Центральная Флорида. Местность как Коннемара: наполовину вода, наполовину суша, только без лугов. Невероятная влажность, знойное солнце, все дома затянуты противомоскитной сеткой, от жары спасают только кондиционеры. Изобилие ярких цветов: гибискус, пуансеттии, канны; стены оплетены побегами бугенвиллеи с пурпурной листвой и пергаментными соцветиями, вдоль дороги цветет глициния. Я заметил стайки черно-алых кардиналов, крупнее снегирей, зеленушек и овсянок. По бесчисленным болотам и озерцам бродили белые ибисы, грациозно переставляя длинные красные ноги, а на пнях, торчащих из воды, сидели змеешейки, как бакланы подставляя дневному жару распростертые крылья, будто чудны́е геральдические звери. Вдоль длинных прямых дорог тянулись широкие и глубокие канавы, полные воды: за ними начинались бурые поля, поросшие жесткой травой, среди которой проглядывали участки иссохшего грунта, а там и сям виднелись купы деревьев, увешанных длинными тяжелыми полотнищами испанского мха. Унылая сизая растительность, порождение жары и влажности, почти не шевелилась под ветерком, и, как мне показалось, эта вялая тяжесть накладывала свой отпечаток на все подряд: на речь, на силы, на время и на желание. Интересно, как все это воспринял Педро де Авилес? У испанцев не было ни кондиционеров, ни холодильников – только москиты, испанский мох и всепоглощающая жажда наживы.

И все же, невзирая на жару (в Майами мы вышли из самолета в неосязаемую, упругую завесу зноя), на долгую дорогу и на расстроенные желудки (обычное явление при резкой смене климатических поясов), поездка была нам в радость – она возбуждала и волновала, как и должно быть при посещении незнакомой страны. Чернокожий таксист, встретивший нас в гейнсвиллском аэропорту, был дружелюбен и общителен и, как все таксисты, охотно отвечал на расспросы приезжих. Его весьма обрадовало то, что по какой-то причине мы решили посетить так называемую «другую Флориду». Заявив, что знаком с «судьей Макмахоном», таксист медленно («Наверняка вам интересно посмотреть») повез нас боковыми улочками со старыми деревянными домами, а не по центральным улицам, окаймленным рядами магазинов и баров с электрифицированными вывесками. Садов как таковых не было, но дома прятались в таком буйстве всевозможных деревьев, ползучих растений и кустов, покрытых огромными цветами, что мысль об уходе за настоящим садом даже не приходила в голову. Гейнсвилл – университетский городок; тут и там виднелись ветхие беленые домишки с обшарпанными крылечками и верандами – судя по всему, студенческое жилье. На одном таком доме висел плакат: «Вы приближаетесь к Хижине нищебродов. Сбавьте скорость. Вас всех предупредили».

Мистер Макмахон и его жена жили не в Хижине нищебродов, а в большом, роскошном, но весьма уродливом особняке за городской чертой. Сада у них тоже не было. Дом стоял среди деревьев и кустов, над речушкой (называемой «ручьем») в глубокой балке. Мистер Стайнберг предупредил Макмахонов о нашем приезде, и нас приняли весьма радушно. Нам немедленно предложили напитки со льдом, предоставили в наше распоряжение ванную и душевую, а потом вкусно накормили. Даже изнемогая от усталости, невозможно было не оценить по достоинству невероятную доброту и заботу наших новых знакомцев, особенно по отношению к Карин, чрезвычайно утомленной долгим перелетом, суматошным аэропортом Майами и невыносимой жарой. Карин с радостью приняла предложение миссис Макмахон «вздремнуть» в спальне второго этажа. Пока Карин отдыхала, я объяснил мистеру Макмахону, в чем заключаются наши затруднения, и договорился с ним о церемонии на следующий день. Вечером «судья» сел за руль своей машины и отвез нас в «каркасный домик».

В полном соответствии с замечанием мистера Стайнберга, его флоридский дом не представлял собой «ничего особенного»: деревянное двухэтажное строение с двумя комнатами в каждом этаже. Полы под ногой громыхали, как барабан, все скрипело и трещало. Хотя обстановка была скудной, а мебель – ветхой, сам дом был на удивление прочным, и в нем обнаружились ванна, душ, холодильник и электрическая плита. Кровати были удобными, а окрестности – тихими.

«Почтенная негритянка», Ромашка (по фамилии ее никто не называл), тоже подготовилась к нашему приезду. Я почему-то ожидал встретить дородную улыбчивую белозубую матрону в клетчатом переднике и красном головном платке. Ромашка оказалась сухощавой большеглазой женщиной, изрядно потрепанной жизнью, одновременно учтивой и замкнутой. Судя по всему, на ее долю выпало много страданий, вызванных, однако же, не расовыми предрассудками, сегрегацией или нищетой, а, скорее всего, семейными неурядицами (я так и не узнал, какими именно). Она соглашалась со всем, что мы ей говорили, так что я даже засомневался, понимает ли она нас. Очевидно, она больше волновалась, как бы не совершить какой-нибудь проступок, и не хотела тратить силы на неисполнимую задачу – уяснить, чего именно хотят эти иностранцы. Как бы то ни было, я не воспринимал ее как прислугу, и, получив ответы на все интересовавшие нас вопросы – в частности, где расположен электрический щиток и где находится ближайшее почтовое отделение, – мы пришли к соглашению, что, поскольку нам все равно, ночевать она будет у себя, а к нам станет приходить ежедневно. Я вручил ей двадцать долларов на чай, которые она приняла с превеликим удовольствием, невзирая на свой почтенный статус, и мы уговорились, что никаких особых услуг от нее не потребуется и она вольна заниматься тем, что считает нужным.

