В гостинице Карин притихла – не то чтобы подавленно, а как-то умиротворенно; к ней вернулось прежнее спокойствие духа. В смятении чувств она утратила и очаровательную уверенность в себе, и восхитительное остроумие, и чудесное качество, в балете именуемое ballon – колдовскую способность зависать в воздухе и парить над землей, будто бабочка-крушинница апрельским утром, – и я не только расстроился, но и подспудно чувствовал себя виноватым, что ненароком стал тому причиной. Глядя, как уязвлена красота и беззаботное, непринужденное достоинство Карин, я, ни в чем не повинный, устыдился своей принадлежности к роду человеческому; такую же щемящую неловкость испытываешь при виде до смерти перепуганного персидского кота среди потока автомашин или перемазанной нефтью чайки на морском берегу. Естественно, Карин не была особью иной породы, однако же разительно отличалась от остальных людей. Ни в коем случае нельзя было допускать ни малейшего ее соприкосновения с каким-либо обезображивающим воздействием, и позаботиться об этом предстояло мне. Ради всеобщего (и моего) блага следовало защитить и обезопасить красоту и уникальное очарование Карин, дабы они продолжали освящать мир и доставлять нам наслаждение. И теперь я был в ответе за это.

Я заказал коктейли. Минут двадцать мы провели за неторопливой беседой в гостиничной комнате отдыха, а потом, оставив Карин читать свежий номер журнала «Вог», я отправился звонить Тони Редвуду.

Мне повезло – у него было время поговорить. Как обычно, ответ Тони оказался неожиданным, но подбодрил меня не хуже бескорыстной помощи и поддержки доброго самаритянина.

– Для начала, Алан, совершенно не имеет значения, где происходит обряд бракосочетания – в церкви или в муниципальной регистратуре. Знаешь, сколько моих прихожан по той или иной причине сочетались браком в регистратуре? Очень многие. Даже если кто-то об этом и упомянет, я просто скажу, что, насколько мне известно, вы заключаете брак в регистратуре потому, что вам так удобнее, ведь Карин – иностранка, у нее здесь нет ни родных, ни друзей. В этом нет ничего необычного. А о своих личных пристрастиях пока лучше забыть – на время. Сейчас вам обоим больше всего хочется стать мужем и женой, правда? То-то и оно. А потом, если Карин передумает – и только в том случае, если она передумает, – я вас обвенчаю. Она должна самостоятельно уступить твоим и моим убеждениям, особенно учитывая то, что твои убеждения почти так же сильны, как и мои. Только, ради всего святого, не надо ее торопить. Как там говорится? Не придет Царствие Божие приметным образом. Оно в вас, и все зависит от вас обоих. Я, как священнослужитель, позволю себе дать тебе совет: не забывай об этом. Что-что? Пойдут разговоры? В таком случае я тоже выскажу свое мнение – громко и начистоту. Нельзя, чтобы тебя это хоть как-то задевало. Речь идет о твоей жене и о твоей семейной жизни, и это больше никого не касается. Боишься сказать об этом матери? Не сочти это назойливым вмешательством в твои личные дела, но, если хочешь, я сегодня вечерком загляну к ней и, сославшись на тебя, все ей объясню. Только предупреждаю: при нашей следующей встрече тебе это обойдется как минимум в полбутылки мансанильи. Ты же знаешь, я к ней неравнодушен.

Спустя несколько минут он сказал:

– Алан, коли я во все это ввязался, то давай сделаем так. Раз уж Карин расстроена, да и, судя по всему, ты тоже, то завтра, если не возражаешь, я подъеду в Лондон, и мы все вместе почаевничаем. Мне не составит особого труда приехать дневным поездом из Рединга. Нет-нет, что ты, конечно же удобно. Как говорится, лис любит побегать. Только не надейся, что мне удастся заставить ее изменить свое мнение. Я надену колоратку и заведу разговор о Моцарте. Ты же говорил, что она любит музыку. В общем, представлюсь безобидным местным чудаком.

– Я тебе очень признателен, Тони, – сказал я. – Спасибо. Мы встретим тебя на вокзале.

– Нет, не надо.

– Нет уж, этого ты нам не запретишь. Когда приходит поезд?

– Согласно расписанию Британской железной дороги – в четыре часа тридцать пять минут пополудни. Увы, раньше не получится, дела не позволяют. Все, а теперь ступай к Карин, выпейте еще по коктейлю. И как говорят американцы, хорошего вам дня. В противном случае я пригрожу вам наказанием Господним.

Воодушевленный, я вернулся в комнату отдыха.

