Утром на заводе все разговоры начинались с одного:

— Вы слышали? Наши-то молодцы как отличились?

— Кто?

— Да опять эти неразлучные — Урляев с Подзоровым.

— И что же они?

— Как, вы и вправду ничего не знаете? Так слушайте!..— и начинался подробнейший рассказ о том, как отважные пареньки ловили ракетчиков, а когда на нефтебазе начался пожар, спасали людей — женщин, детей, стариков…

По свидетельству «очевидцев» выходило, что Санька и Кимка прошлой ночью задержали и убили, по крайней мере, десять ракетчиков и спасли не менее ста детей и бабушек.

Кимка заявился на завод в таком виде, что даже те, кто обычно сомневался в самом очевидном, и они поверили в сногсшибательные подробности Кимкиных похождений.

Вся голова, шея и значительная часть лица Урляева были укутаны в марлевую броню. Незапеленутыми оставались только глаза и кончик носа. Правая рука у Кимки тоже была в бинтах.

Героя обступили со всех сторон.

— Ну, как ты? — сочувствовали.— Сильно болит?

— Зверски! — соглашался Кимка.

— А разговаривать-то можно? Смотри, если врач запретил, ты уж того… не отвечай на наши вопросы.

Кимка задумался. Как быть? Сказать, что запретили, перестанут расспрашивать, а ему так хотелось пофасонить. Что ни говори, а в героях ходить приятно! Если же сознаться, что разговаривать не запретили, чего доброго, решат еще, что ранение (ожоги он про себя называл ранением) пустяковое, и потеряют к его особе всякий интерес. Поэтому вслух на коварный вопрос не ответил, а промычал что-то неопределенное, сопроводив мычание столь же неопределенным жестом. И каждый слушатель сделал для себя тот вывод, который больше всего его устраивал.

Поначалу в цехе славу воздавали двум героям, с появлением же «рыцаря забинтованного образа» про Саньку как-то забыли. И это естественно — Подзоров не имел ни единой царапины, то есть ничем не отличался от вчерашнего Подзорова, чуточку замкнутого, чуточку мечтательного паренька. И потом, когда его стали расспрашивать о ночных подвигах, он попросту отмахнулся, мол, ничего особенного не произошло — задержали ракетчика, и все…

От него, может быть, так легко не отстали бы, но тут появился забинтованный Урляев, и все внимание перешло на него.

Необычное требует необычного обрамления. Этот неписаный закон Кимка усвоил давным-давно и накрепко. Вот почему на публике он выкладывался весь, до донышка!

Словно бы невзначай Кимка выдавал такие подробности о «битве с отрядом ракетчиков», что Санька диву давался. Несколько раз он собирался вмешаться в Кимкину художественную импровизацию, но Урляев бросал на своего друга столь выразительные взгляды, что Саньке ничего не оставалось делать, как слушать и… краснеть.

Зато все остальные слушали, что называется, открыв рты и затаив дыхание, боясь пропустить хотя бы одно слово из Кимкиного рассказа.

Битва с ракетчиками в его варианте выглядела весьма красочно, хотя и не совсем правдоподобно. Но слушатели не были привередливы.

— Ну, и чем же все кончилось?! — поинтересовались они, когда Кимка выложился.

— Чем-чем?.. Ясно, чем! Предводителя ракетчиков приволокли в НКВД, а остальных перекокали.

— Вот это да! — на Кимку глядели, как, скажем, могли бы смотреть на ожившего Суворова или там на Чапаева!

Кимка упивался собственной славой, глаза его изливали потоки дружеского расположения и благодарности к тем, кто его так внимательно слушал, кто в него поверил, благодаря чему Кимка и сам поверил в свое геройство. Ну, подумаешь, что-то было не так ярко, не так красочно, но все-таки геройство они совершили? Совершили! Так чего же тогда его лучший друг смотрит на него волком? Почему он ему показывает из-за спины кулак? Разве это по-товарищески? А потом, если сегодня потребуется и если обстоятельства сложатся благоприятно, разве он, Кимка, не совершит тех подвигов, о которых так вдохновенно пела его душа? Совершит и не такое, а в сотни и тысячи раз потруднее, поотчаяннее!

Кимка включил свои станки и, не обращая внимания на больную руку (ожоги действительно давали себя знать), стал вытачивать сложнейшие детали по спецзаказу.

Это пригасило Санькину ярость. «В конце концов,— подумал он,— от его вранья никому вреда нет. И дело спорится как-то ловчее!.. Но врать все-таки Кимка ой как здоров! Я и то, кажется, поверил в картину, нарисованную им!.. Впрочем, он и работать умеет вдохновенно!»

