Если во Втором разделе (краткое изложение повести) я воздерживался от комментариев и оценок произведения, то сейчас я отмечу некоторые его особенности, которые меня особенно «зацепили».

Во-первых, повесть действительно можно отнести к разряду художественной литературы. В отличие от большинства других работ по теме эсхатологии и антихриста, которые имели претензии на статус богословских или философских трактатов и которые имели крайне узкий круг читателей. Образно выражаясь, «Краткая повесть…» – очень читабельна. Она получила гораздо более широкий круг читателей, чем даже упоминавшаяся выше работа Фридриха Ницше «Антихрист. Проклятие христианству» (последняя носит достаточно абстрактно-философский характер и к разряду художественной литературы никак не может быть причислена). Если дьявола в художественной литературе изображали многие (Данте в «Божественной комедии», Гете в «Фаусте», Михаил Лермонтов в «Демоне» и др.), то антихрист Владимира Соловьева в начале XX века стал действительно уникальным явлением в художественной литературе. Великий инквизитор Федора Достоевского – не в счет. Ибо он (инквизитор) не был в буквальном смысле антихристом, а лишь подсказывал читателю, каким будет будущий правитель мира.

Во-вторых, в «Краткой повести…» Соловьев попытался показать антихриста не мифическим «зверем, выходящим из моря» (Откр.13:1–8), а живым героем, и похожим на других людей, и одновременно в чем-то разительно от них отличающимся. Напомню в этой связи конец третьего разговора героев Соловьева. «Господин Z» говорит о том, что у нынешних христиан нет ни одного удовлетворительного изображения Христа: «…А разве вы довольны хоть одним из множества изображений Христа, которые делались ведь иногда гениальными живописцами? Я ни одного удовлетворительного изображения не знаю. Полагаю, что такого и не может быть по той причине, что Христос есть индивидуальное, единственное в своем роде и, следовательно, ни на что другое не похожее воплощение своей сущности – добра. Чтобы это изобразить – недостаточно и художественного гения». И тут «господин Z» неожиданно переводит разговор на антихриста: «Но ведь то же должно сказать и об антихристе: это такое же индивидуальное, единственное по законченности и полноте воплощение зла. Портрета его показать нельзя. В церковной литературе мы находим только его паспорт с общими и особыми приметами…» И вот после этого «господин Z» вспоминает о том, что один его товарищ по академии (позднее постриженный в монахи и умерший) завещал ему рукопись, и в этой рукописи сделана попытка представить читателям не «паспорт», а «портрет» антихриста. Понятно, что именно такую задачу поставил перед собой Владимир Соловьев, создавая «Краткую повесть…». И надо признать, что ему удалось лучше, чем кому-либо другому. У него антихрист действительно «живой», а не из «паспорта».

Соловьев рисует нам не только внешность «грядущего человека» (очаровательного и обходительного красавца), он также пытается проникнуть в ход его мыслей. Вспомним хотя бы внутренние терзания «грядущего человека» по поводу того, является ли он действительно тем, кто должен прийти на смену Христу, или он такой же «слабак», как и все (кстати, эти терзания очень напоминают мучения возмечтавшего стать «сверхчеловеком» Родиона Раскольникова из «Преступления и наказания» Достоевского).

Также Соловьев наделил биографию «грядущего человека» некоторыми деталями, которых невозможно найти ни в Откровении, ни в других книгах Священного Писания. Как отмечает современный философ Константин Исупов, у «Соловьева было его стремление восполнить те пробелы в биографии антихриста, которые существовали в Библии. Поэтому он достаточно полно раскрыл юность, учебу, мировоззрение антихриста, ввел сцену с дьяволом, признавшим в юноше своего сына и давшим ему сверхчеловеческий разум и силу, показал мировоззренческий путь юноши к роли антихриста»[139]. От себя добавлю, что описание карьеры и деяний антихриста очень оживляют такие детали, как написание им трактата «Открытый путь к вселенскому миру и благоденствию», издание манифестов о всеобщем мире и о решении социальных вопросов и проч.