Если честно, мне совсем не хочется вспоминать во всех подробностях первые дни нашего пребывания в Гейнсвилле: ни церемонию бракосочетания, проведенную любезным судьей, ни наши прогулки по скучному городку и по чуть менее скучному университетскому кампусу. Все это омрачили неприятности, о которых, несмотря на их успешное разрешение, до сих пор больно думать. Спустя девятнадцать дней после нашей встречи с Карин настало время исполнить супружеский долг – и в этом я покрыл себя позором, причем не раз и не два, так что в конце концов погрузился в пучину разочарования и страданий.

Помнится, старый друг нашей семьи как-то рассказывал, что самым ярким воспоминанием о Первой мировой войне было кошмарное откровение, постигшее его по прибытии на фронт: все то, что в мирной жизни считалось само собой разумеющимся, надежным и предсказуемым, таковым больше не являлось. Неуверенность и ощущение постоянной опасности радикально меняло не только взгляд на жизнь, но и все мысли и поступки. Позднее почти о таких же чувствах говорил какой-то шахтер. В сфере жизни, подвластной Афродите, то есть в сфере сексуального влечения, действуют те же законы. Во всяком случае, мне часто так казалось. На что это похоже? На густой лес, через который должен пройти каждый из нас – все те, кто доживает до зрелого возраста. Никаких общих правил не существует. Разумеется, в лесу проложены нахоженные тропы, и многие следуют ими без особого труда или делают вид, что следуют, представляясь знающими и опытными людьми. Некоторые – трудно сказать, по своему ли выбору и по своей ли воле, – сходят с этих троп, утверждая, что обнаружили иной, лучший путь; у них появляются последователи, а остальные сердито требуют, чтобы они вернулись и прекратили свое глупое и опасное занятие. Некоторые так и сидят на опушке леса, предпочитая не заглядывать в пугающую чащобу, хотя иногда и на них нападают дикие звери. Повсюду – смятение и переполох; отчаянными криками все подбадривают друг друга, укоряют или предупреждают; некоторые объявляют себя вожаками, потому что якобы нашли верную стезю; тот, кто сворачивает с пути, наталкивается на остальных или отстает, путаясь в колючем кустарнике или застревая в зарослях жгучей крапивы. На полянах горят костры, манят светом и теплом, и вокруг костров собираются люди – готовят еду, поют и отдыхают от темноты и скрытых в ней угроз, искренне считая, что живут полной жизнью. Есть в этом лесу и мертвые – либо кем-то убитые, либо сами наложившие на себя руки. Все это чем-то похоже на «Сон в летнюю ночь». И если бы не Афродита, ничего этого не было бы. Не было бы леса… Возможно, была бы равнина или горы со своими, присущими только им опасностями, но темного ночного леса не было бы вовсе.

Альфред Эдвард Хаусмен и его «проклятая беда»; Суинберн; Томас Гарди; королева Елизавета I; гнусный некрофил Кристи, мающийся бессонницей и расстройством желудка, затаился среди своих жертв, предвидя неизбежный исход; мисс Джонс из Чизлхерста выплакала в девичьей спаленке все глаза, не в силах постичь причину разрыва третьей помолвки подряд… Те, кто по якобы очевидным причинам полагают себя в безопасности, поскольку, как им представляется, держат под контролем свои желания и поступки, обнаруживают – внезапно или постепенно, – что это вовсе не так. Внутри все сжимается от ужасного осознания: ты заплутал, потерялся и не знаешь, как отсюда выбраться. В темноте слышны голоса. Где люди? Почему вдруг накатывает головокружение, удушье и судорожные спазмы? Что там прячется в чаще?

Может быть, окажется, что все это – ложная тревога, мимолетная паника. А может, и нет. А может быть, это – на всю оставшуюся жизнь.

Я раз за разом напоминал себе, что совершил долгий и утомительный перелет, что нахожусь в чужой стране, среди незнакомцев, питаюсь непривычной едой, что никогда прежде не сталкивался с такой изнуряющей жарой и влажностью, что испытал сильнейшее эмоциональное напряжение… Всякому мужчине, столкнувшемуся с подобной проблемой, знакомо невыносимое чувство беспомощности, стыда и унижения. Над шрамами смеются только те, кто сам ни разу не изведал раны. Самое страшное – мысль о том, что, знай об этом другие, тебя, ничтожного и жалкого человечишку, подняли бы на смех. И как любое несчастье – скорбь, горе или глубокое разочарование, – такие чувства заставляют замыкаться в себе.

Сейчас мне кажется, что все мое естество просто ошеломила красота Карин – невероятная красота, будто стройные башни далекого города, внезапно засиявшие перед изумленными взорами путников; эти чужеземцы отправились искать приключений, но даже не надеялись когда-нибудь встретить такое чудо. Город не защищен, им об этом известно, однако они замирают, перешептываясь, и не торопятся отправлять к воротам своего вожака. Или серебро и хрусталь на обеденном столе аристократа в трепетном пламени свечей – сверкающие отблески завораживают гостя, не привыкшего к подобной роскоши; как бы участливо радушный хозяин, видя смущение бедняги, ни старался его подбодрить, тот, окончательно утратив savoir-faire, к стыду своему, обнаруживает, что намазал рыбу горчицей или ковыряет грушу ложкой. «Ой, нет, это не мне», – воскликнула малышка в детском отделении больницы в Ньюбери, выиграв главный приз в рождественской лотерее – красавицу-куклу в золотой парче, украшавшую верхушку елки; девочка долго не могла притронуться к подарку и пряталась под одеяло, не в силах сносить добродушные насмешки медсестер.