Подошел Говоров.

— Вот что, Подзоров,— встанешь сегодня за станок Рогаткина — на место Думбадзе. Срочный заказ для ледокола «Серго Орджоникидзе», проточишь несколько цилиндров.

— Хорошо.— Санька направился к огромному немецкому станку. Александр Александрович шел рядом.

— Александр Александрович, а Думбадзе что, в командировке? Борис Солнышкин сказал, что вы…

— Что я? — Говоров взлохматил густой чуб.— Так, так! Выходит, что я послал ее туда — не знаю куда! Интересненько получается! А папаше своему он при мне докладывал, что сбежала, мол, Думбадзе вместе с подружкой из литейного в Ташкент.

— Что же теперь будет-то? — встревожился Санька.

— Разберемся,— сказал Говоров.— Сегодня же сходи в общежитие и разузнай о Думбадзе все как есть. Потом доложишь.

— Александр Александрович, да я… да я за Нину могу поручиться, как за Кимку!.. Как за себя!.. Нина — и вдруг дезертир?! Чушь на постном масле! Выдумка Бориса! Вот что это такое. Он к ней все время набивался в ухажеры, а она ему от ворот поворот… Вот и решил с ней расквитаться…

— Ну, если это подтвердится, то…— Александр Александрович стукнул тяжелым кулаком по ладони. И для Саньки стало ясным: гореть ловчилам скоро голубым огнем! Тут уж не поможет никакая пожарная команда!

Себе Санька тоже дал мысленную клятву: если дело на Нину Думбадзе передано в трибунал, то он, Санька, нынче же вечером так изукрасит Борису его холеное лицо, что и мама родная не узнает!..

За проточку цилиндров взялся безбоязненно. Раньше всякая новая работа вызывала у него необъяснимое опасение. «А вдруг не справлюсь?!» — думал он. Но глаза страшились, а руки делали. Сегодня же почему-то к очень сложному заказу отнесся без внутренней дрожи. То ли думы о Нине отвлекли его от психосамоанализа, то ли битва с ракетчиками ожесточила его, сделала более мужественным…

«Главное — не спешить!» — сказал он себе, с помощью передвижного подъемного крана поднимая цилиндр на станок. Вот он закрепил его в патроне, отцентровал и начал растачивать. Движения молодого токаря точны и быстры, соответствуют ритму сердца.

«Кажется, получается!» — удовлетворенно думает он, заканчивая проточку первого цилиндра.

В обеденный перерыв в цехе появился Федор Сундучков с ленивым пареньком по имени Щуря, о котором Саньке и Кимке было из достоверных источников известно, что он ходит в подручных у Чемодана Чемодановича. Они шли рука об руку. Но странное дело: сегодня лицо Федора не было подобострастным и сонным, как обычно, наоборот, оно излучало ум и энергию. Лицо же сына черноморских пиратов поражало пепельно-серым цветом. Глаза его блудливо бегали по сторонам, ускользая от встречных взглядов.

Сундучков со Щурей подошли к Говорову. Федор о чем-то спросил Александра Александровича, тот вздрогнул и развел руками, словно бы говоря: «Ну дела!» После чего «странная пара», как ее окрестил Санька, направилась на выход.

«Наверное, обедать!» — подумал Подзоров. Подошел Кимка, усталый, но довольный.

— Пойдем обедать?

— А разве памятники обедают?

— Какие еще памятники? — взъерошился Урляев.— Человек, можно сказать, от голода умирает, а «они шутить изволят»! — Недавно Кимка и Зойка записались в клубный драмкружок и начали даже готовиться к постановке какой-то классической пьесы, где Кимке поручили сыграть роль приказчика. Вот он теперь кстати и некстати и ввертывал словечки из своей роли.

— А я не шучу,— Санька даже сдвинул брови, показывая, насколько он серьезен, и пояснил: — Ты в бинтах похож на памятник самому себе…

— A-а,— у Кимки в глазах плеснулась улыбка,— значит, и ты признал…

— Признал. Давным-давно, что ты — трепач!

— Подумаешь! — Кимка задрал нос.— Уж и оформить художественно рассказ нельзя, да?!

Дорогой Санька поделился с Кимкой своими опасениями относительно Нины.

— Понимаешь, этот подлец Борис на все способен.

Кимка почесал выглядывавшее из-под повязки правое ухо:

— Надо навестить Нинку. Помочь ей.

— Завтра и сходим.

— Уговорились.