После этого мы отправились в ювелирный магазин «Гарви и Гор», где я – за умопомрачительную цену – приобрел для Карин старинное кольцо с жемчугом. Потом мы переходили из одного бутика в другой, разглядывали витрины, манекены и стеллажи с роскошными предметами женского туалета – от костюмной бижутерии до вечерних платьев. В бутике «Джанет Рейгер» мы купили два комплекта атласного нижнего белья – персиковый и цвета слоновой кости – в пене кружев, прохладные и гладкие, как сливы-ренклод в корзинке. В магазине «Браунс» Карин с загадочным видом велела мне отвернуться, а сама, в сопровождении продавщицы с кипой нарядов в руках, принялась сновать туда-сюда между стеллажей и напольных вешалок, а потом скрылась в кабинке для переодевания. Однако же позднее, не помню, в каком именно бутике, Карин, стоя посреди груды разбросанных вещей и озабоченно разглядывая свое отражение в створчатых зеркалах, потребовала моего совета. В конце концов я остановил свой выбор на блузе из абрикосовой кисеи с изящным растительным орнаментом и белом льняном костюме, а Карин добавила к ансамблю шелковый джемпер в тонкую радужную полоску. Как выяснилось, кое-что было отложено до того, как спросили моего мнения, потому что под тончайшей оберточной бумагой я углядел складки ярко-розового трикотажа и какого-то кремового шелка. К счастью, при мне была не только персональная, но и фирменная чековая книжка (я очень не любил перерасхода средств на счетах, даже самого кратковременного).

В универмаг «Хэрродс» мы поехали на такси, но я, с трудом выбравшись из салона, не смог распахнуть перед Карин тяжелую стеклянную дверь, потому что был нагружен, как верблюд, целой коллекцией ярких полосатых и однотонных пакетов и мешков. Карин, преисполненная жалости (и наличных денег), оставила меня прохлаждаться в книжном отделе и полчаса спустя вернулась с двумя мягчайшими трикотажными блузками с кружевной отделкой (точь-в-точь как маечки), зеленой льняной юбкой и белым купальником-бикини.

Потом – Карин словно бы не знала усталости – мы вернулись в гостиницу, освежиться и выпить чашку чая, а после этого отправились на ужин в ресторан «Берторелли» и, по настоянию Карин, на спектакль «Дядя Ваня». Спектакль мне запомнился, особенно актриса, убедительно сыгравшая роль Сони – неуклюжей дурнушки, очень трогательной в финальной сцене пьесы.

После театра я проводил Карин в номер. Она сняла пальто, присела к туалетному столику, отстегнула клипсы и начала расчесывать волосы, но вдруг отложила щетку, повернулась ко мне и поцеловала «как лоханочку», то есть обеими руками взяла за щеки и притянула голову к себе, подводя мои губы к своим.

– Посидеть с тобой, пока ты не… ммм, пусти, мне дышать нечем!.. пока ты не уснешь?

– Нет, потому что, если ты сегодня со мной останешься, я вообще не усну. – Помолчав, она небрежным тоном попросила: – Алан, раздень меня, пожалуйста.

Я вздрогнул:

– Что-что? Раздеть тебя?

– Да, пожалуйста.

Я решил, что раз уж мы не сочетаемся браком в церкви, то это не имеет значения. Если Карин так хочется, то я готов. Меня переполняло желание, сердце ухало в груди, жилки на запястьях пульсировали, а зацелованные губы пересохли.

Голос по-дурацки сорвался на визгливый всхлип, и я не без усилия вернул его в нужный регистр:

– Милая, ты хочешь… ты хочешь, чтобы мы с тобой занялись любовью?

Карин повесила пальто в гардероб и ошеломленно посмотрела на меня:

– О господи, Алан! Ты же меня сегодня вконец измотал. Я еле держусь на ногах! – Она легонько коснулась моей щеки великолепным старинным кольцом с пятью жемчужинами, а потом, растопырив пальцы, продемонстрировала его мне. – Я изнемогаю от твоей щедрости и доброты. Заняться любовью? Ты с ума сошел. Я ничего такого не говорила. Я просто хотела, чтобы ты помог мне раздеться.

Я недоуменно уставился на нее, а она с жалостью добавила:

– Разве тебе никогда не хочется, чтобы за тобой ухаживали?

Так что я начал аккуратно снимать с нее одежду. Карин была невообразимо прекрасна. Я завел ее часики, подал ей домашние шлепанцы и расчесал ей волосы. Очевидно, мои заботы доставляли ей удовольствие, но при этом она нисколько не кокетничала, а вела себя как Анджела, дочурка Флик, принимающая ванну.

– Повесь платье на плечики.

Я повернулся к гардеробу, а она неторопливо подошла к распахнутому окну, окинула улицу внимательным взглядом и лишь потом задернула шторы. Затем, совершенно нагая, она умылась и почистила зубы.

– Ах, какая славная усталость!

Карин направилась к кровати, но остановилась у большого зеркала в дверце гардероба и, закинув руки за голову, внимательно оглядела свое отражение.

– Ммм, я тебе нравлюсь? – спросила она с напускным недоверием, а потом, так и не дождавшись моего ответа, настойчиво и несколько встревоженно добавила: – Скажи, нравлюсь?

– Да, очень.

Она обернулась и с улыбкой посмотрела на меня:

– То ли еще будет.

– Правда?

– Да. А пока подожди.

Я сглотнул:

– Хорошо. Кхм, так и сделаю.

Она села на стул у туалетного столика:

– Разомни мне плечи. Нет, чуть выше. Ах, да-да, вот так. Пожалуй, я лягу спать в халате. Вон он висит. Алан, помоги мне надеть его, пожалуйста.

Я выполнил ее просьбу.