В-третьих, антихрист Владимира Соловьева отличается от многих традиционных представлений об антихристе как исчадии зла. И речь идет не только о каких-то народных мифах и легендах, формирующих такие представления. Многие отцы Церкви также дают образ антихриста как высококонцентрированного зла, причем явного, не скрываемого. Вот, например, высказывание авторитетного богослова раннего христианства Феодорита, епископа Кирского (386–457): «Никому из других людей, кого диавол научил сделаться работниками греха, он не сообщил всех идей зла. Ему же, сам всецело ему сопричастный, он открыл все мыслимые ухищрения своей злой природы… всю энергию греха».

У Соловьева же антихрист выглядит как гуманист, филантроп, носитель добра. Достаточно непривычный портрет антихриста для многих современников Владимира Соловьева. И это даже несмотря на то, что целый ряд отцов Церкви именно так и понимали «грядущего человека». Примерно в таком же ключе описывает антихриста святой Ефрем Сирин: «Он примет зрак истинного пастыря, чтобы обмануть стадо… Представится смиренным и кротким, врагом неправды, сокрушителем идолов, великим ценителем благочестия, милостивым, покровителем бедных, необычайно прекрасным, кротчайшим, ясным со всеми. И во всем этом под видом благочестия будет обманывать мир, пока не добьется царства». После воцарения своего, – как пишет святой Ефрем Сирин, – он сбрасывает маску: «Теперь он уже не благочестив, как прежде, не покровитель бедных, а во всем суров, жесток, непостоянен, грозен, неумолим, мрачен ужасен и отвратителен, бесчестен, горд, преступен и безрассуден». Видимо, у многих людей представления об антихристе как явном злодее формировались не на основе церковного предания, а на основе народных сказаний и легенд, в которых антихрист выступал буквально в библейском образе зверя. Особенно много таких сказаний и легенд было создано старообрядцами[140].

Соловьев специально акцентирует внимание на том, что его антихрист будет создавать иллюзию добра. Соловьев называет это добро «ложным», «антихристовым», «внецерковным». Именно это «добро» стало угрозой для церкви и человечества. Кстати, еще до выхода всей книги «Три разговора…» в газете «Россия» было напечатано предисловие к этому сочинению, которое было озаглавлено «О поддельном добре»». Можно сказать, что в этом заголовке выражен главный замысел книги «Три разговора…» и особенно «Краткой повести об антихристе». К этому аспекту «Краткой повести…» мы еще вернемся при рассмотрении комментариев авторитетных мыслителей XX века.

В-четвертых, для «Краткой повести…» характерна чрезвычайная историческая конкретность. Конечно же Соловьев прекрасно знал следующие строки из Евангелия: «О дне же том и часе никто не знает, ни Ангелы небесные, а только Отец Мой один» (Мф.24:36). Таков был ответ Христа на вопрос учеников о последних временах: «…скажи нам, когда это будет? и какой признак Твоего пришествия и кончины века?» (Мф.24:3). Трудно сказать, почему Владимир Соловьев дерзнул вторгнуться в «запретную зону» и привязать апокалиптические события к конкретному времени. Может быть, потому что самоуверенно считал себя прозорливцем и пророком. А может быть, решил, что жанр художественного произведения дает ему право свободно определять даты последних времен.

События повести, очевидно, должны были начаться вскоре после того, как Соловьев поставил точку на своей книге. И продолжаться примерно полтора века (нашествие азиатских орд, нахождение России и Европы в полувековом иге, освободительная война, создание «единой Европы», избрание «грядущего человека» на пост главы европейского правительства, объединение человечества и создание мирового правительства во главе с вселенским императором, созыв и проведение вселенского собора под председательством антихриста).

Ориентировку во времени нам дает фрагмент повести, где говорится о старце Иоанне, который был неформальным лидером православных на соборе: «Действительным, хотя неофициальным вождем православных был старец Иоанн, весьма известный среди русского народа. Хотя он официально числился епископом «на покое», но не жил ни в каком монастыре, а постоянно странствовал во всех направлениях. Про него ходили разные легенды. Некоторые уверяли, что это воскрес Федор Кузьмич, то есть император Александр Первый, родившийся около трех веков до того». Вот и точная привязка происходивших событий по времени. Император Александр Первый родился в 1777 году. Если прибавить три века, то получится 2077 год. Немного более полувека от сегодняшнего дня. Конечно, историческая и временная конкретизация событий «Краткой повести…» повышает интерес читательской аудитории к этому произведению. Но это противоречит словам Христа о том, что точное время пришествия антихриста есть тайна, а людям даны лишь признаки приближения последних времен. И этого им для спасения вполне достаточно.

