Если бы я был в состоянии о чем-то волноваться, то, возможно, к моменту нашего прибытия в Лондон я волновался бы, во-первых, о маменьке, а во-вторых – о деньгах и о делах. В день нашего отъезда во Флориду я позвонил маменьке и рассказал ей о радушном предложении мистера Стайнберга и о своем решении немедленно полететь с Карин в Майами. Маменька выслушала меня с отстраненной вежливостью, как свойственно женщинам, чья гордость смертельно уязвлена, но они твердо намерены этого ничем не показать, понимая, что ни от увещеваний, ни от уговоров никакого толку все равно не будет. Она пожелала нам счастливого полета, подтвердила, что я вправе самостоятельно принимать любые решения, что ее мнение тут совершенно ни при чем и так далее. Она вела разговор, как наемный работник с работодателем, и хотела, чтобы я это почувствовал, но у меня создалось впечатление, что безропотно сносить подобное она не собиралась. Она не поинтересовалась, надолго ли мы уезжаем, и не стала упоминать о магазине. У меня, однако же, не хватило наглости ни попросить ее присмотреть за делами до нашего возвращения, ни даже обмолвиться о чем-то в этом роде. Тому, кто плюет ближнему в глаза, негоже просить об одолжениях. Я прекрасно понимал, что обидел и расстроил маменьку. Впрочем, именно этого я и добивался. Чувства Карин были так же важны для меня, как чувства самых близких и родных людей, и маменьке следовало уяснить это с самого начала. Однако же я, как и Тони, был уверен, что она все-таки изменит свое мнение, и решил сделать для этого все возможное, когда мы вернемся. Что ж, вот мы и вернулись.

А еще я волновался о деньгах. За прошлый месяц я потратил больше, чем мог себе позволить; честно сказать, я весьма смутно представлял себе, сколько именно денег потратил, и не имел ни малейшего понятия, как шли дела в магазине последние две недели; я знал только, что пропустил как минимум одну важную распродажу. Мое финансовое положение наверняка пошатнулось, и поправить его можно было, лишь снова приступив к работе.

Однако же в гостиничном номере я смотрел на Карин, которая, полуприкрыв загорелое золотистое тело полотенцем, сидела у туалетного столика и сосредоточенно зашивала прореху в подкладке своего жакета, и не ощущал ни малейшего беспокойства. И дело было не в том, что «она того стоила». Я был выше этого. Я больше не был человеком, который летал в Копенгаген закупать фарфор «Бинг и Грёндаль». Наконец-то я достиг великого океана, того самого, о котором говорила она, – безбрежного и непознаваемого. И он стал моим. Нашим.

В присутствии Карин все проблемы обретали свои истинные размеры. Не то чтобы она могла помочь мне с ними справиться (я и не подозревал, как ошибаюсь), но рядом с ней я чувствовал, что мне все под силу. Мир был совсем не тем, каким я его представлял. В первую очередь он существовал для того, чтобы в нем мы любили друг друга и непрерывным, постоянно обновляющимся потоком изливали в него свою любовь. Из этого следовало все остальное.

Я позвонил в Булл-Бэнкс. К телефону никто не подошел, однако же я не обеспокоился. Было всего лишь семь часов вечера. Телеграммы о нашем возвращении я не отправлял. Маменька вполне могла уйти к друзьям в гости или на ужин. И, кстати говоря, после ужина она будет в прекрасном расположении духа, как и я, потому что я всегда пребывал в прекрасном расположении духа… Тогда, в прошлой жизни.

– Карин?

– Ja?

– Что ты желаешь на ужин?

– Все, и побольше.

– Ну, это найдется. Я позвоню в ресторан и закажу еду в номер. А после ужина что будем делать?

– Все, и побольше.

– Это тоже легко устроить. Видишь ли, все дороги ведут в Ри-миддалию.

– Ах, очаровательная Ри-миддалия! Необъятные просторы!

– Лоно цивилизации.

– Несгибаемая мощь…

– Проникшая на север Европы… И посеявшая семя… гм, тщеты. Пусть будет Ри-миддалия размыта волнами Тибра! Пусть рухнет свод воздвигнутой державы…

– Нет уж, милый, – сказала Карин, отводя мои ладони и целуя их. – Волны Тибра ничего не размоют. Иначе я тебя отвергну. И вообще, где мой ужин? Тебе нравится это платье?