– Прости, что я вчера так глупо себя вела, милый… Испугалась темноты. Я правда очень устала.

– И вовсе не глупо. Тебе не за что просить прощения.

– Прочитай мне отрывок из Гёте. Ну, тот самый, который ты читал мне в ресторане, когда мы едва не распрощались.

Карин живо подхватила:

– Dahin! Dahin! Möchte ich mit dir, o mein Geliebter, ziehn[71]. Так я и сделаю. Mein Geliebter[72], включи свет в ванной, пожалуйста, и подопри дверь подушкой, как вчера, чтобы не закрывалась. Я проснулась утром, увидела, что свет горит, и мне стало так хорошо, будто ты всю ночь меня оберегал.

Многие мужчины сочли бы меня выжившим из ума глупцом, размышлял я, возвращаясь к себе в номер. Однако же они не знали Карин и ее способности превращать закат в рассвет. Я не понимал, где я, но твердо намеревался никогда и ни за что не покидать этого места.

На следующий день к обеду я еще больше продвинулся к полному умопомрачению. Я смутно надеялся, что бракосочетание в муниципалитете – неэлегантная и лишенная святости процедура – должно происходить быстро и без особых сложностей. Иначе какой в этом смысл, даже для язычника? Я навел справки и выяснил, что это совсем не так. Не желая обращаться за советом к своему адвокату в Ньюбери (Брайан мне нравился, но мы с ним близко не дружили), я позвонил в лондонский загс.

Чиновник, согласившийся меня принять, некий мистер Дэнс, оказался обходительным человеком, из тех, кто всячески старается услужить посетителям. Он четко и ясно изложил существующие правила, вогнавшие меня в уныние.

– Во-первых, сэр, есть обычная процедура, когда свидетельство о браке выдается без лицензии, а во-вторых, есть процедура, когда свидетельство о браке выдается по лицензии регистратора. Первая применяется в большинстве случаев, то есть когда брак заключают в муниципалитете по месту жительства одной или обеих сторон. В этом случае перед подачей заявления требуется, чтобы жених или невеста проживали по указанному ими адресу не менее семи дней. По принятии заявления служащий вносит в реестр так называемое «уведомление о намерениях», и церемония бракосочетания совершается по истечении двадцати одного дня с даты уведомления. Таким образом, необходимо, чтобы хотя бы одна из сторон не менее двадцати восьми дней не меняла места жительства.

– Понятно. А как происходит вторая упомянутая вами процедура?

– Не премину заметить, сэр, что лицензия, выдаваемая регистратором, обойдется вам в двадцать фунтов стерлингов.

– Ничего страшного.

– В таком случае, – продолжил мистер Дэнс, – одна из сторон должна проживать на территории муниципалитета как минимум пятнадцать дней до подачи заявления. Затем он или она обращается к регистратору за лицензией, и жених с невестой имеют право заключить брак спустя три дня после ее выдачи.

– А если одна из сторон – иностранный подданный?

– Это не препятствует выдаче лицензии. Главное, чтобы его или ее паспорт был действительным.

– Понятно. Что ж, большое спасибо.

– Вы желаете подать заявление сейчас, сэр?

– Сначала я, пожалуй, расскажу об этом своей невесте, и мы с ней все обсудим.

– Да, разумеется, сэр. Если вам потребуется помощь, звоните, обращайтесь, мы всегда рады услужить. В этом и заключается наша работа.

Несмотря на моральную поддержку Тони, мне совершенно не хотелось заключать брак «по месту жительства одной из сторон». Конечно же, я не думал, что мы с Карин просто войдем в любой загс и зарегистрируем брак, но все-таки надеялся на что-то полегче, чем почти трехнедельное проживание – «ради установления местожительства» – Карин в Лондоне, пока мне придется заниматься делами в Ньюбери. Разумеется, я мог бы приезжать к ней на выходные и даже среди недели, но это совсем не то же самое, как если бы она жила у Редвудов. Будь мы знакомы дольше, подобное положение дел угнетало бы меньше, но мы познакомились всего пятнадцать дней назад, лишь девять из которых я провел в обществе Карин, если считать и вторник, когда нас представили друг другу. Само собой, все эти юридические препоны, вызывавшие мою досаду, были вполне нормальными и резонными требованиями, и ни один разумный человек не счел бы их чрезмерными или обременительными. Однако же наши с Карин отношения следовало упрочить и углубить без каких-либо помех или задержек. Любой намек на возможную разлуку вызывал беспокойство и даже тревогу. Больше всего я старался избежать «замедления роста» – излюбленного приема садовников для ранней рассады. Мне надо было видеться с Карин ежедневно, ежечасно. Глупо досадовать на правила регистрации брака, но я считал их донельзя нелепыми. Все это волновало и расстраивало меня, будто неприятный сон, в котором на самом деле нет ничего страшного. Карин – одна-одинешенька в чужом, незнакомом городе… Какой ужас!

Послеобеденный телефонный разговор с маменькой ничуть не развеял мою тревогу и не снял возбуждение. Хотя Тони и старался изо всех сил, маменька (как, впрочем, и я) считала, что все устраивается не так, как ей хотелось бы, и намекнула на вполне справедливые претензии касательно ее личных предпочтений – разумеется, исключительно потому, что ее ожидания, в отличие от моих, не уравновешивались причинами, служившими единственным извинением мне, а именно моими пылкими чувствами к Карин и готовностью всемерно ее ублажать.