В-пятых, чрезмерная конкретизация исторических событий «Краткой повести…», да еще столь близких по времени, неизбежно приводила к большим ошибкам. Напомню, что в качестве эпиграфа к «Краткой повести…» Соловьев поставил первую строфу из своего стихотворения «Панмонголизм», написанного в 1894 году. Соловьев действительно верит, что не сегодня завтра бесчисленные орды азиатов нахлынут в Россию и далее покатятся на Запад и пленят и Третий Рим (Москву), и Европу. Вот последние две строфы из стихотворения:

Думаю, что это стихотворение отражает ненадуманную тревогу Соловьева по поводу ближайшего будущего. Ожидания у него, скажем прямо, эсхатологические: Третий Рим (Москва) под ударами желтых орд гибнет, а четвертому, как сказал старец Филофей в XVI веке, не бывать. Конечно, чутье Соловьева в данном случае подвело. Война через 14 лет после его смерти действительно пришла в Россию, но не с востока, а с запада.

Надо признать, что Соловьев не очень хорошо ориентировался в политических и социально-экономических реалиях своего времени. Да, предчувствие апокалиптических событий у него было, но с пониманием реальных надвигающихся угроз XX века у него были проблемы.

Вот воспоминания Льва Тихомирова о Соловьеве: «Вопрос об антихристе озабочивал его уже и тогда. На эту тему наш разговор перешел очень скоро. Соловьев особенно искал, откуда может зародиться антихрист. Я указывал, что порождать его могут сами социальные условия, в которых все сильнее развивается решимость людей устраиваться без Бога, помимо Его указаний, а самостоятельно, по мысли и желанию самого человека. Но Соловьев отвергал это. Он был довольно поверхностно знаком с вопросами социально-экономическими и не сознавал силы экономических отношений. Возможности социального переворота он, мне кажется, совсем не представлял, считая, что социальные условия жизни будут незыблемыми до конца веков. Поэтому он и не допускал развития идеи антихриста из этого источника». Соловьев, по воспоминаниям Тихомирова, связывал появление антихриста с идеей «человекобога, естественно упраздняющего Богочеловека». Эту идею, по его мнению, «выдвигает буддизм, ставший национальным верованием Китая. И потому-то Соловьев боялся Дальнего Востока каким-то мистическим страхом. Конечно, дело не в том, чтобы антихрист оказался по племени китайцем или японцем, а в том, что его породят дальневосточные, буддийские влияния»[141]. Итак, повторим еще раз: Соловьев чувствовал угрозу войны, но перепутал запад с востоком, воевать России пришлось не с Китаем и Японией, а с Германией и Австро-Венгрией (а позднее и со своими союзниками по Антанте – Англией, Францией). К тому же Соловьев (в отличие, скажем, от Ф. Достоевского или К. Леонтьева) не чувствовал угрозы надвигавшейся революции в России. Той революции, которая породила массу «малых» антихристов.

В-шестых, бросается в глаза то, что некоторые моменты «Краткой повести» никак не согласуются с Откровением Иоанна Богослова и с принятым Церковью пониманием последних времен Истории. Смущает, например, явно надуманная сцена, когда протестант доктор Паули смело выступил против антихриста и даже возглавил остаток истинных христиан (после того, как на соборе были убиты православный старец Иоанн и католический папа Петр II). Даже во времена Соловьева многие справедливо отмечали, что протестантизм – только номинально относится к христианству.

А сегодня, в начале XXI века, тем более. А где же у Соловьева пророки Енох и Илия? – Ведь именно им по Откровению было предсказано обличать антихриста, затем быть им убитыми, а через три дня воскреснуть. Откровенно слабой и не каноничной является последняя часть «Краткой повести», которая была устно досказана по памяти «господином Z». Где же Армагеддон? Где гигантские потери людей в последней битве? А что это за воскрешение без Страшного суда? А далее читаем: «Они ожили и воцарились с Христом на тысячу лет». Это уже откровенная ересь хилиазма[142].

