родом из Германии, если не ошибаюсь? Или из Дании? И вы сочетались браком во Флориде?

– Это вам мисс Криппс рассказала?

– Да, я лично с ней беседовал. Но, разумеется, хотелось бы узнать обо всем из ваших уст, и тогда мы все напечатаем слово в слово. Да, и фотография очень важна. По слухам, ваша супруга очаровательна. Сами понимаете, это поднимет наш тираж.

– Что ж, позвольте пригласить вас на кофе. Моя жена через несколько минут подойдет.

Карин появилась через полчаса (за это время я успел изложить свою версию нашего знакомства в Копенгагене и упомянул о неотложном деле во Флориде, где мы и заключили брак). Как обычно, она выглядела прелестно в платье из темно-синего трикотажа, будто для нее сшитом: облегающий лиф, узкие рукава три четверти и довольно пышная колышущаяся юбка. Платье было скромным, но Карин украсила его тонкой золотой цепочкой, длинной, до самого пояса, что прекрасно оттеняло ее флоридский загар. К присутствию репортера она отнеслась спокойно, ни словом не обмолвилась о посещении универмага и выслушала объяснения молодого человека с легким удивлением, всем своим видом показывая, что, хотя она и не готовилась фотографироваться для газеты, отказываться не станет, если это всех устраивает.

Естественно, меня беспокоило, что́ именно Карин ответит на вопросы репортера о жизни до замужества, но его совершенно обезоружило ее неотразимое очарование вкупе с уверенным достоинством. Она твердо заявила, что ей нечего добавить к моему рассказу и что теперь, когда она стала британской подданной, ей не хотелось бы привлекать излишнее внимание к своему немецкому происхождению. Репортер поспешил заверить ее, что и он сам, и редактор газеты с радостью исполнят требуемое.

– И вообще, миссис Десленд, если уж говорить начистоту, – добавил он, с улыбкой взглянув на фотографа, – то вы – архетип красоты, простите за откровенность.

В этот понедельник в магазине случился неожиданный наплыв покупателей, и, как я заподозрил, не все явились с целью приобрести фарфор. Несомненно, Дейрдра все выходные судачила с подругами, но, судя по некоторым посетителям, леди Элис тоже не держала язык за зубами. Я около часа стоял за прилавком, а потом меня сменила миссис Тасуэлл. Я ушел к себе в кабинет, сделал несколько телефонных звонков (в частности, связался с банком и назначил встречу на следующий день) и просмотрел почту.

Мое внимание привлек каталог с описанием имущества, выставляемого на торги в загородном имении близ Фарингдона через две недели. В начале мая до меня уже доходили слухи об этой распродаже, которую, по всей видимости, непременно следовало посетить. Изучив каталог, я утвердился в своем мнении. Раздел, посвященный фарфору и керамике, содержал восхитительные вещи, по большей части английского производства: «Боу», «Челси», стаффордширские мануфактуры, фабрика Майлза Мейсона и так далее. Я пометил в календаре и дату просмотра, и дату аукциона.

Незадолго до полудня приехала Флик с Анджелой. Когда они вошли в кабинет, я радостно вскочил из-за стола и крепко обнял сестру, уверенный, что теперь, когда она здесь, все будет хорошо.

– Доброе утро, милая Флик! Доброе утро, Анджела. И тебе доброе утро, Синий Медвежонок, – сказал я, целуя Анджелу и пожимая мягкую лапу плюшевого медведя. – Как вы проехались на поезде?

– Ой, дядя Алан, там была дама с ожерельем из таких желтых бус, а в них – настоящая муха. Дама сказала, что бусы из моря.

– Вот здорово!

– А они правда из моря или она пошутила?

– Янтарь? Да, он из моря. В море, знаешь ли, много всяких интересных штуковин.

– А можно я поиграю с фарфоровыми звериками?

– Да, мы с тобой пойдем в торговый зал, к Дейрдре, только погоди минуточку, я поговорю с твоей мамой. Как дела, Флик?

– Прекрасно. Привет тебе от Билла. Кстати, Алан, девушка в синем – это и есть та самая Карин?

– Вообще-то, да.

– Ничего себе! Мог бы и предупредить.

– О чем?

– О том, что она такая сногсшибательная красавица.

– А я и предупреждал. Между прочим, неоднократно. Это вы решили, что я в любовном угаре.

– Придется доложить матушке, что у тебя действительно есть от чего угореть.

– Да-да, уж пожалуйста, так сказать, открой ей причину всех событий.

