Схожие мысли присутствуют и в работе «Об антихристовом добре», принадлежащей перу русского философа, историка и религиозного мыслителя Георгия Петровича Федотова. Этот философ также не может пройти мимо того, чтобы не подчеркнуть преемственную связь между Великим инквизитором Достоевского и антихристом Соловьева: «Понимание социализма как позитивного рая всеобщей сытости, завершающего европейскую цивилизацию, было дано Соловьеву Достоевским».
Г. П. Федотов обращает внимание на то, что образ антихриста, написанный Соловьевым, не имеет аналогов в литературе. Имеется в виду, насколько этот «грядущий человек» в «Краткой повести…» внешне обаятелен, добропорядочен, благочестив, сострадателен, «духовен», милосерден, любит животных, аскет и т. п. Уже не говоря о том, что он умен и очень умел во всех делах. Одним словом, полный набор всех добродетелей и достоинств.
Г. П. Федотов обратил внимание на такое лицемерное добро, назвав его «антихристовым добром». В более мягкой формулировке – «нецерковное добро». По мнению Федотова, «Краткая повесть…» была написана Соловьевым именно для того, чтобы остановить нарастающий вал «нецерковного добра», который обрушился на Россию со стороны писателей, философов, общественных деятелей, представляющих интеллектуальную элиту России. Самым опасным таким деятелем, по мнению Соловьева, был Лев Толстой. Федотов в этой связи высказывает такое предположение: «Соловьев, создавая образ антихриста, преследовал цель разоблачения нецерковного добра в учении и жизни Льва Толстого».
Федотов обратил внимание на то, что некоторых читателей (в том числе почитателей Владимира Соловьева) такой «положительный» образ антихриста смутил. Насколько образ антихриста в «Краткой повести…» каноничен с церковной точки зрения? Федотов дает следующий развернутый ответ на данный вопрос:
1. В Церкви не существует единой, общеобязательной и во всем согласной традиции об антихристе.
2. Одно из двух течений в церковном предании склонно рассматривать антихриста как чистое зло.
3. Другое, преобладающее течение видит в добродетелях антихриста простое лицемерие, средство для захвата власти над миром, которое отпадает тотчас же после того, как цель достигнута. Последующая тирания и злодеяния антихриста рисуются здесь столь же яркими чертами, как у писателей первой группы.
Первый пункт своего ответа Федотов конкретизирует следующим высказыванием: «Апокалипсис Иоанна отнюдь не лежит в основе святоотеческой традиции, как можно было бы думать, исходя из современных представлений. Не все отцы Церкви принимают Апокалипсис как каноническую книгу (напр., св. Кирилл Иерусалимский), и большинство подходит к Антихристу не от новозаветных текстов, а от пророчества Даниила (гл. 7)». Отсюда следует, что книга «Откровение Иоанна Богослова» допускает гораздо большую свободу трактовок, чем канонические книги Священного Писания.
От себя добавлю, что, вероятно, такой статус последней книги и является причиной того, что тематика Апокалипсиса так привлекает многих философов, писателей, поэтов и художников. А Церковь не проявляет особой реакции на те или иные «творческие» интерпретации Апокалипсиса.
Идею второго пункта ответа Федотов выражает следующими словами: «…есть… весьма древняя традиция, которая видит в антихристе воплощение чистого, беспримесного зла». Для подкрепления этого тезиса Федотов ссылается на таких авторитетов Церкви ранних веков христианства, как Григорий I Великий, он же Григорий Двоеслов (ок. 540–604); святой Ириней Лионский (130–202); епископ Феодорит Кирский (386457), святой Киприан Антиохийский (?-304). Вот, например, цитата из святого Иринея Лионского, приводимая Федотовым: «Придет он не как царь праведного закона, в покорности Богу, а как нечестивый, неправедный и беззаконный, как отступник, злодей и человекоубийца, как разбойник, повторяющий собою отступничество диавола». Федотов даже ссылается на обширный трактат «Антихрист» (1604), написанный доминиканцем Мальвендой. Этот испанский католический монах, как пишет Федотов, «…мог отвести лишь одну страницу «лицемерию» своего героя с единственной ссылкой из западных на папу Григория, между тем как главы о роскоши, пирах и сладострастии его разрослись в целые трактаты».