В ходе нашей беседы маменька, на свою беду, употребила слово «скрытный». Я резко возразил – хотя, конечно же, надо было прикусить язык, – что в брак вступаю я, а не она и что если мне взбредет в голову, то мы сыграем свадьбу где-нибудь в австралийском буше. Разумеется, моя раздражительность была результатом долго сдерживаемого сексуального влечения. (У меня не раз возникала мысль, что зачастую результат переговоров и сделок зависит или даже полностью определяется тем, как давно «одна из сторон» – по излюбленному выражению мистера Дэнса – испытывала оргазм.) Маменька расплакалась. Я заподозрил, что слезы – ее оружие против меня. Она выражала свои опасения, а я принял ее слова за пустые женские придирки и фантазии, из-за чего и отреагировал весьма неадекватно и не слишком благородно.

Мне ужасно хотелось найти хоть какой-нибудь способ поскорее покончить с этими досадными помехами – и с регистратором и его требованиями, и с маменькиным недовольством и ее невысказанными сомнениями, которые мне придется сносить еще несколько дней, а то и целых две недели. Ах, вот если бы все стало fait accompli![73] Но о каком fait accompli можно говорить?

Совершенно расстроившись, я повел Карин в Музей Уоллеса, втайне надеясь обрести некоторое утешение, любуясь севрским фарфором. Величественные, богато изукрашенные супницы и блюда, сияющие bleu de roi[74], эти символы королевской власти, не ведающей сомнений и внутренних терзаний, отметающей все возражения фразой «L’État, c’est moi»[75] и пока еще далекой от «Après nous, le déluge»[76], улучшали мне самочувствие, будто своего рода плацебо.

Моя задумка сработала превосходно. Севрский фарфор не только успокоил меня, но и совершенно очаровал Карин, потому что его чрезмерная роскошь и изысканность вполне отвечали ее вкусам.

Равно как и картины Буше. Я совсем забыл, что они выставляются в этом музее. Мы вошли в крошечный зал, и Карин остановилась, изумленно глядя на «Венеру и Вулкана» и на «Плененного Купидона». Я смотрел на них – и смотрел на нее.

– Ах, я и не представляла… – прошептала она. – Невероятно… Не может быть… Кто это рисовал?

Я рассказал ей о Буше и о фаворитках Людовика XV.

– Понятно. Что ж, если бы я была королевой, я бы поступила точно так же.

– Ну, уж тебе-то льстивая кисть Буше без надобности.

– Дело не в надобности, Алан. Он бы рисовал для моей… для роскоши. Украсил бы мое наслаждение, как гостиную. – Помолчав, она добавила: – И когда мятежники – они же этого короля казнили… ну, или следующего, как ты мне рассказывал… а вот эти картины не уничтожили, а сохранили, чтобы среди дурацких мушкетов и прочей ерунды эти полотна продолжали говорить то же самое, что когда-то заявляли королю. Картины знали, что их не смогут уничтожить.

– А вдобавок картины стоили больших денег.

Она оглядела галерею:

– Где та знаменитая картина, про которую ты мне говорил? Там, где девушка на качелях?

Фрагонара она рассматривала молча, наморщив лоб.

– Да, хорошая картина. Очень умно, очень мило. Но, знаешь, он ведь насмехается. Хихикает. Так всегда хихикают, когда насмехаются над тем, над чем насмехаться не стоит. А вот Буше – он не хихикает. Он понимает.

– Но… – замялся я.

Она обернулась и взглянула мне в лицо:

– Между прочим, вчера с тобой в прятки никто не играл.

Немного погодя, любуясь пейзажем Гоббемы, Карин (я отошел от нее на несколько ярдов) выронила сумочку. Служитель в мундире оказался расторопнее меня и, почтительно сдернув фуражку, поднял сумочку и вернул хозяйке. Карин поблагодарила его и несколько минут расспрашивала, а выходя из галереи, оглянулась и с улыбкой помахала ему рукой. У меня создалось впечатление, что он надолго запомнит этот случай.

К тому времени, как мы, покинув Музей Уоллеса, отправились на встречу с Тони, я почувствовал себя намного лучше. Мысли больше не путались. Мне стало ясно, что мир следует воспринимать как своего рода пирамиду, в единственную точку которой – в вершину – изливается красота и обаяние Карин. Находиться в этой точке, сознавая, что такие блага непостижимым образом ниспосланы мне, – обязанность деликатная и взыскательная, но дарующая несравненную радость, превыше всяких иных благ. И мое мнение подтверждалось реакцией всех, кто так или иначе сталкивался с Карин.

Не стал исключением и Тони. Встреча преподобного Фрэнсиса Килверта с Мэри-ирландкой в поезде между Рексемом и Честером меркла в сравнении со встречей Тони и Карин. Очевидно было, что Тони воспринял мои восторженные рассказы с определенной долей скептицизма и не питал особых ожиданий в отношении Карин, которая, как обычно, была так же естественна и непосредственно очаровательна, как волны, набегающие на берег в разгар лета. Я предупредил ее, что Тони – мой добрый друг и священник, который с радостью обвенчал бы нас, однако же не собирается ни критиковать ее решение, ни разубеждать ее, а, наоборот, разделяет ее чувства и приехал в Лондон лишь затем, чтобы познакомиться с ней и помочь уладить наши дела.