– Ты еще спрашиваешь?! Нравится, конечно. А оно необъятное?

– Надеюсь, что да! Я собираюсь наесться до отвала.

– Самое лучшее средство от джетлага.

– Ха, мне известно средство получше!

В девять часов вечера к телефону тоже никто не подошел. В пять минут одиннадцатого, когда мы расслабленно растянулись на кровати, я позвонил Тони.

– Алан! Как я рад вас слышать! Вы с Карин уже в Лондоне?

– Да, прилетели сегодня вечером.

– Надеюсь, вы прекрасно отдохнули?

– О да. Я вам при встрече все расскажу. Тони, я отчего-то не могу дозвониться до маменьки. Вы, случайно, не знаете, как у нее дела? С ней все в порядке?

– Да, конечно. Сколько вас не было?

– Две недели.

– Так вот, в среду после вашего отъезда – да, в среду, я как раз вернулся с заседания епархиальной ассамблеи в Оксфорде – ваша матушка заглянула к нам, пожаловалась, что ей очень одиноко и что она расстроена тем, как все обернулось, мол, ей так и не удалось познакомиться с Карин и прочее. Я снова повторил, что, по моему мнению, Карин ей очень понравится и что с точки зрения священнослужителя – так сказать, в его пророческой ипостаси – у меня нет никаких претензий к тому, как все устроилось, и еще раз заверил ее, что все будет хорошо. Кроме того, я постарался объяснить, как важно для вас быть рядом с Карин, которой очень одиноко в чужой стране, и добавил, что полностью одобряю ваше решение заботиться о ее чувствах. Надеюсь, вы на меня не обидитесь, потому что я все-таки намекнул вашей матушке, что в данном случае, учитывая затруднительное положение Карин, в чем бы оно ни заключалось, лучше пойти на компромисс. Иначе все окажутся в патовой ситуации.

– В патовой ситуации?

– Понимаете, я много раз сталкивался с подобными вещами. Как правило, родители, не одобряющие брака детей, усложняют жизнь лишь себе и больше никому. Изменить они ничего не в силах, а потом, с появлением внуков, испытывают горькие сожаления. Люди вступают в брак, и это их личное дело. Бесполезно прятаться в чулане и отказываться оттуда выходить, потому что единственный возможный ответ на такое поведение: «Ну и сиди там». Как говорится, суббота для человека, а не человек для субботы, и так далее. Разумеется, я ничего подробно не расписывал. Мы с Фридой просто ей посочувствовали.

– Спасибо, Тони. Я вам премного благодарен.

– Не за что. Вы же знаете, мы очень любим вашу матушку. В конце концов она все поймет. Вдобавок она все еще скорбит о вашем отце и чувствует себя одинокой. Она сказала, что устала от уединения и съездит в Бристоль – погостить у Флоренс с Биллом до вашего возвращения. Так что не волнуйтесь. Миссис… как ее там… ну, эта ваша приходящая экономка… Спенсер? Она осталась приглядывать за домом. Кстати, вы когда нагрянете в Ньюбери? Завтра?

– Да, завтра. Тони, а маменька не говорила, как обстоят дела в магазине?

– Нет, мы эту тему не затрагивали. Насколько мне известно, он никуда не исчез.

(«Типичное отношение человека на жалованье», – подумал я.)

– Послушайте, а вы не могли бы предупредить моих работников, что я появлюсь в субботу утром? Чтобы я не звонил лишний раз…

– С удовольствием. А если вам с Карин будет нечем заняться, приходите к нам на чай. Часиков в шесть, а то у меня потом бойскауты.