Третий пункт ответа Федотов подкрепляет ссылками на следующих отцов Церкви: святого Ипполита Римского (170–235); святого Кирилла Иерусалимского (315–386); святого Ефрема Сирина (306–373); святого Иоанна Дамаскина (676–749). Вот, например, какую характеристику антихристу дает святой Кирилл Иерусалимский: «Сначала как муж разумный и образованный, он напустит на себя лицемерную умеренность и человеколюбие. Потом же, будучи признан Мессией, покроет себя всеми преступлениями бесчеловечия и беззакония, так что превзойдет всех бывших до него злодеев и нечестивцев, – имея ум крутой, кровожадный, безжалостный и изменчивый».
Нетрудно увидеть, что в «Краткой повести…» портрет антихриста в полной мере соответствует второй точке зрения отцов Церкви. Да и, судя по всему, главной идеей «Краткой повести…» было показать именно то, насколько в конце XIX – начале XX в. становится распространенным то опасное «добро», которое Федотов называет «антихристовым», или «внецерковным». Кстати, сам Соловьев назвал это «поддельным добром». Федотов пишет: «Соловьев именно усматривал значительность своей идеи, явствует из предисловия к «Трем разговорам», напечатанного в газете «Россия» под заглавием «О поддельном добре»».
Федотов специально обращает внимание, что Соловьев в своей повести старается не уклоняться от сложившейся традиции описания антихриста и его деяний: «Для всякого читателя «Разговоров» ясно, как внимательно автор относился к этому преданию, как много даже внешних черт он почерпнул отсюда: рождение антихриста от неизвестного отца и «сомнительного поведения» матери, таинственная связь с сатаной, роль мага Аполлония, соответствующего зверю, выходящему из земли (Апок.13,11), его чудеса («огонь с неба»), Иерусалим как место последней борьбы, восстание иудеев против антихриста, смерть двух свидетелей, бегство верных в пустыню и т. д. – все эти черты глубоко традиционные».
Но все-таки отклонения имеются. И Федотов их называет: «…кое в чем Соловьев сознательно отступил от предания. Так, в «свидетелях» он видит не восставших Моисея и Илию (или Еноха, Иеремию), а Петра и Иоанна, воплощающих Западную и Восточную Церкви. Развивая эту идею, он должен был прибавить к ним Павла (доктора Паули), уже не имеющего никаких оснований в традиции, как и все видение последнего соединения Церквей. Бросается в глаза и бледность кровавого фона, на котором раскрывается последняя трагедия».
Здесь Федотов напоминает, что доктор Паули (который в конце повести почему-то стал называться Павлом) представляет на всемирном соборе евангелическую (протестантскую) Церковь, которая могла называться «христианской» чисто условно. А масштабы мирового коллапса (включая гибель людей) накануне гибели антихриста и второго пришествия Христа в «Краткой повести…» выглядят более чем скромно. Федотов даже удивляется: почему у Владимира Соловьева не хватило воображения и вдохновения показать действительным размах тех чудовищных сцен, которые описаны апостолом Иоанном в Откровении?
Федотов также считает не очень удачными попытки Соловьева обрисовать политическую ситуацию в мире накануне прихода антихриста. Прежде всего, Соловьев переоценивает Европу. Она ему кажется достаточно прочной. Поэтому ему приходится в свой сценарий включить Восток, так называемое монгольское иго. Объединившиеся азиаты (союз Китая и Японии) покоряют Европу. Но, во-первых, покоряют не без труда. Во-вторых, это «монгольское иго» длится сравнительно недолго (всего полвека). В-третьих, Европа в повести Соловьева показала свою способность консолидироваться и мобилизоваться и, в конечном счете, выкинуть захватчиков и обрести независимость. А затем сделать еще одно усилие и чудесным образом объединиться в одну гигантскую империю под названием «Соединенные Штаты Европы».
Федотов пишет свою работу в 1926 году. Уже почти восемь лет как закончилась Первая мировая война. Эта война обнажила всю немощь европейской цивилизации, а немецкий публицист и политолог Освальд Шпенглер в своих работах убедительно показал обозначившийся «Закат Европы»[175]. Федотов указывает на это заблуждение Соловьева: «При всей своей прозорливости Соловьев – дитя XIX века, и, борясь с ним всю жизнь, он не может выйти из его тени. Он загипнотизирован комфортабельной прочностью его цивилизации, верою в окончательность установленного им мира: Pax Europaea». Федотов сетует, что Соловьев так бледно описал те военные события, которые происходили уже в финале «Краткой повести…»: «Можно сказать, что Соловьеву было совершенно чуждо ощущение взрывчатости веществ, из которых слагается наша культура: гибель «Титаника», Мессина, мировая война, связь которых пронзила Блока, остались вне поля зрения Соловьева. Нельзя читать без улыбки идиллические описания войн XX века в его “Легенде”»[176].