Однако же Карин не насмехалась. В эти унылые дни, пока я пытался разобраться в причинах своих неудач, она пребывала в поразительно счастливом расположении духа и с каким-то загадочным спокойствием ласково утешала и поддерживала меня. Судя по всему, мою беду она воспринимала как-то иначе, и, подобно сотнику на корабле, везущем святого Павла по Адриатике, я начал подозревать, что ей известно нечто, мне совершенно неведомое. Ее спокойствие ни в коей мере не было напускным; ее ничто не тревожило и не волновало, и создавалось впечатление, что она нисколько не сомневается в том, что все будет хорошо, но не в силах объяснить свою уверенность человеку, лишенному ее исключительного сверхъестественного предвидения. В конце концов я осознал, что Карин – своего рода эротическая святая, способная чудесным образом исцелять и внушать веру в свои силы.

Она не пыталась меня возбуждать, а просто обнимала, целовала и оглаживала мне плечи и все тело исключительно для собственного удовольствия, снова и снова повторяя, как она меня любит и как счастлива. Даже пребывая в унынии, я был очарован ее обществом и восхищался ее необычайной красотой. Казалось, о лучшем Карин и не мечтает. Наверное, так оно и было, потому что она с наслаждением предавалась своему любимому занятию. Она не скучала, не проявляла ни малейшего неудовольствия и сочувствовала мне, но ничуть не сожалела о моих затруднениях.

– Как тебе удается быть такой счастливой? – спросил я однажды душной ночью; над нами с тихим шорохом вращался электрический вентилятор, за окном звучали шаги редких прохожих за окном, а из душевой доносилась печальная капель подтекающего крана. – Почему ты меня не укоряешь? Неужели ты во мне не разочаровалась?

Карин, не отвечая, удовлетворенно потянулась, выгнула спину и обеими руками приподняла груди, а потом, коснувшись моей ладони, надолго задумалась, как будто подбирая слова. Наконец она опустила голову на подушку и произнесла:

– Милый, ты просто не понимаешь. Это любовь. Я – твоя возлюбленная. Мы совершаем акт любви. Для этого я и рождена, для этого создана. Мне хочется плакать от счастья. Понимаешь?

– Зачем ты это говоришь? – раздраженно ответил я. – Ты же знаешь, что…

Она приложила мне палец к губам, а потом закрыла рот поцелуем:

– Глупости, любимый! Ты просто думаешь, что это пруд с лодочками – чуф-чуф-чуф, номер пятый, на пристань. Нет, милый, это безбрежный океан – волны, чайки, неведомые твари в морских глубинах, – простирающийся за горизонт, за пределы пространства и времени. Ох, ну как же тебе объяснить? – Она повернулась и, прильнув к моей груди, обняла меня. – Океану не прикажешь. То, что кажется тебе пылинкой на оконном стекле, – на самом деле великолепный дворец, далеко-далеко: просто на свету и далекий дворец, и пылинка выглядят одинаково. И вообще, ты только начинаешь пробуждаться. Ах, Алан, милый, милый Алан, я тебя заласкаю, ты такой очаровательный – и смешной. Все в порядке, понимаешь? Все в полном порядке, не из-за чего горевать и печалиться. Куда ты так торопишься? – Внезапно она рассмеялась и произнесла с интонациями мистера Стайнберга: – Ри-миддалию построили не за день.

Я хотел было возразить, но она добавила:

– Нет, я тебя точно заласкаю, чтобы не говорил всякой ерунды. – Она встала надо мной на колени и прижала груди мне к лицу; соски надавили мне на веки.

«И это на меня не действует», – удрученно подумал я, но она вовсе не пыталась меня возбудить. Она не могла объяснить то, что я понял только сейчас, – все то, чему я у нее научился. Я вспоминаю это, и на глаза невольно наворачиваются слезы.

Однажды она сказала:

– То, что с тобой происходит, – парадокс любви, милый. Как ледовый ожог, понимаешь?

– Ледовый ожог?

– А, ты не знаешь, что это? Я тебе расскажу. Иногда на севере, зимой, вершину холма затягивает ледяной коркой, и сквозь нее солнце выжигает вереск и траву. Весной лед тает, но вершина холма остается голой и зарастает очень медленно.

– Надо же, я об этом не знал. Только я все равно не понимаю… По-твоему, это похоже на ледовый ожог?

– Ja, das ist Paradox[80]. Потому что все думают, что льдом нельзя обжечься. А на самом деле он обжигает. Ты же меня любишь, правда? Я чувствую, как меня омывает твоя любовь, пропитывает меня насквозь. И ты тоже пропитан любовью. Из-за этого возникает такой эффект – неожиданный, но вполне естественный. – Помолчав, она добавила: – А не такой, как… ну, в общем, всякие глупости, которые даже не любовь и никогда любовью не будут. – Внезапно она сжала кулаки и воскликнула: – Уничтожь прошлое! Уничтожь!

– О чем ты? – спросил я, удивленный ее горячностью.

– Важно разве, о чем слыхала я и что я знаю?

– Карин, ты читала «Антония и Клеопатру»?

– «Антония и Клеопатру»? Нет. Я услышала это от… ну, от одного англичанина, и мне понравилось выражение. Значит, вот это откуда. Ясно. Это реплика Клеопатры, nicht wahr?[81] Что ж, теперь тебе понятно, кто я такая на самом деле.