Сознательно отступив на второй план, я с удовольствием наблюдал за их беседой. Мне, будто защитнику Фрины, совершенно не требовалось принимать участия в разговоре. Вдобавок я сообразил, что в дальнейшем так оно и будет, всегда и везде. Карин очаровывала всех, с кем встречалась. Верная своему слову, она, как и обещала, уже делала меня счастливее всех на свете. Я готов был идти куда угодно, заниматься чем угодно, лишь бы Тони это тоже нравилось.

Не помню, о чем именно шла речь, но хорошо помню общий настрой и тон собеседников. Я с удовольствием слушал их разговор, непринужденный и сердечный, но не без дружеского подшучивания. В какой-то момент Карин со смехом заявила: «Нет, в этом вопросе мы не придем к единому мнению», а потом Тони, качая головой, сказал: «Вы сумеете убедить кого угодно, но я все-таки не изменю своей точки зрения».

Видно было, что они понравились друг другу. Она с удивлением обнаружила, что священнослужитель способен проявлять озорное чувство юмора и с готовностью идет на уступки, а он, в свою очередь, не ожидал от нее спокойного savoir-faire[77] и убедительности доводов. Они пока еще не знали друг друга, но я словно бы постиг их обоих. На первый взгляд Тони и Карин одинаково умели очаровывать и с готовностью доставляли удовольствие другим, однако же в глубине души Тони был софистом (в лучшем смысле этого слова), а Карин – гедонисткой по натуре. Солнечным днем мы прогуливались в Кенсингтонских садах, по берегу Круглого пруда и вдоль Цветочной аллеи, и мои спутники представлялись мне не противоборствующими, а взаимодополняющими стихиями, – так океан неутомимо накатывает на незыблемую твердь суши, размывая и подтачивая любую слабину. Однако же это было не совсем так. Я подозревал, что до встречи оба они втайне опасались, что новый знакомец не внушит должного уважения к себе, а значит, не вызовет поистине дружеского расположения. Что ж, теперь они убедились в обратном.

Тони почти не упоминал о сложностях, возникших в связи с устройством свадьбы, справедливо полагая, что от него требуется лишь подтвердить отсутствие каких-либо возражений и выразить уверенность в моих силах, для поддержания духа.

– Видите ли, – сказал он, когда в шесть часов пополудни мы вернулись в гостиницу к чаепитию, – вам необходимо осознать всего-навсего три вещи. Во-первых, это ваша свадьба, и вы устраиваете ее сообразно вашим, а не чьим-либо еще желаниям. Ваша сила – в согласованности намерений и действий. Во-вторых, все эти установления лондонского загса, разумеется, ужасно нудная штука, Алан, но волноваться о них ни к чему. Боже мой, ведь это меньше трех недель. Право же, совершенный пустяк. И в-третьих, да, ваша матушка немного расстроена, но это ненадолго. Вот увидите, она быстро оправится. Родители всегда волнуются за детей. Да и потом, она ведь еще с вами не знакома? – спросил он у Карин. – В общем, ни о чем не беспокойтесь, и все вокруг тоже перестанут нервничать. По-моему, подобные надуманные проблемы в конце концов разрешаются сами собой.

Потом Карин поднялась в номер, освежиться и переодеться к ужину с мистером Стайнбергом, а мы с Тони отправились в бар выпить по кружечке пива. Я взял сдачу с барной стойки, и Тони улыбнулся мне поверх кружки.

– Так уж и быть, Алан, сейчас я скажу вам то, что вы и сами знаете. Она очаровательна. Восхитительная, несравненная красавица. Признаюсь, я такого не ожидал. Вам невероятно повезло, и я очень рад за вас. – Отхлебнув пива, он продолжил: – Я все это совершенно искренне говорю. Остановите меня, если что.

– Ладно, остановитесь. Хотя если честно, то я чувствую себя как тот Эдмунд: «Продолжай. Еще сказать ты что-то хочешь, вижу».

– Что ж, в таком случае… Судя по всему, теперь удел всей вашей жизни – та еще работенка… гм…

– Джонах Джарвис. Я плохо кончил, очень приятно.

– Вы нарочно закидываете меня цитатами, чтобы я поскорее заткнулся?

– Нет, что вы! Просто, зная вас, я опасаюсь, что сейчас последует некое неизбежно меткое и хлесткое замечание.

– Не бойтесь, ничего страшного я не скажу. В некотором отношении, и это несомненно, ваш удел теперь гораздо сложнее. Она не просто красавица. Она – редкостный приз, как Кубок чемпионата мира и все такое. И не вы один это заметили. Это все замечают, и так будет всегда.

– По-вашему, я должен держать ее взаперти?