Итак, ровно через месяц после того, как я впервые посетил мистера Хансена в Копенгагене, мы с Карин приехали в Булл-Бэнкс. Я на руках перенес ее через порог, напольные часы в прихожей пробили четыре пополудни, а залетевшая в дом бабочка-крапивница выпорхнула в залитый солнцем сад. На столике в прихожей стояла большая низкая ваза люпинов, и я догадался, что Тони предупредил миссис Спенсер о нашем возвращении. Свет летнего дня пробивался сквозь листву в прохладу прихожей, а за дальним окном заливался дрозд, словно заверяя, что празднество продолжается и в саду, среди высоких трав. Царство насекомых, в солнце и росе…

Пока я ходил за чемоданами, Карин заглянула в гостиную и замерла в дверях, прижав руки к груди и окидывая восхищенным взором застекленные двери в сад и шкафы с фарфором.

– Ах, Алан, у тебя есть рояль!

– К сожалению, не концертный, а кабинетный.

– И ты ни словом не обмолвился!

– Ты еще и музицируешь?

– А можно? Прямо сейчас?

Не дожидаясь ответа, она вошла в комнату, откинула крышку, блеснув клавишами, и без нот заиграла шумановский «Порыв». После нескольких аккордов она прервалась и стала разминать пальцы.

– Ach, ich habe alles vergessen![85] Прекрасный инструмент, только немного расстроенный. А кто на нем играет? Ты?

– Нет, я только слушаю. Маменька иногда садится за рояль. Любимая, а ты ведь мне не говорила, что играешь.

– Но ты ведь и не спрашивал.

Она продолжила играть то одно, то другое, исполняя отрывки по памяти – один из шопеновских этюдов, моцартовский «Турецкий марш», «Пастушок» Дебюсси, – а потом, заметив стопки нот у рояля, выбрала том «Прелюдий и фуг» Баха и сыграла одну с начала и до конца, сбившись в нескольких местах, но в целом уверенно. Закончив, она вскочила, хлопнула крышкой рояля, воскликнула: «Ach ungeschickt, Verzeilhung!»[86], и, бросившись ко мне, схватила меня в объятия:

– Алан, я так счастлива! Все будет прекрасно! Спасибо, спасибо!

– А сейчас что тебе угодно? Чаю?

– Нет.

– Хочешь посмотреть дом?

– Нет.

– Распаковать вещи?

– Да нет же, глупыш! – топнула она ногой.

Я недоуменно покачал головой, и Карин шепнула мне на ухо:

– Ри-миддалия.

– Прямо сейчас?

– Ну конечно, дурашка! Я люблю тебя, Алан! Я так тебя люблю!

Поэтому, часом позже, когда миссис Спенсер, обуреваемая неуемным ветром провинциального любопытства, решила, как и следовало ожидать, заглянуть к нам, чтобы «удостовериться, все ли в порядке», я встретил ее, кутаясь в халат, и объяснил, что моя жена, утомленная поездкой, прилегла отдохнуть. Изливаясь благодарностями за ее хлопоты по дому в наше отсутствие, я предложил ей чая, мы обменялись новостями, и спустя полчаса миссис Спенсер удалилась, изо всех сил скрывая разочарование. Впрочем, тут она оставалась в меньшинстве.

– Флик? Как у вас дела? Как Билл и Анджела?

– Алан! Рада тебя слышать. Ты где?

– В Булл-Бэнксе, с Карин. Мы приехали три часа назад.

– Все в порядке? Холодильник полон? Миссис Спенсер за вами ухаживает?

– Да, все отлично, спасибо. Флик, ты сейчас можешь разговаривать?

– Конечно. Ну, не томи душу. Ты ошеломлен и потрясен?

– Ну так, немного.

На самом деле я ощущал себя владельцем замка – по меньшей мере, Кронборга, – с благосклонной улыбкой взирающего на посланников, смиренно ждущих по ту сторону крепостного рва.

– Что ж, сам напросился, Алан. Тому, кто размахивает дубинкой, от дубинки и достанется. Ты меня тоже ошеломил.

– Ладно, ладно, Флик. Я ошеломлен. Что происходит? Как маменька? Она с вами?

– Сейчас нет. Она ушла в гости к полковнику Кингсфорду, играть в бридж. Честно говоря, это очень хороший признак. Знаешь, Алан, она приехала очень расстроенной. А я ничем не могла ей помочь. Нет, правда, Алан, кем ты себя возомнил?

– Альбертом Херрингом.