Некоторым исследователям «Краткой повести…» подобные «вольности» Соловьева дают основание сделать заключение о еретическом характере всего произведения. А вот один из подобных критиков Соловьева ГГ Красицкий полушутливо назвал «Краткую повесть…» «апокрифом нашего времени». Он, в частности, замечает: «Заключением повести Соловьева является то, что, как пишет ее автор, «рукопись не продолжается», а читающий ее окончательную часть «помнит только в главных чертах» (хотелось бы сказать, «и слава Богу!»)»[143].

В-седьмых, Соловьев констатирует, что происходит ослабление духа христианства и веры в Воскресение Христа. Христианство становится «номинальным» и «ритуальным», не затрагивающим сердце человека. И это касается как рядовых христиан, так и церковный клир и церковных иерархов. И это ведет к тому, что зло начинает одерживать победу над добром. Конечно, о кризисе христианства говорили многие и до Соловьева, и при его жизни. Если обращаться к Откровению Иоанна Богослова, то, наверное, образом такого угасания веры может служить Лаодикийская церковь: «знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих» (Откр. З:15–16)[144]. Напомню, что это у Иоанна Богослова седьмая Церковь, которая знаменует последний период земной истории человечества. В конце его и появится антихрист.

Конечно, нужно признать, что Владимир Соловьев не оригинален в заключении, что именно кризис христианства и превращение Церкви в «павшую», «уродливую», «выродившуюся»[145] станет причиной появления на арене истории антихриста. Об этом во времена Соловьева говорили многие богословы, философы и литераторы. Но относили появление Лаодикийской церкви на будущее. Правда, у нас в России уже были яркие проповедники, которые говорили, что время Лаодикийской церкви уже наступило или наступает. Это святитель Игнатий Брянчанинов, святитель Феофан Затворник, святой праведный Иоанн Кронштадтский. Об этом же громогласно заявил и Владимир Соловьев. Правда, не в самой «Краткой повести…», а в конце предшествовавшего ей третьего разговора. Приведу фрагмент высказывания «господина Z», адресованного участнику разговора под именем «Князь»:

«Раз я верю в Добро и в его собственную силу и в самом понятии этой доброй силы утверждается ее существенное и безусловное превосходство, то я логически признаю такую силу неограниченною, и ничто не препятствует мне верить в истину воскресения, засвидетельствованную исторически. Впрочем, если бы вы с самого начала так прямо сказали, что вам до христианской веры нет дела, что ее предмет для вас – мифология, то я, конечно, воздержался бы от той враждебности к вашему образу мыслей, которой я не мог от вас скрыть; ведь заблуждение, или ошибка в фальшь не ставится, и враждовать с людьми из-за их теоретических заблуждений – значит давать себе аттестат слишком малого ума, слишком слабой веры и слишком дрянного сердца. А всякий действительно верующий и тем самым свободный от этих излишеств тупоумия, малодушия и бессердечности должен с искренним расположением смотреть на прямого, откровенного, словом – честного, противника и отрицателя религиозных истин. Ведь это по нынешним временам такая редкость, и мне трудно вам передать, с каким особым удовольствием я гляжу на явного врага христианства. Чуть не во всяком из них я готов видеть будущего апостола Павла, тогда как в иных ревнителях христианства поневоле мерещится Иуда-предатель. Но вы, князь, так откровенно высказались, что я решительно отказываюсь причислять вас к бесчисленным ныне Иудам и Иудушкам и уже предвижу ту минуту, когда почувствую к вам то самое доброе расположение, которое вызывают во мне многие отъявленные безбожники и нехристи».

Очень яркая и парадоксальная форма подачи мысли Владимира Соловьева (скрывающегося за именем «Господин Z»)! Соловьев в оригинальной литературной форме интерпретирует слова Откровения: «Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих» (Откр. З:16). Когда-то христиане были «горячими», а ныне стали «теплыми». Господь извергнет именно их, а не тех, кто «холоден». Ибо «теплые» станут Иудами и Иудушками, а вот «холодные» могут чудесным образом стать «горячими». Мы прекрасно понимаем, что массового превращения Савлов в Павлы не будет. Но своими хлесткими словами Соловьев пытался показать весь ужас наступившей (или наступающей) теплохладности большинства христиан[146].