Как-то утром, спустя несколько дней после нашего бракосочетания, мы с Карин пошли в кафе-мороженое «Баскин-Роббинс». Мне не хотелось ни мороженого, ни чего-то еще, но делать было нечего, а идти – некуда, а Карин очень любила поесть. Из любви к ней я притворялся, что мне все нравится, но уже подумывал, не пора ли нам вернуться в Англию. Где бы мы с Карин ни появились, она вызывала неприкрытое восхищение окружающих, и ее осыпали непрошеными комплиментами, что меня весьма раздражало. На лицах мужчин мне чудился невысказанный вопрос: «Что она в нем нашла?» – и я мысленно с горечью отвечал: «Меньше чем ничего». Больше всего меня беспокоило то, как все-таки разрешится эта удручающая ситуация. Как долго Карин, несмотря на все ее уверения, сможет сохранять беззаботный вид? И что потом?

В Америке знакомства заводят с необычайной легкостью и никто не стесняется без приглашения заговаривать с посторонними. Минут через десять с нами, не помню уже как именно, завел беседу высокий сухощавый блондин. Молодой человек сказал, что его зовут Ли Дюбос, что он изучает английскую литературу и американскую историю в университете и что родом он из городка близ Таллахасси, на севере так называемого «флоридского сковородника». Осведомившись, не англичанин ли я – он на слух опознал мой акцент, – мистер Дюбос, разумеется, спросил, что привело нас в Гейнсвилл. Мы объяснили, что приехали сюда отдыхать и что остановились в доме приятеля.

– Здо́рово! – воскликнул мистер Дюбос, непонятно почему обрадованный этим известием. – Я вот и удивился, что вы все здесь решили пожить, потому что в эту часть Флориды отдыхающие обычно не заглядывают. Хотя здесь есть на что посмотреть, если знать, куда идти. Вы все были в заповеднике «Ичетакни-Спрингс»?

– Где? – переспросил я.

Мистер Дюбос любезно повторил название и добавил:

– Это индийское слово. Ну, если вы там еще не побывали, то обязательно загляните. Там очень красиво и можно поплавать. Вы все любите плавать?

– Да, очень, – сказала Карин. – Ах, Алан, давай туда съездим. Ли, расскажите нам побольше. Это далеко?

– Миль тридцать от города, – ответил мистер Дюбос, зачерпывая ложечкой мороженое с орехом пекан. – Оттуда берет начало река Ичетакни, западный приток реки Суани. Тамошние заболоченные леса получили статус заповедных. У озер построили кабинки для переодевания, но в остальном природа девственная. В двух озерах, расположенных ярдах в четырехстах друг от друга – Джаг-Спринг и Ичетакни-Спринг, – бьют горячие ключи. Джаг-Спринг больше и глубже, там можно нырять с аквалангом, но Ичетакни-Спринг красивее. Там проводились натурные съемки фильмов с Дороти Ламур, тех, что про южные моря. Вы все хорошо плаваете?

– По-моему, да, – сказал я. – А почему вы спрашиваете? Разве это сложно?

– Ну, плескаться в озерах несложно и приятно, но ведь можно плавать и по реке, мили три, а то и четыре. Многие так и делают, плывут на покрышках, а хорошие пловцы предпочитают маску и ласты. Закавыка в том, что повернуть назад не получится, а выйти из реки можно только на следующем участке заповедника, потому что, как я уже говорил, оба берега заболочены. Я плавал на покрышке. Это так здорово! Встречаются черепахи, много всяких птиц, цапель и все такое. Звери и птицы совсем не боятся людей, главное – не шуметь. А однажды я видел аллигаторов. Они не опасны, если к ним не пристают.

– А как же полотенца и одежда? – спросил я.

– Да, для этого надо, чтобы кто-то остался с машиной и привез вам одежду на соседний участок.

– Ах, мне так хочется попробовать! – сказала Карин. – Алан, милый, давай туда поедем!

– Она умеет плавать? – спросил меня мистер Дюбос.

– Еще как! – ответила Карин, глядя на него, словно он подарил ей брильянтовое колье. – Особенно в теплой воде.

– А у вас есть кого оставить с машиной?

– Увы, нет, – сказал я. – Ничего страшного, можно взять такси.

– Послушайте, а давайте-ка я с вами поеду? – предложил мистер Дюбос. – Какая разница, где читать «Большие надежды» – дома или на речном берегу?

Мы с готовностью согласились, предварительно заручившись обещанием, что он с нами отужинает, – судя по всему, его не мешало подкормить.

– Вот только машины у меня сейчас нет, – сказал мистер Дюбос. – У вас какой автомобиль – с ручным переключением передач или с автоматическим?

– А какую вам угодно? Я пока еще не арендовал автомобиль.

– Тогда, может быть, «дэшер»?

Выяснилось, что «дэшером» в Америке называют «фольксваген-пассат». Мы договорились заехать за Ли чуть позже, а сами отправились покупать маски и ласты. Карин обрадовалась, как ребенок.

– Знаешь, это он очень вовремя предложил, – сказал я.

– Да-да, очень мило с его стороны. – Карин, не выпуская моего локтя, сделала несколько танцевальных па, и я с невольным раздражением подумал, что у мистера Дюбоса был веский побудительный мотив.

Нам повезло, потому что день выдался пасмурным. Флоридцы разбалованы мягким климатом и (по английским меркам) излишне требовательны к температуре воды и воздуха. В семьдесят восемь градусов по Фаренгейту[82] никто не купается, так что, когда мы приехали в заповедник «Ичетакни-Спрингс», там почти никого не было.