Остаток дня пробежал в суматохе. А день следующий начался с сюрприза. Пришли на работу и узнали, что младший Солнышкин — вор и предатель. Ушам своим не поверили, докопавшись до подробностей. Связавшись со шпаной, Солнышкин проиграл кучу денег. И чтобы рассчитаться, выкрал и заложил шпане секретный чертеж. Чертеж у Бориса из рук в руки принял слесарь Щуря, который и завлек Бориса в игру. А из рук Щури он попал в руки Федора Сундучкова, который и задержал его вместе с чертежом.

…Вот и девчоночье общежитие — длинный серый барак с бесконечной лентой нешироких окошек.

Поднялись на крыльцо с покосившимися перилами. В прихожей тускло светит лампочка и три десятка свечей. Пахнет свежевымытыми полами. Длинный и узкий коридор чем-то напоминает общежитие на плавучем дебаркадере «Мировая революция»: те же узенькие дверки справа и слева, только без номеров. Навстречу плывет пышная приветливая молодица.

— A-а, женишки пожаловали!

— Мы по поручению месткома,— нахмурился Кимка, ему почему-то показалось, что ласковое обращение «женишки» для них, боевых командиров, более чем унизительно.

Лукавоглазая молодица, кажется, угадала Кимкины думы. Прыснув в рукав, она поинтересовалась:

— Вижу, обращеньице мое вам не по душеньке. Будьте уж тогда прелюбезны — назовитесь по имени-отчеству. Да доложите, поскольку я тут вроде коменданта, к кому пришли-пожаловали?

Кимка смущенно закашлялся.

— Токари мы,— представился Кимка,— Урляев и Подзоров. А пришли мы узнать о нашем товарище — Нине Думбадзе. Говорят, что она куда-то вроде уехала, самочинно бросив работу. А мы не верим.

— И правильно делаете, милочки мои! — Женщина стала серьезной.— Заболела ваша подружка, в жару пять дней промаялась, а теперь полегчало малость… оклемалась!.. На работу завтра собирается. Сама еле на ногах стоит, а туда же!.. Ну, да я отговорю.

— А что с ней было-то? — Санька почувствовал к разговорчивой молодице симпатию.

— А лихоманка ее знает! — усмехнулась та.— Было да сплыло, вот и весь сказ!

— Ну, а доктор что сказал?

— Доктор? А он сюда и не заявлялся.

— Как не заявлялся?! — на лицах ребят растерянность и уныние.

— Да вы что, хлопчики, перепугались-то? Я же сказала, что Ниночка выздоровела. Скоро на работу пойдет, чего же еще?

— «Чего еще»?..— Кимка с трудом перевел дыхание.— Под суд ее отдать могут. Больничного-то у нее, выходит, нет!.. А начальник…— Кимка даже сплюнул под ноги. Но тут же извинился.— Что же будем делать, а?

— Перво-наперво, Нинуську на эту страшенную мысль не наталкивайте. А то еще снова сковырнется. А я пойду к начальству, походатайствую.

— Надо вызвать врача,— сказал Санька.

— Вызывала, пять раз к врачихе бегала. Обещалась, а сама так и не пришла. Больных, дескать, много, она одна за трех управляется: и зубы дергает, и чирьи режет, и груди простукивает…

— Глуховатая такая? — обрадовался Санька.— Я ее знаю, это Евдокия Варлаамовна, славная!

— Точно. Ласковая, да на слово не прижимистая, так и говорит, так и говорит…

— Ну, тогда еще живем! Сходим к ней втроем, растолкуем, она и даст Нине нужную справку.

Из двери напротив выглянула Нина. Она похудела, побледнела, но от этого не стала дурнушкой. Глаза ее просияли:

— Мальчики, как хорошо, что вы меня навестили! Проходите! А я уж было решила, что все меня позабыли… Кимка, а что это с твоей головой? И с рукой?

— О-о,— Кимка даже плечи приподнял, как задиристый петушок крылья,— сейчас я тебе расскажу…

Рассказ длился не меньше часа, потом пошли расспросы и ответы о цехе, о сводках Информбюро… О предательстве Бориса и о том, как он отомстил Нине, подговорив отца направить дело в суд, не распространялись.

Распрощались с Ниной и с разговорчивой комендантшей в одиннадцать часов вечера.

— Спите спокойно, женишки, все будет хорошо,— пообещала молодица, провожая юных посетителей до двери.— На меня можете положиться всецело. Если что, я до самого Калинина дойду, а правду отыщу!

«А что, и дойдет,— с благодарностью подумали о ней ребята.— Такие в беде друзей не оставляют!»