В-восьмых, тем, кто хоть немного знаком с творчеством Владимира Соловьева, бросается в глаза, что писатель в «Краткой повести…», своем последнем крупном произведении, отрекается от многого того, во что он до этого верил. И не только верил, но и всячески добивался свершения того, во что верил.

Прежде всего, это идея вселенской теократии[147]. Соловьев был уверен, что будет происходить постепенное сближение светской и церковной властей, и последняя как бы вберет в себя власть светскую. Т. е. Церковь будет управлять всем, в том числе социальной сферой жизни людей. Это и будет теократия, т. е., если понимать буквально, то власть Бога (он ее еще называл «церковной монархией»). Будет происходить сближение Церквей – православной, католической и протестантской, и в конце концов произойдет преодоление расколов[148]. И теократия будет вселенской («всемирная церковная монархия»).

Соловьев также большие надежды возлагал на то, что в мире можно будет установить всеобщий мир. Что научный и культурный прогресс сделает человечество более счастливым. В конце концов он верил, что добро сумеет победить зло на Земле. Кстати, этому вопросу у него посвящена одна из главных его книг – «Оправдание добра» (1897).

«Три разговора…», включая «Краткую повесть» – разворот Соловьева на 180 градусов. В трех разговорах автор выступает под видом «господина Z», который оппонирует участнику под названием «Политик». «Политик» – Соловьев в прошлом, а «господин Z» – Соловьев в «настоящем времени». В Первом разговоре, посвященном войне, «господин Z» скептически относится к надеждам на всеобщий мир, во Втором – на спасительную роль научного, технического и культурного прогресса, а в Третьем уже выражает свою убежденность в скором наступлении конца Истории. Возражая в Третьем разговоре «Политику», верящему в исторический прогресс, «господин Z» отвечает: «Я думаю, что прогресс, то есть заметный, ускоренный прогресс, есть всегда симптом конца». Он имеет в виду конец земной Истории человечества. Это заключение «господина Z» становится мостиком для перехода к разговору об антихристе.

В позиции «господина Z» просматривается некий фатализм, неверие в то, что люди смогут отвратить «конец света». Об этом свидетельствуют его заключительные слова: «Ну, еще много будет болтовни и суетни на сцене, но драма-то уже давно написана вся до конца, и ни зрителям, ни актерам ничего в ней переменять не позволено».

В то же время у него звучит уверенность, что слабое человечество будет все-таки спасено. Однако спасение произойдет лишь тогда, когда будет второе пришествие Христа. И, естественно, спасение не будет всеобщим, оно будет лишь для тех, кто будет оправдан на Страшном суде.

Впервые «отречения» Соловьева обстоятельно были разобраны в книге известного русского философа Е.Н. Трубецкого «Миросозерцание Вл. Соловьева». «Все те утопии, – писал Евгений Николаевич, – которые мы находим в начальном и серединном периоде творчества Соловьева, сводятся к переоценке здешних земных предварений цельной жизни. В конце жизни философа эта утопия отпала, как историческая скорлупа; она отлетела от учения Соловьева не вследствие какого-либо постороннего и внешнего ему влияния, а вследствие собственного его внутреннего роста»[149].

Об «отречении» Соловьева писал и другой известный русский философ Лев Шестов в своей книге «Умозрение и Апокалипсис». Как считает Шестов, Соловьев в «Трех разговорах» отверг то «эллинское мышление», которым он увлекался как философ (особенно Платоном) и под которое он подгонял даже Священное Писание: «в противоположность тому, чему он учил прежде, он теперь словно хочет сказать: пути эллинского «мышления» приводят совсем не к тому, что открывается пророческому вдохновению, и всякая попытка оправдать эллинское умозрение ссылками на Священное Писание есть величайшее преступление, смертный грех, о котором повествуется в Библии»[150]. Соловьева и до «Трех разговоров…» и «Краткой повести…» некоторые современники не считали обычным философом, а называли «мистиком», «визионером», даже «пророком», который прозревал будущее не эллинским «мышлением» и уже тем более не немецким (в духе Гегеля или Канта) умом, а какими-то «духовными очами». Об таком восприятии мира Соловьев иногда говорил в своих стихах. Например, в стихотворении «Милый друг, иль ты не видишь…» (1892):

