Чем ближе подкатывался фронт, чем злее нажимали на работу токари и кузнецы, модельщики и медники, электросварщики и электрики, литейщики и плотники. Санька все больше и больше задумывался о своем месте в общем строю, а также о миссии рабочего человека на земле. Волновали его и более отвлеченные вопросы. Думал он и о правомерности любви и ненависти. Опять же ненависти классовой, к фашистам и их пособникам, и ненависти внутриклассовой, к ловчилам и приспособленцам всех родов и рангов. Особенно больным и запутанным был вопрос о взаимоотношениях юноши и девушки. Девушка перед Санькой вставала в образе Ирины, юноша — в образе его самого.

Свои поступки он научился видеть со стороны. И, удивительное дело, если к ошибочным, неправильным поступкам Ирины он относился более чем терпимо, старался найти им какое-то оправдание, то собственных ошибок не прощал, казня себя яростным презрением и уничижением.

Нет, он не закрывал глаза на несовершенства той, которую одарил своей дружбой и доверием, и все-таки помимо своей воли старался выгородить ее.

Весь цех знал, что Ирина предала Саньку, что она амурничает с рыжим интендантом и что не сегодня-завтра выскочит за него замуж, а Санька получит полную отставку. Конечно, никто и в мыслях не держал, что шестнадцатилетний мальчишка должен на ней немедленно жениться, но ведь и она лишь на год старше его!..

Убедившись в предательстве Ирины, Санька и тут постарался обелить ее, зато старших Заглушко возненавидел. Ведь это они толкнули ее на выгодный брак. «Выгодный брак» — слова-то какие подлые!» — возмущался Санька и удивлялся, что у них в Советской стране есть люди, живущие по дореволюционным обычаям, о которых сам Санька знал только по книжкам.

Урляев с Подзоровым и их сверстники стремительно росли, мужали, мудрели.

Люди научились ко второму году войны малые беды как-то не замечать.

Битва под Сталинградом принимала столь ожесточенный характер, что даже непосвященным в стратегию людям и тем становилось ясно, что именно здесь, на этом боевом рубеже, решается судьба всей войны.

Завод напрягся до последнего предела. Кроме мин и авиабомб он стал выпускать противотанковые «зажигалки» — бутылки с горючей смесью. План вытягивали уже не по́том, а кровью.

Григорий Артамонович Заглушко, укативший в центр решать вопрос об эвакуации машинного парка завода «Октябрь» в Гурьев и Баутино, назад не возвратился. В центре нашли более целесообразным направить высококвалифицированного специалиста в Ташкент. Со дня на день должны были последовать за «стариками» и молодые — проворный интендант и его невеста. Соответствующий приказ о переводе Михаила Константиновича, Муси, уже заполучен. Отъезд оттягивался из-за Ирины.

Сегодня она самолично пожаловала на завод. Когда Заглушко вошла в токарный цех, все взгляды скрестились на ней. Выглядела она, как всегда, очень эффектно. Но на этот раз не красота ее притягивала взгляды ребят и девчат, все с волнением ждали, куда она пойдет и что сделает.

А Ирина, казалось, не замечала никого. Никого… кроме Саньки.

В его широко распахнутых зрачках полыхала радость долгожданного свидания, и нежность, и еще что-то, чего он и сам недопонимал, но это «что-то» было поистине прекрасным, и это прекрасное осветило своим светом лица его товарищей, сделав их нежными и одухотворенными.

Из глаз Ирины брызнули слезы.

— Ты чего? — Санькины губы произнесли этот вопрос беззвучно. Она ответила одними глазами: «Ничего… Это от счастья… Я обрадована встречей с тобой…»

Когда она подошла к его станку, весь цех вздохнул облегченно.

— Сегодня вечером обязательно приходи ко мне, буду ждать.— Ирина только тут осознала, где она и что с ней происходит. На щеках ее проступил румянец смущения.

— Если бы ты всегда была такой! — вырвалось у Саньки.

Эта фраза подействовала на нее, как ушат с ледяной водой. Лицо ее мгновенно преобразилось, приобретя надменное выражение. Он вздрогнул, лицо его стало каменеть, но Ирина снова улыбнулась так беспомощно-доверительно, что он, размякнув, шепнул ей:

— Ты такая… хорошая!..

— Приходи, милый…— ответила она.— От сегодняшней встречи будет зависеть многое…— И, слегка наклонив голову, как бы говоря до свидания, уплыла из железного грохочущего мира туда, где, невзирая на войну, ликуют солнце и цветы!

Предательство Бориса подействовало на отца отрезвляюще. Когда Говоров, узнав от Саньки о болезни Нины Думбадзе, обрушился на Ивана Аркадьевича за то, что тот, не разобравшись, отдал девушку под суд, тот, схватившись руками за голову, поклялся, что промах свой исправит немедленно. «Это все он, мой подлец!.. Дезинформировал!.. Это все он!..» — бормотал убитый горем Иван Аркадьевич. Больше всего ему сейчас хотелось, чтобы Говоров, заместитель секретаря парткома, проникся к нему хотя бы снисходительным сочувствием. Он понимал, что на ближайшем заседании парткома ему выдадут сполна, и потому хотел заручиться поддержкой одного из наиболее авторитетных коммунистов.

Ах, Борька, Борька, сколько же тебя учили мудрым правилам, и все напрасно! А ведь ты был неплохим учеником. И вдруг совершить такую глупость — попер против закона? Ах, Борька, Борька!.. Ты сам собственной своей рукой вычеркнул себя из списков счастливчиков. Что же делать? Кто ему протянет руку помощи в столь трудный час? Григорий Артамонович? Но он далеко, а сейчас дорога каждая секунда. Так кто же? Только он сам! Да, только сам себе!