– О господи, Алан, я вовсе не предлагаю ничего подобного. Нет, просто таким, как она, выпала тяжкая доля. Позвольте мне тоже кое-что процитировать: «Все красавицы едят безумных прихотей салат…»

– И берут из рога изобилья что попало?

– Дело не в роге изобилия. Дело в том, что такое совершенство чрезмерно угнетает его обладательницу. Ей приходится денно и нощно жить с ним. Иногда это просто невыносимо – вот как для Вивьен Ли или там Мэрилин Монро, вы же знаете. Нет-нет, я отнюдь не намекаю, что Карин страдает душевным расстройством или что-то в этом роде. Ничего подобного – она совершенно нормальна. Но, по-моему, таким людям необходима постоянная забота, симпатия и понимание близких. Такого рода красота – тяжкое бремя, которое требует особого образа жизни, с особым укладом и особыми нравственными ценностями. Я сейчас сделаю дурацкое сравнение: это как если бы она была альбиносом или диабетиком – то, о чем следует постоянно помнить и ни в коем случае не принимать как должное.

Тут, несмотря на мой интерес к обсуждению, я невольно отвлекся, размышляя, под каким предлогом можно привести Тони на ужин с мистером Стайнбергом. Мне очень хотелось, чтобы Тони пошел с нами, потому что после всего, что он для нас сделал, я не собирался отправлять его на вокзал спустя три часа после приезда. Разумеется, мистер Стайнберг был человеком дружелюбным и радушным, но все-таки он был богатым и важным клиентом, вдобавок из тех, кого попросту невозможно уговорить разделить счет за угощение или что-то в этом роде – все расходы он брал на себя. Вчера утром я позвонил ему и рассказал о Карин. Он, естественно, тепло меня поздравил и заявил, что жаждет с ней познакомиться. Но Карин – это одно. А вот без предупреждения привести на ужин Тони – это совсем другое. За последние полтора дня столько всего произошло, что я невольно отложил решение этой проблемы на потом и спохватился только теперь, за час до ужина.

Неожиданно в бар вошел мистер Стайнберг.

– Здравствуйте, Алан. Рад встрече, – поздоровался он, крепко пожимая мне руку.

Я слегка опешил.

– А, я вас удивил, да? Не волнуйтесь, ничего страшного не произошло, – продолжил он. – Просто я закончил дела раньше, чем предполагал, и решил заглянуть к вам в гостиницу, чтобы, если вы не возражаете, побыстрее заполучить чашу для пунша. А потом мы с удовольствием отужинаем все вместе. Ох, прошу прощения… – Он с улыбкой повернулся к Тони. – Надеюсь, я вам не помешал?

– Это мой друг, Тони Редвуд. Он приехал знакомиться с моей невестой.

– В таком случае я чрезвычайно раз нашему знакомству, мистер Редвуд! – воскликнул мистер Стайнберг. – Чрезвычайно рад. Надеюсь, сегодня вечером у вас нет неотложных дел? Мне хотелось бы пригласить вас на ужин. Рад буду считать любого друга Алана и своим другом.

Уже не в первый раз я вознес безмолвную хвалу за импульсивное радушие и щедрость американской натуры. Тони смущенно отказался. Мистер Стайнберг принялся настаивать, и я украдкой кивнул Тони: мол, соглашайтесь. После того как Тони вежливо поблагодарил и принял приглашение, я оставил их с мистером Стайнбергом в баре, за второй кружкой пива и бокалом сухого мартини соответственно, а сам отправился наверх, в номер, за обещанной чашей для пунша.

Чаша для пунша, торжественно извлеченная из коробки с опилками и поставленная на барную стойку («Надеюсь, сэр, мы не доставляем вам неудобств», – сказал мистер Стайнберг бармену), была встречена с огромным восторгом. Мистер Стайнберг, затаив дыхание, изучил роспись на ее стенках, погладил глазурованный бок, а потом отступил на несколько шагов, чтобы лучше оценить ее изящную форму.

– Ах, и как вам это нравится? Прекрасно, просто прекрасно. Алан, я вам премного благодарен, честное слово. Вы говорили мне, что она хорошая, но, как я понимаю, это из чисто британской сдержанности. Вы ведь ее для меня долго искали?

– Для истинных ценителей мы делаем все возможное, вы же знаете, Морган.

– Еще как знаю, – сказал мистер Стайнберг. – Конечно знаю. И очень надеюсь, что в один прекрасный день вы приедете к нам в Филадельфию, чтобы полюбоваться ею в моем собрании фарфора мануфактуры доктора Уолла. Буду счастлив вас принять. А чашу обещаю холить и лелеять. Что ж, вот и дело сделано. Позвольте выписать вам чек. Ваше письмо у меня с собой… да, вот оно. Упомянутая вами сумма…

Обычно я не позволял себе излишней снисходительности к покупателям, особенно к заокеанским, и сегодня, после расточительности прошедших двух недель, занижать цену не следовало. Тем не менее, отчасти из-за распиравшего меня счастья, отчасти из-за того, что я заручился поддержкой Тони, и отчасти (надеюсь) из глубокого уважения, которое я питал к мистеру Стайнбергу, серьезному и опытному коллекционеру, я поддался внезапному порыву щедрости.

– На самом деле цена немного меньше, – сказал я. – Я выпишу вам счет.