На лесной прогалине обнаружилось очаровательное озерцо, диаметром не больше сорока ярдов, окруженное деревьями, цветущими лозами и пышной зеленью папоротников. На одном берегу стояли грубо сколоченные деревянные столы и железные жаровни для барбекю. Посреди озера, на глубине пятнадцати футов, били ключи, а в западной оконечности по густым зарослям тек ручей, шириной футов пять. Над поляной лениво порхали кардиналы, а рейнджер в коричневом мундире, скаутской шляпе и с пистолетом у пояса поздоровался с нами, заявил, что сразу распознал англичан, и сказал «рад встрече». Мы подошли к кабинке для переодевания. В Америке, где сквернословят даже в присутствии женщин, совершенно не приемлют переодевания «в общественных местах». За это могут арестовать.

Карин в белом бикини выглядела великолепно и отчего-то очень деловито. Пловцы, как крикетисты, всегда узнают друг друга. Даже если бы она пришла в дождевике и резиновых сапогах, все поняли бы, что она отлично плавает. Оставив на берегу маску и ласты, она пружинистым прыжком бросилась в озеро, на середине нырнула, как утка, и секунд на десять скрылась под водой, а потом перевернулась на спину и поплыла кролем. Ясно было, что она выдержит и многомильный заплыв. Ли Дюбос и я с улыбкой переглянулись и тоже пошли купаться.

Мое настроение несколько улучшилось. Наконец-то нашлось то, что я смогу исполнить. Как приятно совершать долгий заплыв под открытым небом бок о бок с тем, кто разделяет твою любовь к плаванию! Вдобавок и Ли, и рейнджер не просто восхищались красотой Карин, но и оценили ее способности, что не могло не радовать. Я гордился ею, но точно так же гордился и восторгался бы, если бы мы с ней были наедине. Совместные занятия если и не исцеляли, то хотя бы облегчали и отстраняли мои страдания, будто музыка, успокаивающая больного. В молчании – слова были не нужны – мы начали проверять умения друг друга: плыли по озеру сначала наперегонки, потом под водой, потом ныряли к источнику, полускрытому грудами затопленных ветвей, и наши лица и плечи обдавали прохладные струи. Карин двигалась с грацией танцовщицы, и даже будь она нехороша собой, то в эти минуты была бы прекрасна.

Наконец она вернулась на берег и натянула ласты. Я подошел по воде поближе, и Карин протянула мне перевернутую маску:

– Поплюй на стекло, милый. Мы забыли купить средство от запотевания, придется обойтись слюной. Да, и загубники мы не проварили, но ничего страшного – их надо хорошенько прикусить, и через пару минут можно начинать заплыв.

– Как долго плыть до следующего участка? – спросил я у Ли.

– Часа полтора, может, чуть меньше. Не торопитесь, я вас подожду. Поеду вам навстречу примерно через час. Ну, берегите себя, вы все.

Пожелание было всего-навсего местным эквивалентом слова «привет». Я ответил стандартным «и вы тоже», мы с Карин надели маски и поплыли через озеро к устью ручья.

Ручей был мелким – кое-где легко было натолкнуться грудью на дно – и поначалу узким, бок о бок не проплывешь. В воде сновали крошечные яркие рыбки, которых совершенно не пугало наше присутствие. Ярдов через пятьдесят я погрузился на фут, лег на чистое песчаное дно и смотрел, как стайки бирюзово-синих мальков и сверкающие тетры зависают в потоке или мечутся прямо перед глазами, у самого стекла маски. Я так увлекся, что едва заметил, как Карин, подплыв сзади, ухватила меня за лодыжку, подтянулась и ловко протиснулась мимо. Я поплыл следом, среди густых зарослей на берегах и разноцветных водорослей в воде, наблюдая за равномерными легкими взмахами ее ласт; русло ручья углубилось, так что до дна теперь было четыре или пять футов.

Ярдов на сто впереди ручей сливался с другим, вытекающим из озера Джаг-Спринг, образуя реку Ичетакни. Русло расширилось и стало еще глубже, и теперь мы плыли по-настоящему, в быстром потоке. Вокруг простирался заповедный лес, настоящие чащобы. Берегов как таковых у реки не было, она разливалась по камышам, топким болотам и среди деревьев. Карин нырнула, я последовал за ней, разглядывая светлое дно, усыпанное топляком, ракушками и грудами черной полусгнившей листвы. Вынырнув на поверхность и поравнявшись с Карин, я перевернулся на спину. Карин вытащила загубник изо рта, обвила мне шею руками и поцеловала, скользя холодными губами по моему мокрому лицу.

– Ныряем! – со смехом сказала она. – Ныряем! – И ушла под воду.

На глубине пятнадцать футов (поначалу мне сдавило носовые пазухи, хотя постепенно я привык и к большей глубине) Карин меня обняла, сплела ноги с моими и притянула к себе так, что плыть я не мог; мы медленно поднимались к поверхности, но мне не хватило воздуха, так что пришлось высвободиться из ее объятий и устремиться вверх. Карин, смеясь, поплыла за мной. Я закинул руки ей за шею:

– Душа моя, тебе нравится?

– Ох, Алан, это такая прелесть! Так бы всю жизнь и плавала. Надеюсь, нам еще долго плыть до места, где нас встретит Ли. Ой, смотри!

Впереди на толстой ветви, нависшей над водой футах в десяти, чернел на свету силуэт огромной черепахи. Мы подплыли туда, но черепаха даже не двинулась. Чуть дальше по течению нам встретилась крошечная заводь, откуда тянуло холодом. Карин скользнула в нее; там, на небольшой глубине, бил еще один источник, и в его прохладной струе танцевали, кружась, малюсенькие витые ракушки и разноцветные песчинки. Мы встали рядышком и, опустив маски в воду, смотрели на миниатюрный водоворот. Карин сгребла в горсть ракушки и придирчиво рассматривала их, выпуская сквозь пальцы одну за одной. Они качались в невидимых струях, будто виноградные зернышки в бокале шампанского.