– Между прочим, как раз эти события ее и расстроили. Алан, ты вел себя как полный идиот. Как ты мог…

– Дядя Алан, ну пойдем уже играть!

– Да-да, пойдем. Хочешь на ручки? Ого, какая ты тяжелая! Нет, не дергай меня за ухо! Флик, а как там маменька? Я, вообще-то, надеялся, что вы с ней приедете.

– Она собиралась, но полковник Кингсфорд пригласил ее на сельскохозяйственную ярмарку. У него же своя ферма. И вообще он очень милый. В пятницу уговорил матушку помочь ему с сенокосом… Точнее, вывел ее на прогулку в поля. Проветриться, как она выразилась.

– Карин, любимая, познакомься: это Флик и Анджела. А теперь, детка… Уф, я утомился держать тебя на руках. Давай-ка найдем Дейрдру и попросим ее показать тебе звериков.

Минут через пятнадцать – я успел продать чашку с блюдцем мануфактуры «Лонгтон-Холл» покупателю с йоркширским акцентом, а Дейрдра, приговаривая: «Осторожнее, осторожнее!» – помогала Анджеле выстроить рядком безуикских лошадок – к нам присоединились Флик и Карин, оживленно беседуя, будто дамы из Женского института на вечеринке.

– И вам понравилось? – продолжала Флик.

– Да, очень, – ответила Карин. – Жаль только, что мы с Аланом еще не были знакомы. Он бы мне многое объяснил. Знаете, я уже привыкла полагаться на него во всем. Особенно сейчас, в незнакомой стране… Я, вообще, такая трусиха… Боюсь всего и всех. С вами никогда такого не было? Ну, когда страшно с кем-нибудь знакомиться? Я так волновалась, что чуть домой не уехала с перепугу. Но сейчас все прошло.

– Да-да, конечно, вам наверняка было очень тяжело…

– Я просто не могла его от себя отпустить. Очень эгоистично с моей стороны…

– Ну что вы! Он же ваш муж. Зато теперь вы вполне освоились в магазине…

– А не пора ли нам обедать? – вмешался я в их разговор. – Я заказал столик в ресторане Королевской гостиницы – в твою честь, Флик. Ты готова, Карин?

– Еще как! Кстати, пока мы не ушли, Алан, – эти статуэтки мануфактуры «Боу», ну, ты знаешь, «Пять чувств»… Ах, Дейрдра! Остановите Анджелу!

Дейрдра на минутку отвлеклась, и Анджела, забыв о лошадках, заинтересовалась пчелой, опустившейся на папоротник в горшке. Дейрдра очень вовремя перехватила детскую ручонку:

– Ой, не трогай пчелу! Она больно жжется. Мистралан, мне тут остаться, пока вы с обеда не вернетесь?

– Нет, не надо, Дейрдра. Давайте повесим табличку «Закрыто на обед» и устроим перерыв до двух часов. Миссис Тасуэлл, вы не возражаете?

– По-моему, мистер Десленд, это совершенно лишнее. Я вполне могу остаться в магазине, пока вы обедаете. У меня бутерброды с собой. А потом, с вашего позволения, я на полчаса отлучусь. Мне надо купить спортивные шорты и…

– Спортивные шорты для вас?

– Нет, что вы, мистер Десленд! Не для меня. Но мне надо сегодня.

– Что ж, договорились, миссис Тасуэлл. Спасибо вам большое. Устройте себе перерыв на час, с двух до трех пополудни.

После обеда Флик и Анджела решили отправиться с Карин за покупками, а потом поехать домой на автобусе с остановки на Уош-Коммон.

– На ужин сегодня boef en daube[94], – объяснила Карин, когда мы вышли из ресторана. – Я вчера вытащила говядину из морозильника и поставила мариноваться, но мне нужны bouquet garni[95] и кое-что еще.

– Вы любите готовить? – спросила Флик.

– Я люблю поесть, – смеясь, ответила Карин. – И Алана надо кормить, ему силы нужны. А в Булл-Бэнксе прекрасно оборудованная кухня, – продолжила она. – Там такой очаровательный старомодный стол, очень устойчивый. И места много. Кстати, чуть не забыла… а миссис Спенсер, наверное, не знает… Вы не объясните мне, как там гриль…

За этим обсуждением я их и оставил, а сам вернулся в магазин.

– Алан, насколько я могу судить по короткому знакомству, она очень приятный человек. И не только внешне: ты и сам знаешь, что она – необыкновенная красавица.