Мистер Стайнберг, человек неглупый, удивленно посмотрел на меня, а потом произнес:

– Вы сначала приобрели вазу, а потом написали мне письмо. Указанная в нем сумма включает ваши накладные расходы и комиссионные в обычном размере. С тех пор ничего не изменилось. Послушайте, Алан, я не желаю, чтобы вы делали скидку для меня в ущерб…

Убеждать его пришлось долго. В конце концов он согласился выписать мне чек на меньшую сумму, но лишь с тем условием, что еще один чек примет Тони, на нужды прихода, поскольку в ходе беседы выяснилось, что Тони – «проповедник», как выразился мистер Стайнберг.

Он только подписал второй чек, как появилась Карин, в скромном вечернем платье из кремового крепдешина с полудлинными рукавами и кружевными манжетами и в лайковых туфлях-лодочках на высоком каблуке. Пышная верхняя юбка с разрезом впереди, отделанная по краям мережкой, спускалась чуть ниже колен, застежка на груди доходила до пояса с золотой пряжкой. Из украшений на Карин были лишь ажурные серьги-подвески в форме крошечных золотых рыбок – похоже, индийские – и обручальное кольцо с жемчугом. Этого наряда я прежде не видел (за исключением кольца, разумеется), и, пока она шла по бару, я просто глядел на нее, словно бы не узнавая. Поэтому мистер Стайнберг удивился, когда она подошла к нам, с улыбкой коснулась моей руки пальцем и прошептала:

– Wach auf, mein Lieber[78].

Потом она закрыла глаза, тут же их распахнула и помотала головой, изображая пробуждение, а серьги-рыбки заплясали на волнах жасминового аромата.

– Ну и ну, – сказал мистер Стайнберг, пожимая ей руку. – У вас восхитительный наряд.

– Очень любезно с вашей стороны, – ответила Карин. – Это маскарадный костюм. Я изображаю муху в молоке.

– Нет, скорее, дрозда на снегу, – улыбнулся мистер Стайнберг.

За ужином в отеле «Гайд-парк» поведение Карин, в котором никогда не было ни капли фальши или неискренности, слегка изменилось, но столь естественно, что никто, и тем более я, не смог бы укорить ее в притворстве. Да она и не притворялась. Она словно бы нажала какую-то кнопку или, будто заранее предчувствуя смену освещения, выбрала новую линзу, через которую наблюдала за своими спутниками. Она осторожно подшучивала над мистером Стайнбергом, позволяла ему подшучивать над ней самой и в конце концов упросила его рассказать о Филадельфии, о поездках в Европу и о коллекции фарфора. Пространно отвечая на какой-то вопрос, она склонилась к мистеру Стайнбергу и, забывшись, коснулась его запястья, но через несколько секунд убрала руку – с легким смущением, будто чересчур увлеклась доверительной дружеской беседой. В подобных обстоятельствах любой здравомыслящий человек быстро сообразил бы, что мистеру Стайнбергу не удастся отстоять честь своей неприступной фамилии. В том, что он не забывал еще о двоих приглашенных, была немалая заслуга Карин, которая при каждом удобном случае незаметно напоминала ему о своих спутниках.

– Отрадно видеть, что вас не беспокоят лишние калории, – сказал он, когда Карин доела последний кусочек лимонного пирога с меренгой и взяла две пластинки мятного шоколада с предложенного официантом подноса. – Вы, наверное, и готовить любите. Она хорошо готовит? – с улыбкой спросил он меня. – Вы уже проверили?

– Нет, Алану пока не представилось такого случая, – ответила Карин. – Я жду не дождусь его побаловать. Надеюсь, и вас тоже. В ближайшем будущем.

– Буду счастлив отведать вашего угощения, – сказал мистер Стайнберг. – А когда же вы намерены сыграть свадьбу? Какие у вас планы? Как я понимаю, вам хочется поскорее, – добавил он, повернувшись ко мне.

Вкусная еда, отличное вино, мое уважительное, дружеское отношение к мистеру Стайнбергу, его радушное обращение с Тони (которого приглашали роскошно отужинать гораздо реже, чем меня) и восхищение чашей для пунша (которая наверняка произведет фурор среди американских знакомых мистера Стайнберга, коллекционеров фарфора и керамики) стали причиной того, что молчать я больше не мог. Скрытничать мне нисколько не хотелось, и в тот момент я чувствовал, что вполне могу довериться мистеру Стайнбергу: в конце концов, он ясно дал понять, что для него мы с Карин – великолепная пара. Так что, не упоминая ни о маменьке, ни о странном crise de nerfs[79], постигшем Карин, я рассказал мистеру Стайнбергу о своих горестях, завершив повествование следующими словами:

– Естественно, многим может показаться, что волноваться не из-за чего, но мне очень хочется найти способ совершить все как можно скорее.

– А скажите-ка мне, вы собираетесь в свадебное путешествие? – осведомился мистер Стайнберг, пригубив «Реми-Мартен» и медленно покачивая коньяк в бокале.