– Алан, я сниму этот дурацкий купальник. Терпеть не могу плавать одетой. Можно, я тебе его отдам? Обвяжи им ногу, что ли…

Крошечное бикини уместилось бы и в спичечный коробок. Я сунул купальник за пояс плавок, и мы поплыли дальше, по широкой реке между топких берегов, поросших высокими травами. Несмотря на все заверения Ли, с аллигаторами встречаться не хотелось. Мы и не встретились, но ярдах в двухстах от нас по мелководью бродила белоголовая сизая цапля футов четырех ростом. Я обернулся к Карин, но она снова ушла под воду, поэтому нырнул и я.

Найти Карин удалось не сразу, потому что река, хоть и с прозрачной водой, теперь значительно углубилась, а на дне повсюду виднелись смутные очертания камней и топляка. Наконец за толстым черным стволом, упиравшимся в дно раскидистыми ветвями, мелькнуло гибкое обнаженное тело, темнея в зеленоватой мути. Карин скользнула среди ветвей и, протиснувшись по дну под стволом, выплыла на другую сторону. Мы вынырнули, но цапля уже улетела.

Подводная акробатика среди топляка оказалась превосходным развлечением для хороших пловцов, и мы устроили своего рода соревнование: хватались за ветви, кувыркались и скользили между ними, проплывали туда и обратно, заглядывали в укромные уголки и исследовали подводные камни и пещеры. Карин ныряла глубже меня, а потом, когда в легких заканчивался запас воздуха, стремительно неслась вверх в струе пузырьков, разбивая яркую стеклянно-прозрачную поверхность воды. Пять или шесть панцирных щук, длиной с мою руку, гибко извиваясь, направились к Карин, будто коровы на пастбище, – проверить, кто вторгся в их владения. Ничуть не испугавшись, она замерла, подпуская их поближе, а потом поплыла дальше, прижав руки к бокам и мерно работая ластами; рыбы несколько ярдов следовали за ней, будто гротескная свита, шествующая за грациозной наядой.

Мы добрались до места, где русло снова сужалось. На правом берегу высился двадцатифутовый утес, поросший густой зеленью, а у его подножья расстилалась узкая, в несколько ярдов, полоса песка. Я решил, что здесь можно остановиться и передохнуть минут десять. Карин вынырнула на поверхность ярдах в двадцати от меня, в небольшом заливе. Я хотел было ее окликнуть, но она в ужасе вскрикнула:

– Алан! Алан!

Я вмиг оказался рядом с ней. Она так разволновалась, что мне пришлось удерживать ее на весу, чтобы она не ушла под воду. Дрожа и задыхаясь, она вцепилась мне в плечи и, казалось, вот-вот потеряет сознание.

– Господи, Карин, в чем дело? Ты поранилась? У тебя судороги?

Я отчаянно надеялся, чтобы не произошло чего хуже. Однажды в нашем магазине с пожилым покупателем случился приступ – почечная колика. Кошмарное зрелище. А сейчас мы были вдали от цивилизации, среди болот.

Она прильнула ко мне, захлебываясь рыданиями, – впрочем, как я быстро сообразил, не от боли, а от страха.

– Карин, скажи, в чем дело, умоляю! Ты видела аллигатора? Ли уверял, что они не нападают на людей!

Она с усилием взяла себя в руки, подперла кулаком подбородок, чтобы зубы не стучали, и выдохнула:

– Труп!

– Что?

– Там труп! Ребе… о господи, спаси и сохрани!

Я мысленно чертыхнулся, представив себе, чем нам это грозит. Придется сообщить в полицию. А потом давать показания. Надолго ли нас задержат? Да и станут ли задерживать? Наверное, станут.

– Любимая, давай я нырну и погляжу сам. Вот здесь, на дне? Да-да, это ужасно, но ты не расстраивайся. Лучше выйди на берег, полежи на солнышке, я через минуту вернусь.

Хотелось верить, что зрелище не будет ужасным, хотя я понимал, что это вряд ли так. Обычно самообладанию Карин можно было позавидовать: она никогда не расстраивалась по пустякам. Как только она вышла на берег, я нырнул.

На глубине видимость была на удивление хорошей, но я не приметил ничего, кроме топляка, камней и водорослей. Неужели Карин ошиблась? Что именно она приняла за труп? Я вынырнул, проплыл несколько ярдов и снова ушел под воду.

И почти сразу же заметил то, из-за чего она так всполошилась. Я и сам поначалу перепугался. На дне лежало большое светлое бревно без коры, фута три длиной, опутанное ветвями и водорослями. Сверху оно напоминало голое тельце ребенка, а узоры узловатой древесины складывалась в черты лица. Я опустился к самому дну и попытался сдвинуть бревно, однако водоросли держали крепко.

Я вынырнул, с неимоверным облегчением подплыл к утесу и вышел на берег.

– Карин, все в порядке. Милая, это не труп, а затопленное бревно, честное слово. Я проверил. Если хочешь, давай нырнем еще раз, я тебе покажу. Не волнуйся. Это не труп.

– Bist du sicher – ganz sicher?[83]

– Да, я совершенно уверен. Я до него дотронулся.

Она всхлипнула, вскочила и бросилась ко мне в объятия, восклицая:

– Ах, Алан, я так рада! Спасибо!

Она меня поцеловала; гладкие мокрые плечи скользили под моими ладонями, обнаженные груди прижались к моей груди. Я ласково уложил ее на песок и тут же бездумно и решительно овладел ею. Мы молчали, только с каждым моим движением Карин выдыхала «Ах!» мне на ухо. Ее ногти, твердые и острые, как шипы ежевики, царапали мне спину. Мы не ласкали друг друга, но действовали словно по наитию, а потом Карин губами закрыла мне рот, выгнулась дугой и задрожала так сильно, что я едва ее удержал. Когда я пришел в себя, то почувствовал, как обмякают ее напряженные бедра, и мягко, будто в сугроб, сполз между ее ног.