Однако Федотов считает гораздо более серьезным упущением Соловьева другое – то, что писатель (при всей его прозорливости) не заметил тектонических подвижек, которые уже при его жизни происходили в европейской цивилизации: «Европейская цивилизация, убаюкивая себя зраком бесконечного равномерно-поступательного движения, вступила (уже при Соловьеве) в полосу мучительного кризиса, из которого ей суждено или выйти совершенно обновленной, неузнаваемой, или погибнуть. Соловьев проглядел рост империализма, готовившего мировую войну; особенно империализм духа, отрицающего ценность любви к человеку. Бисмарк и Маркс, Ницше и Вагнер, Плеханов и Ленин были просто не замечены им. Он жил в гуманном обществе Конта и Милля, Спенсера и Гладстона».
Однако Федотов не ставит автору «Краткой повести…» в вину некоторую наивность и непонимание ряда явлений и процессов в мировой политике, экономике и культуре. Они проявились лишь после смерти писателя и особенно в ходе и после Первой мировой войны. Писатель не обязан быть пророком. Федотова смущает то, что некоторые почитатели Соловьева и сегодня не видят, насколько реальный мир отличается от того, который описан в первой части «Краткой повести…», и наивно верят в тот сценарий событий, которые предшествуют приходу к мировой власти антихриста.
Федотов ставит под сомнение главный тезис Соловьева в его «Краткой повести…» – о ложном «добре» («поддельном», «антихристовом», «внецерковном») как главном инструменте завоевания «грядущим человеком» власти и превращения его в полноценного владыку-антихриста. Вот его рассуждение на этот счет: «Противник, «антихрист», который еще силен, перестал носить маску гуманизма, т. е. человеческого добра. Враждебная христианству цивилизация в самых разнообразных проявлениях своих становится антигуманистической, бесчеловечной. Бесчеловечна техника, давно отказавшаяся служить комфорту ради идеи самодовлеющей производительности, пожирающей производителя. Бесчеловечно искусство, изгнавшее человека из своего созерцания и упоенное творчеством чистых, абстрактных форм. Бесчеловечно государство, вскрывшее свой звериный лик в мировой войне и теперь топчущее святыни личной свободы и права в половине европейских стран. Бесчеловечны (принципиально, т. е. антигуманистичны) одинаково и коммунизм, и фашизм, рассматривающие личность как атом, завороженные грандиозностью масс и социальных конструкций»[177].
Особенно хорошо на себе Федотов прочувствовал неподдельный, откровенный и даже воинствующий антигуманизм коммунизма. Вернее, тех сил, которые пришли к власти в России и которые подняли знамя строительства «светлого будущего», названного ими «коммунизм» (Г. П. Федотов был знаком с этой властью не понаслышке: лишь в 1925 году он эмигрировал из Советской России). А ведь начинался коммунизм, как справедливо замечает Федотов, с «христианской секты, жившей пафосом человечности: Вейтлин, Сен-Симон, Жорж Санд». А в XX веке – «коммунизм, порывающий и с этикой, и с гуманизмом. Впрочем, ту же линию мы можем проследить и в идеологиях реакции, кончающей культом грубой силы и диктатуры». Дьявол, его слуги, включая антихриста, сбрасывают маски, за которыми все неожиданно видят страшные рожи человекоубийц.
Та безбожная наигранная человечность, которую демонстрировал антихрист Соловьева, по мнению Федотова, уже ушла в прошлое: «Итак, чистая, безбожная человечность не является последним соблазном – в пределах нашей культуры. Это среднее, исчезающее ныне звено нисходящего ряда: Богочеловек – человек – зверь (машина). Теплота человеческого добра («не холоден, не горяч») лишь процесс охлаждения пламенной любви Христовой к лицу человеческому – «единому из братьев моих». Она может быть временной маской темной силы – все годится в личины для не имеющего Лица, – но маска уже срывается. Она стеснительна. Соблазн человекоубийства для темных душ действеннее соблазнов человеколюбия».
Разве нечто подобное мы не наблюдаем сегодня, в начале XXI века, в России и во всем мире? Маски сбрасываются, они уже человекоубийцам не нужны. Они лгали миллионам людей в России и миллиардам людей в мире. Сегодня они уже готовятся убивать. Именно об этой метаморфозе говорил Христос, обращаясь к фарисеям и книжникам: «Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи» (Ин.8:44). Итак, сначала ложь, а потом убийство. Таков алгоритм дьявола, таков же сценарий действий антихриста.