После того как мы, нахваливая, съели говяжье жаркое – и клубнику со сливками на десерт, – я предложил поиграть в скрэббл, но Карин, извинясь, сказала, что лучше почитает годденовскую «Энциклопедию британской керамики и фарфора», а потом ушла принять ванну, чтобы дать нам с Флик возможность поговорить.

Флик, устроившись в своем любимом кресле у дверей в сад, задумчиво помешала ложечкой чай в чашке и продолжила, не дожидаясь моего ответа:

– Ты спрашивал моего совета о финансах. Так вот, я тебе прямо скажу: не смей ничего продавать. Лучше возьми ссуду в банке.

– Неожиданно. А почему?

– Какой же ты тугодум, Алан! Ты совершенно не заслуживаешь Карин. Ты даже не представляешь ее потенциал. Она обеспечит тебе безумный успех, если, конечно, в ней не обнаружится какой-нибудь червоточины, незаметной на первый взгляд. Абсолютно все захотят с ней познакомиться, а познакомившись, никто не сможет ее забыть. Главное, дай ей развернуться. И должна признать, она очень умна.

– В каком смысле?

– Ты, конечно, ничего не заметил, но сегодня она старательно изображала милую беспомощную женушку, которую муж привез в незнакомые пугающие края, и теперь она целиком и полностью зависит от него и не может обойтись без него ни минуты.

– Это потому, что, как ни удивительно, она меня любит. Я и сам не перестаю удивляться.

– Да, конечно, она от тебя без ума. И нисколько не притворяется. Это чистая правда. Просто Карин слегка преувеличивает те ее аспекты, которые ей выгодны: мол, да, я его от себя не отпускаю, но это потому, что я его безумно люблю и жить без него не могу, сами понимаете… В общем, я ее раскусила. А на самом деле она очень сильная женщина. И если потребуется, может быть жестокой.

– По-твоему, у нее есть какая-то корыстная цель? Ну, кроме того, чтобы тебе понравиться?

– Не знаю. Все может быть. Странно, конечно, что она ничего не рассказывает о своих родных и не хочет венчаться в церкви. Однако теперь, когда я с ней познакомилась, мне кажется, что все это не имеет значения. Я ею восхищаюсь. Сам посуди: она тебя любит, она красива, умна и сообразительна. И с чувством юмора у нее все в порядке. По-моему, тебе очень повезло. Если ты считаешь, что она – это то, что тебе нужно. А, как я понимаю, ты именно так и считаешь.

– Ах, Флик, я так рад! Но как же маменька?

– А вот теперь о главном. По твоему же меткому выражению, ты так угорел от любви, что совершенно упустил из виду главную проблему. Чего ты хочешь? Чтобы матушка жила с вами – конечно, если она сама этого хочет – или чтобы она куда-нибудь переехала?

– Ох, даже и не знаю, если честно.

– Вот балда! Это как раз самое важное.

– Ну, во-первых, мне хочется, чтобы они с Карин поладили. Может быть, она согласится приехать и пожить с нами, а там посмотрим…

– Что ж, для начала неплохо. Я с ней это обговорю. Вот только, по-моему, пока она возвращаться не собирается…

– Почему? Она все еще на меня в обиде?

– Нет-нет, не волнуйся. Насколько мне известно, ей очень хочется помириться. Просто мне кажется, что она еще немного побудет у нас.

– Ничего не понимаю… Что ты…

На втором этаже раздался пронзительный вопль. Флик взбежала по лестнице, я бросился следом. Анджела стояла на кровати, вся в слезах, и захлебывалась рыданиями. Флик схватила ее на руки и стала укачивать:

– Ш-ш-ш, солнышко, все хорошо. Мама с тобой. Что такое? Тебе приснилось что-то страшное?

Анджела, флегматичная и невозмутимая девчушка, которую мне редко удавалось расшевелить, сейчас была явно расстроена. Она уткнулась в плечо Флик, обхватила ее ручонками и всхлипнула.

– Все в порядке, солнышко. Ты испугалась, потому что проснулась в незнакомом месте? Мы приехали в гости к дяде Алану, помнишь? А вот и дядя Алан, пришел узнать, что за переполох. Он тоже испугался, думал, с его любимой Анджелой что-то случилось.

– Там вода, мама! – пролепетала Анджела. – Вода!

Карин в белом банном халате заглянула в комнату и, увидев, что нам никакой помощи не требуется, кивнула мне и снова ушла.

– Что за вода, солнышко?

– Много воды! Я в ней потерялась.