Она поцеловала меня в лоб и, ласково водя пальцем по спине, прошептала:

– Ну вот, теперь понял?

– Да, да, – рыдая, ответил я.

– Лежи, не двигайся. Это очень приятно.

Прошло немного времени. У наших ног текла река. Я разомлел и почти забыл и о Флориде, и о нашем заплыве. Внезапно совсем рядом послышался плеск и голоса. Я сел на песке. В сорока ярдах выше по течению реки сплавлялись на покрышках двое парней, свесив ноги и руки, будто сидели в тазах для мытья. Молодые люди заметили нас, и, когда я перевернулся на живот, один из парней, крепко сложенный, с густыми усами, отпустил сальную шуточку, не подозревая, что звук разносится далеко над водой.

Мне до сих пор с трудом верится в то, что произошло потом. Карин неторопливо приподнялась, обернулась к реке, встала в полный рост – к коже прилип песок, обнаженное тело разрумянилось – и окинула молодых людей серьезным, презрительным взглядом. Парни, нелепо скорчившиеся на покрышках, уставились на нее разинув рот.

– Прошу прощения, мадам, прошу прощения, – наконец пробасил усач, и река унесла их прочь.

Они почему-то напомнили мне носильщиков в Хитроу. Эти бедолаги не испортили нам настроения и не причинили никакого вреда. Мне стало их жаль. Я опустился на колени, ополоснул наши маски и отдал Карин бикини.

Двадцать минут спустя мы добрались до нужного участка заповедника, и встретивший нас Ли Дюбос спросил:

– Ну что, вы все хорошо провели время?

Карин расцеловала его в обе щеки:

– Ли, вы прекрасный человек… Bursche… парень. Огромное вам спасибо. Ах, скорее бы ужин! Я проголодалась, а вы?

Влажной тропической ночью она спала, закрыв глаза и легонько сомкнув губы; дыхание было еле слышным, нежным и размеренным, как шелест тихих волн, набегающих на берег. Мне почудилось, что во сне ее красота обретает новое качество. Когда Карин бодрствовала, ее красота, будто красота ясеня или пустельги, существовала не только в ее внешности, но и в отношении к окружающей среде, к солнцу и ветру, к звукам и ко всевозможным тварям. Спящей она напоминала восхитительный драгоценный камень – топаз или аметист – и, хотя во сне не обладала способностью реагировать на то, что ее окружало, невольно одаряла красотой стороннего наблюдателя, как сверкающий самоцвет проявляет под лучом света потаенные оттенки. Однако же этот ее сон – сокровенный и загадочный – отличался ото сна остальных, поскольку выглядел не забытьем, а неким созерцанием. Что таится в шепчущих морских волнах, мерно накатывающих на песок? Она опускалась в подводные сады сна, чтобы остаться одной, будто королева, которая, велев свите удалиться, в одиночестве размышляет над высокими материями, а придворным – во всяком случае, на время – не позволено нарушать ее уединение. Бодрствуя, она превращалась в резвый игривый ручей, иногда кристально прозрачный, позволяющий увидеть, что скрыто под водой, а иногда бликующий отражениями, отгораживающийся от посторонних взоров. Сон льнул к ней, будто зеленый плющ к скале, окутывал неподвижной, непроницаемой мантией. Я сознавал, что к моей страсти примешивается нечто – страх? обожание? – непонятное, но пугающее и волнующее одновременно.

Ее рука покоилась на животе, а ниже, в темном треугольнике волос, чуть набухшее, таинственное – уже раскрывшее мне тайны – лоно влажно поблескивало после нашего совокупления. Слегка раздвинутые ноги с повернутыми в разные стороны ступнями больше не касались земли и не плескались в воде, а отдыхали, мягкие пятки и пальцы по-прежнему морщились от долгого пребывания в теплой реке. Ночной покой был далек от совершенства, темноту освещали не честные звезды, а уличные фонари, тишину нарушало гудение кондиционера, далекий шум машин и неумолчное лягушачье кваканье. Сон Карин – отстраненный и невозмутимый, будто лунный свет, – возвышался над несовершенством окружающего мира и озарял его сиянием, а в этом сиянии нежился я, лежа без сна и глядя на нее, потому что не спешил расставаться с радостью, хотя и знал, что она будет со мной, как только я проснусь.

Немного погодя желание вернулось ко мне с новой силой, но, сдерживаясь, чтобы не потревожить покой Карин, как не тревожат бобра на берегу пруда или черноголовую славку, заливающуюся сладкой песней, я вытянулся рядом с ней и попробовал уснуть. Мне это почти удалось, потому что долгий заплыв утомил меня не меньше, чем ее, но Карин в полусне ощутила мое влечение и, повернувшись на бок, с легким страстным вздохом закинула на меня руку и ногу, и мы слились в объятии. Я лежал неподвижно, совершенно счастливый – ничего другого мне не хотелось, – и молчал.

Наше совокупление – теплое, влажное и мягкое, как губка, – не искало ни продолжения, ни завершения и походило на грезы, вне времени и реальности. Не помню даже, завершилось ли оно оргазмом, – все было как во сне. На следующее утро я спросил об этом Карин, но она смеясь ответила, что ничего подобного не помнит.

– Так вот что такое спящий партнер! – воскликнула она. – В словаре английских идиом было объяснение, но я его не поняла и очень хотела узнать, что означает это выражение. Включи мне душ, пожалуйста, – не холодный, а тепленький. А то я чувствую себя как горячий пломбир.