Ночью он тайком ото всех плакал горько и надрывно.

…Кимка, профорсив несколько дней в бинтах, досрочно попытался избавиться от марлевой брони. Но ожоги оказались действительно серьезными. При очередной перевязке Кимке так влетело за самоуправство от лечащего врача, что пришлось извиняться. Но когда хирург пытался не допустить его до работы, Урляев взбунтовался, да так, что тут уж пришлось отступить и медикам, и новому начальнику механического цеха Александру Александровичу Говорову.

Сняв стружку для порядка с упрямого паренька, Александр Александрович потом обнял его и сказал, что на таких рабочих парнях, как Кимка, стояла и будет стоять земля наша и что при первой же возможности Урляев будет представлен к медали «За трудовую доблесть».

Эта перспектива окрылила Кимку, в тот же день он выдал на-гора столько деталей, что перегнал даже самого Захаркина.

Нина Думбадзе после недельного вынужденного прогула вышла на работу. Лишь тут задним числом узнала она о грозе, которая могла ударить по ней, не вмешайся в это дело Подзоров с Урляевым и их старшие друзья. Подлость Бориса до того потрясла Нину, считавшую, что из нее слезу и плеткой не вышибешь, что девушка разревелась, как обиженный ребенок. Слова утешения, с которыми к ней обращались товарищи по цеху, лишь подливали масла в огонь. Нина рыдала все громче и громче.

— Выведи ее на воздух,— посоветовал Саньке Говоров. И Санька, бережно поддерживая Нину за локоток, увлек ее в заводской садик, в тот самый, в котором когда-то Кимка поджидал Сеньку Гамбурга. И до чего же теперь далеко это неправдоподобно прекрасное время! Вернуть бы его!..

Девушка плакала еще долго, припав головой к стволу кудрявой акации. Наконец рыдания утихли.

— Ну, как ты? — робко спросил Санька.— Очухалась?

Нина виновато улыбнулась.

— Прости меня, дуреху, за этот рев, но я ничегошеньки не могла с собой поделать. Ты ведь знаешь, я не из плаксивых, а тут… что-то непонятное… Хочу остановиться и не могу… Хочу и не могу… А тебе с Кимкой огромнейшее спасибо… за все…— она признательно пожала ему руку.— Вы железные друзья.— В ее огромных глазах снова блеснули слезы. Санька всполошился.

— Нин, может, тебе воды?

— Ничего не надо,— успокоила она его,— это… другое… От счастья…

Подзоров растерялся вконец. Вид у него стал настолько глуповато-беспомощный, что она необидно рассмеялась.

— А ну тебя! Напугаешь, а потом смеешься,— вырвался у Саньки вздох облегчения.— Пошли к станкам! Чувства чувствами, а дело делом!..

Когда они вернулись в цех, все деликатно сделали вид, что ничего вроде и не произошло. Никто не плакал, и никто никого не утешал. Так для Нины лучше.

Девушка оценила душевную тонкость товарищей по цеху, и искрометная радость, гордость за них и за себя, за то, что она тоже принадлежит к семье таких вот замечательных людей, переполнили ее сердце. Ее радость, казалось, передалась машине. Станок запел, заклокотал, увеличивая обороты, солнечно засияла свежеобточенная зеркальная оболочка стальной детали, зажатая кулачками патрона.

Дело спорилось не только у Нины; Санька тоже работал крылато.

Басистый, солидный разговор машины радовал Саньку. Тут и резцы почему-то не ломались, и заготовки центровались как бы сами собой.

Не успел Санька дух перевести, глядь, смена уже окончилась. Глянул на сработанное — и себе не поверил: двойную норму выполнил. Удивительно!

Наскоро выкупавшись под душем, поспешил домой, бросив Кимке на ходу:

— Будь здоров, Соколиный Глаз! Лечу на свидание с Солнцеликой!

Кимка иронически хмыкнул. Урляев давно уже советовал дружку послать Ирину к чертовой бабушке, где, по его мнению, эта свистушка будет, как говорят, на своем месте.

— Гляди, мозоль на сердце заработаешь, а это тебе ни к чему,— тянул Кимка свое, когда Санька настраивался благодушно.— Разве мало вокруг стоящих девчонок?!

Но что поделаешь, если Санька упрям, как мул, а Ирина красива, как принцесса из восточной сказки?! В такой ситуации самые благие пожелания остаются пожеланиями, и только.

…Но вот и до дома Ирины Заглушко рукой подать. Санька невольно замедляет шаги: куда он идет и зачем? В этом надо разобраться. Смятенный, он целый час бродит вокруг дома Ирины, не решаясь войти. А когда решается, то вдруг видит, как к подъезду дома Заглушко подкатывает легковая машина и из нее выходит… интендант. Приступ острой ненависти к нему и к ней, Ирине, охватывает Саньку. Чувство становится еще острей, когда интендант входит в дом и выводит Ирину. Нет, не сияющей — это он сперва так подумал,— а опечаленной, даже злой видит он Ирину. Наверное, потому, что не по ее вышло, не пришел он, Санька. И хорошо, что не пришел. Теперь все ясно: за другого замуж выходит, а с Санькой, как кошке с рыбкой, позабавиться захотелось.

Мягко заурчал мотор. И его звук придал Санькиным мыслям новое направление. Нет, не позабавиться звала она Саньку, а проститься с ним, с ним, а заодно и с тем хорошим, что в ней самой было.

«Прощай, Ирина,— Санька незримо для нее помахал вслед рукой,— прощай, моя несостоявшаяся любовь…»