– Ага, подкинь высоко, подкинь пониже, от Иерихона до самой крыши… Да ну тебя, Алан! Если честно, ты поступил неосмотрительно. Прежде чем уезжать, надо было привезти Карин к маме. Она очень обиделась. Кстати, я совершенно не понимаю, почему Карин не захотела венчаться в церкви, здесь, у нас. Она что, язычница? И теперь все время так и будет? Мама очень беспокоится, да и мы с Биллом тоже.

– Пусть тогда возвращается в Ньюбери и все сама узнает. Мы не приехали к маменьке из-за меня, а не из-за Карин. И вообще, она сама отсюда сбежала. А есть всем хочется, между прочим, и бог его знает, что Дейрдра и миссис Тасуэлл успели натворить в магазине за десять дней.

– Ну ты и негодник! Помнишь, как я столкнула тебя с качелей, а ты ударился головой и вопил как резаный? Надо было сильнее толкнуть, вот честное слово. Есть всем хочется, скажешь тоже. Если хочешь знать, она вообще ни крошки в рот не берет.

– Ах, Флик, не сердись! Я неудачно пошутил. Не будем ссориться, ну пожалуйста. Честное слово, я все объясню. И вообще, я очень полагаюсь на тебя. Только ты сможешь все уладить. Кроме тебя, больше некому. Давай спокойно во всем разберемся, так будет лучше для всех, ты же знаешь.

– Что ж… – (Я, спокойный и молчаливый, как лебедь, легонько пожал пальцы Карин и пригубил херес из поданного ею бокала.) – Что ж, ради тебя, Алан… погоди, какой у нас сегодня день? Пятница? Гм, на следующей неделе начинаются школьные каникулы… Я собиралась… – (Я по-прежнему молчал.) – Значит, я приеду в понедельник, с ночевкой. Билл не сможет, но я привезу Анджелу, если ты не возражаешь. Мы заглянем к тебе в магазин, а потом все вместе пообедаем. Ну а дальше – как получится. Договорились?

Хвала ненасытному женскому любопытству! Я положил трубку и обернулся. Карин, надев передник, разбивала яйца в миску.

– Ах, милый, еда! На ужин сегодня омлет с ветчиной, но не думай, будто это все, на что я способна. Ich kann noch viel mehr[87].

– Weiβ ich schon![88] А потом ты сыграешь еще что-нибудь?

– Vielleicht[89].

– О, что может быть прекраснее летнего вечера в гостиной, где играет на рояле неописуемая красавица!

– В ближайшие два часа – ничего. Алан, ты как-то разволновался. Это из-за матушки?

– Вообще-то, нет.

– А тогда из-за чего?

– Из-за магазина. Я там не был десять дней, а у нас сейчас с деньгами трудновато. – Я посмотрел на нее и улыбнулся. – Ты меня разорила.

– Нет, пока еще не разорила. Погоди, дождешься. Алан, а ты завтра собираешься в магазин?

– Да, с утра пораньше.

– Я пойду с тобой. А когда во всем разберусь и всему выучусь, то помогу тебе разбогатеть.

У меня екнуло сердце. Нет, конечно же, ничего страшного не случится, если Карин придет на Нортбрук-стрит и посмотрит на магазин, хотя я очень надеялся, что она не станет интересоваться моими делами. И не потому, что зачастую самые искренние намерения помочь превращаются в пустую трату времени и помехи для всех остальных. Мне просто не хотелось, чтобы она, столкнувшись с весьма сложным предметом (мало кто осознает, какие трудности подстерегают тех, кто имеет дело со старинной керамикой и фарфором), познакомилась с ним лишь поверхностно и, прискучив им, забросила. Такое поведение было совершенно не в ее стиле. И все же пускай ее прекрасные пальцы коснутся глазури, ощутят разницу в обработке и материале. Насколько я знаю, фарфоровым статуэткам будет очень приятно. В конце концов, бывало же, что камни с мест сходили, а деревья говорили… Фарфоровый кавалер в цветистом камзоле и облегающих лосинах, гм…

– Да, конечно, любимая, там много интересного, если только Дейрдра не все еще продала. Что вряд ли. А теперь сыграй для меня Баха, пожалуйста, а потом можно и ложиться…

– Но не спать.