Теперь и я обитал в наслаждении, как рыба в воде. Приятно было засыпать; пробуждение, завтрак, прогулки по городу – все это сопровождалось острым осознанием невероятного счастья. Не важно было, куда мы шли или чем занимались, – само существование доставляло мне радость. Разговоры были удовольствием, сравнимым разве что с молчанием. Не имело значения, занимались мы любовью или нет, поскольку мне было откровение, что соитие и не-соитие безраздельно слиты друг с другом, будто аверс и реверс сияющей монеты. Иногда я рыдал от радости, иногда заливался смехом, досадуя на то, что не способен выразить свое счастье иным способом. Повсюду, где мы находились, был центр мироздания, поэтому от нас не требовалось ни малейшего волеизъявления – незачем куда-то идти, незачем что-то делать. Все просто возникало или случалось само собой, а мы витали среди вещей и событий, невесомые, гладкие и беспечные, как мыльные пузыри. Подобно младенцам или старикам, мы засыпали и просыпались бездумно, днем или ночью, как бог на душу положит, и желания колыхали нас беззаботным ветерком в высоких травах.

Нет, конечно же, мы ходили на прогулки. Снова плавали по Ичетакни – на этот раз мы начали с глубокого озера Джаг-Спринг, где, как рассказали нам аквалангисты, в темной пещере на глубине сорока футов живут слепые белые рыбы. Мы съездили на восток, в старейший американский город Сент-Огастин, основанный Педро де Авилесом в 1565 году (и дотла сожженный Дрейком в 1586-м). Мы гуляли у озера Оранж-Лейк, берега которого ковром устилали густые заросли разноцветных диких флоксов, и видели, как хамелеон на ветке меняет цвет. Мы съездили на запад, в дельту реки Суани – лабиринт зеленых каналов среди тростника и разнотравья, где в сумерках из воды выпрыгивали стайки серебристых рыбешек, – и долго смотрели, как огромный алый шар солнца погружается в Мексиканский залив. Кажется, что все это было так давно!

Однажды тихим жарким июньским вечером мы приехали в Сидар-Ки, захолустный бедняцкий городок; дома под крышами из листов рифленого железа делали его похожим на старую нефтяную бочку, выброшенную на берег залива. Бедняки – белые бок о бок с неграми – удили рыбу с причалов, а в баре бородатый художник, будто вышедший из пьесы Теннесси Уильямса, вел с нами долгие разговоры, попивая выставленный мной виски.

– В Сидар-Ки не поплаваешь, – сказал он, не сводя глаз с Карин, выслушав ее рассказ об Ичетакни. – Слишком много акул. Злобные сволочи. И как вы не боитесь невидимых подводных тварей? Я вот побаиваюсь. И вообще, предпочитаю видеть все своими глазами – вот как вас, мадам.

Мы поужинали гамбургерами в крохотном ресторанчике, где широколицая узкоглазая официантка, не проронив ни слова, налила нам кофе и с застенчивой улыбкой коснулась руки Карин. Потом мы отыскали небольшой мотель у дороги близ берега. Нам достался номер на первом этаже, с окном во всю стену, выходившим к морю. Охваченный внезапным жадным желанием, я завалил Карин прямо в одежде на огромную двуспальную кровать и удовлетворил свое влечение за полминуты, не заботясь ни о ее удовольствии, ни о чем другом.

– Боже, какой я эгоист, – зевая, вздохнул я и лишь тогда заметил, что прямо за окном пролегает дорога, по счастью, пустынная. – Стыд какой!

– Милый, тебя ведь снедала страстная нужда!

– Страстная нужда?

– Конечно. Я это давно поняла. Потому все так и обставила.

– Ты все обставила? Как это?

– Пффф…

– А ты меня никогда не отвергнешь?

– А зачем мне это?

На следующее утро, стоя у окна, мы одновременно увидели в водах залива, совсем рядом с берегом, большую черную тень. Вода вздыбилась, растеклась, и на поверхности возник темный треугольник плавника и гладкий горб спины. Несколько секунд четкие зловещие очертания оставались на виду, а потом исчезли. Мы оба вскрикнули от неожиданности и тут же умолкли, ожидая, не появится ли акула снова. Ожидание оказалось бесплодным. Карин отвернулась, подошла к зеркалу и начала расчесывать волосы.

Немного погодя она спросила:

– Алан, сколько дней мы знакомы?

– Двадцать девять, если считать сегодняшний.

– А как давно мы женаты?

– Неделю и пять дней, любимая.

Она взяла из гардероба пару туфель, надела и, откинувшись на спинку стула, вытянула ноги и постучала по половице сначала одним, а потом другим каблуком.

– Вот так. Теперь поедем домой, – наконец сказала она.

– Что, уже хватит?

– Ну, как тебе угодно. – Внезапно она вскочила и захлопала в ладоши. – Нет, нет! Не хватит. Мне нужно больше! Я хочу начать жить. Жить той жизнью, для которой была рождена. Алан, я – твоя жена. Подумай об этом, как сказал бы мистер Стайнберг. Я хочу приехать домой и начать… Неужели тебе этого не хочется? Ну же! А не то я тебя отвергну, раз тебе так нравится эта идея, и тогда ты поедешь домой по-настоящему счастливым. – Она умолкла, а потом спросила: – Алан, а Ньюбери далеко от моря?

– Миль пятьдесят или шестьдесят, если по прямой. А что?

– Да так, ничего. Тишина и покой. Уничтожь прошлое! – Она поцеловала меня. – И du bist ein edler Knabe![84]