– Увы, дела не позволят мне уехать надолго. Мне ведь нужно приглядывать за магазином и…

Мистер Стайнберг помолчал, задумчиво кивнул и произнес:

– Не знаю, Алан, придется ли вам по нраву мое предложение. Поверьте, я прекрасно вас понимаю. На первой миссис Стайнберг я женился через три дня после знакомства. Скажите, у вас с Карин есть американские визы?

– Нет, но дело ведь не…

– Что ж, это легко устроить. А предложить я хотел вот что: если вы прилетите в Америку, то уже послезавтра сможете сочетаться браком.

– Я очень признателен вам, Морган, за ваше любезное предложение помощи, но ввиду ряда практических затруднений…

– Погодите, Алан, минуточку… – Он предупреждающе воздел ладонь, снял очки и начал протирать их специальной лиловой салфеткой, извлеченной из пакетика в кармане пиджака; как я заподозрил, это был его излюбленный прием, направленный на то, чтобы предотвращать возражения и отвлекать внимание на себя. Наконец он продолжил: – Вот что я предлагаю. Расставаться вам незачем. У меня есть домик во Флориде, ничего особенного, обычная каркасная постройка. Я унаследовал его несколько лет назад, вот, никак не соберусь продать. Он более или менее обставлен, там живет прислуга, почтенная негритянка, она за ним и присматривает, наводит порядок и все такое прочее. Она была экономкой моей тетушки, я не стал давать ей расчет, поскольку нас обоих устраивает такое положение дел. Только предупреждаю, это не гостиничные апартаменты и даже не курортная зона. Дом стоит не на берегу океана, а в Гейнсвилле – на севере штата, почти в центре. Никаких пляжей, а до Майами миль триста пятьдесят, а то и больше. Если хотите, остановитесь там. Мой старый приятель по колледжу, Джо Меттнер, служит в посольстве США на Гровенор-Сквер. Кстати, мы с ним отобедали всего два дня назад. Почему бы нам не… – Он на миг задумался и спросил: – Завтра утром вы свободны?

– Да, Морган, но, по-моему…

Однако же, как обычно, мистер Стайнберг не знал удержу.

– В общем, так – завтра все надо устроить, потому что в пятницу мне срочно надо в Ри-миддалию по важному делу. Вы бывали в Ри-миддалии, Алан?

– Да, – с заминкой ответил я. – Только давно.

– Помните фрески в доме Ливии? Ну, в том, что на Палатинском холме?

– Да, конечно.

– Они великолепны, правда? – сказал мистер Стайнберг. – Эх! Такая красота. Ну ладно, к делу, Алан. А почему бы нам втроем не заглянуть завтра к Джо? Он устроит вам визы. Разумеется, на ограниченный срок пребывания, но в данных обстоятельствах это не составляет проблемы.

– Очень великодушно с вашей стороны, Морган, но…

– Погодите, Алан, я не договорил. Позвольте мне в качестве свадебного подарка презентовать вам билеты на самолет. А еще я напишу для вас рекомендательное письмо приятелю, Дону Макмахону, который, весьма кстати, занимает пост мирового судьи. Если паспорта у вас с собой и если завтра с утра мы все уладим с визами, то вы вполне сможете вылететь завтра вечером или в пятницу утром, а в субботу Дон сочетает вас браком. Вот это и будет настоящим вкладом Америки в благосостояние британцев.

От этого предложения у меня перехватило дух. Я попытался отыскать подходящую причину для отказа, но так ничего и не обнаружил. Надо же, как раз этим утром я мечтал о fait accompli. И вот он, прямо на блюдечке. Мистер Стайнберг, закусив удила, явно намеревался доказать англичанам, что филадельфийцы тоже кое-что умеют. После всех моих жалоб на судьбу отказ от такого великолепного предложения выглядел бы малодушием и трусостью. Бракосочетание будет вполне законным, и местное общество воспримет его куда лучше, чем заключение брака в английском загсе. «Мы сыграли свадьбу за границей – в Америке, куда нас пригласил один из моих клиентов». А вернуться домой можно через неделю. У меня был счет в лондонском банке, завтра надо будет обзавестись дорожными чеками, а мои кредитные карты действуют и в Америке. Мне невольно вспомнился Мильтон. «Он уехал в деревню; никто из его близких не знал почему. Уехал холостяком, а вернулся женатым человеком».

– А как вам мое предложение, милая барышня? – спросил мистер Стайнберг.

Карин, продолжая сосредоточенно складывать фантики на тарелке – вдвое, вчетверо, в восемь раз, – посмотрела на него. Ее переполняли чувства, но через миг она негромко произнесла:

– Если Алан согласен, то было бы чудесно. Это так мило с вашей стороны.

– Как по-вашему, Тони? – спросил я, чтобы потянуть время.

– По-моему, у вас есть настоящий друг. На вашем месте я бы не отказался.

– Я и не отказываюсь. Морган, благодарю вас.

– Значит, решено, – удовлетворенно произнес мистер Стайнберг. – Я отправлю Дону телеграмму… Нет, лучше ему позвонить. Который час? Без четверти десять, то есть у него без четверти пять… Ну а Ромашке я все-таки протелеграфирую.

– Ромашке?

– Прислуге-негритянке. Скажу, чтобы она подготовилась к вашему приезду. Очень милая женщина.