– Тебе просто приснилось, малышка. Здесь никакой воды нет. Ну же, посмотри!

– Знаешь, мне тоже однажды приснился такой дурацкий сон, – сказал я, поглаживая ее ладошку. – Давным-давно. И я тоже очень испугался. Синий Медвежонок, а тебе снятся страшные сны?

– Ага, – пропищал Синий Медвежонок голосом чревовещателя. – Но Анджела меня успокаивает, и я больше не боюсь.

Еще несколько минут Синий Медвежонок развлекал нас разговорами, Анджела повеселела, и я, оставив ее на попечение Флик, ушел к себе в спальню.

Света в комнате не было, но сквозь незадернутые шторы струился яркий свет полной луны, освещая склоны холмов на юге. Карин передвинула к окну туалетный пуф и, опершись коленями на него, а руками – в подоконник, разглядывала сад.

– Анджела успокоилась? – спросила она, не оборачиваясь.

– Да, все в порядке. Наверное, уже уснула. Вообще-то, это на нее непохоже. Она очень флегматичный ребенок.

– Я так и подумала, что вы и без моей помощи справитесь.

– Да, конечно.

– Ах, Алан, мне так нравится наш дом! Он просто прекрасен. Вдали от всего… вдали от всяких мерзостей… Я так счастлива. Здесь, с тобой, мне ничего не угрожает! Ну же, быстрее. Я хочу тебя отблагодарить.

Пока я раздевался и чистил зубы, она продолжала любоваться луной.

– А как ты думаешь, Алан, в лунном свете можно загорать? У меня не будет лунного удара?

– Нет, лунный свет может только зачаровать.

– Значит, я зачарована. А что там за деревья? Вон те, большие-пребольшие, на вершинах холмов?

– Буки. Это Коттингтон-Кламп. А правее – Лейдл-Хилл.

– Как красиво! Они такие мощные… Мы с тобой туда пойдем?

– Да, конечно. – Я приподнял подол ее халата и ласково погладил ее обнаженные бедра и ягодицы.

– О, это так приятно! Не останавливайся! Смотри, там все залито серебром – и розы, и люпины. А ты заметил, что в лунном свете они теряют все свои цвета? Я вот смотрю на все и думаю, вот если бы у меня это было, а потом вспоминаю, что оно у меня уже есть – ведь ты мне все это дал! Я все хочу! Все, до последней крошки! А ты чего хочешь, Алан?

– Я хочу… заняться любовью с тобой.

– Но я же тебя не останавливаю!

– Но и не предлагаешь.

– Еще как предлагаю! Неужели непонятно? Просто мне одновременно хочется любоваться садом.

Я прижался к ней сзади, а она, по-прежнему не оборачиваясь и упираясь коленями в пуф, поднесла мои ладони к своей пышной груди:

– Ах! Да, да! Ах, Алан! Я так тебя люблю! Сильнее, вот так! Ах, ты просто чудо!

– Ты меня таким сделала.

– Ах, какая прекрасная ночь! Волшебный лунный свет! Алан, а скажи, если бы ты был фоном, то каким? Ну, как музыкальное сопровождение?

– По-моему, больше всего подойдет andante con motto[96]. А скажи-ка мне, что ты видишь?

– Ну, двор.

– Нет-нет, не так. Тут как орлы и трубы, которые лежат под снежной толщей Альп…

– Холмы, поля пшеницы и луна… Ах, как мне хочется все это вобрать в себя. Все-все: и огромные маки, и кипарис, и этого зверька, который бежит по газону…

– Это еж. Его лучше не трогать.

– Ладно. Тогда пусть будет козлик. Алан, ты ведь мой священный козел, правда?

– Ага. Щедрость Божья.

– Правда? А кто тогда я?

– Там говорится, что ты – творенье Божье.

– Ах, Алан, погоди, не спеши! А чтобы отвлечься, прочти мне что-нибудь из Гейне.

Собравшись с мыслями, я начал:

– Но в этом нет ни слова правды, милый. Там, где ты сейчас, ничего этого ты не сделаешь.

– Знаю. Это был просто намек. Я ревную тебя к холмам и саду – ты уделяешь им слишком много внимания.

– Ах ты, бедняжка! Такой добрый, такой терпеливый! Я тебя измучила! Komm![98] – Смеясь, она соскользнула с пуфа, сбросила халат, подбежала к кровати и распростерлась на ней; по обнаженному телу скользили светлые блики лунных лучей и темные тени.

– Mach schnell![99]