Об особом способе восприятия мира и будущего Соловьева писали многие, кто близко был знаком с писателем. Вот еще один фрагмент из воспоминаний Льва Тихомирова «Встреча с Соловьевым»: «.. я в конце концов понял, что В.С. Соловьев по глубочайшему существу своему не ученый, а мистик (выделено Тихомировым. – В.К.). В своем самосознании он был не просто философ или общественный деятель. Он был пророк с высшей провиденциальной миссией»[151]. Замечу, что Тихомиров вспоминает о встрече с Владимиром Сергеевичем, которая произошла еще в 1889 году (т. е. за десять лет до написания «Краткой повести…»). Могу лишь отчасти согласиться с Шестовым по поводу эллинского «мышления» Соловьева. Владимир Сергеевич не отверг такое мышление незадолго до смерти, а он его лишь отбросил как маску, которая прикрывала его мистические способности.

А самое главное – происходит отречение Соловьева от иллюзий, от веры в возможность людей в этой земной жизни побеждать зло добром, от надежды на то, что конец земной Истории, о котором говорится в Священном Писании, находится где-то в бесконечно далеком будущем. Вот что на этот счет пишет известный специалист по творчеству Владимира Соловьева философ ИМ. Евлампиев: «В главных философских работах Соловьева вплоть до 1899 г. нет даже намека на возможность трагического конца истории, или на временную победу в истории сил зла (такие намеки в 1890-е годы появляются только в отдельных публицистических произведениях философа) […] теперь он понимает историю как суд, как «тяжбу» между добром и злом, причем, как демонстрирует его «Краткая повесть об Антихристе», завершающая «Три разговора», теперь он уверен, что в конечном счете в этой «тяжбе» окончательную победу одержит зло, и только после прямого вмешательства божественной силы, самого Иисуса Христа, произойдет то преображение мира и воцарение добра, которое ранее Соловьев предполагал как результат последовательных исторических усилий самого человечества»[152].

В данном случае поразительным является радикальное освобождение писателя от своих иллюзий и заблуждений. Хотя наиболее въедливые исследователи творчества Соловьева считают, что подвижки в сознании писателя начались чуть ли не за десять лет до «Краткой повести…». Так, российский философ Б.В. Межу ев отмечает, что с 1889–1890 гг. из-под пера Соловьева стали выходить публицистические работы, в которых уже содержались сомнения в верности оптимистического взгляда на Историю. Но эти сомнения еще не находили отражения в философской системе Соловьева, которая оставалась незыблемой до 1899 года[153].

Известный русский философ С.Н. Булгаков считает «Краткую повесть…» «до известной степени автобиографической и как бы самобичующей»[154]. А вот мнение русского богослова протоиерея Георгия Флоровского, который в своей известной книге «Пути русского богословия» еще жестче заметил, что в том «грядущем человеке», который изображен в «Краткой повести…», видится сам Соловьев: «Нужно здесь отметить и еще одну, очень интимную черту. Ведь в книге Антихриста “Открытый путь к вселенскому миру и благоденствию” нельзя не узнать намеренного намека Соловьева на его собственные грезы прошлых лет о “великом синтезе”. <…> В “Повести об Антихристе” Соловьев отрекался от иллюзий и соблазнов всей своей жизни и осуждал их с полной силой. <…> Это и не могло не быть его последней книгою… В ней чувствуется вся горечь и весь трагизм такого личного крушения и отречения…»[155]

Итак, происходит отречение Соловьева от прежних иллюзий. Можно даже использовать слово «преображение». Такое не часто происходит с творческими людьми[156]. Видимо, как считают некоторые биографы Соловьева, это было продиктовано его предчувствием скорой смерти. Видимо, Владимир Соловьев стал чаще задумываться о тайнах смерти, о своей личной эсхатологии. И это не могло не повлиять позитивно на его понимание вопросов всеобщей эсхатологии (конца земной истории всего человечества).