В двадцать три тридцать послышался надрывный вой. Мечи прожекторов стали полосовать звездное небо на квадраты. Залаяли зенитки, захлебнулись в скороговорке спаренные пулеметы. Армада вражеских бомбардировщиков прошла над Санькиной головой, развернулась над лесопилкой и поплыла по направлению к Сталинграду. Звено самолетов, отделившись от основного клина, по-ястребиному ринулось вниз, на город. Завыли сирены, предупреждая горожан об опасности, еще интенсивнее заговорили противовоздушные установки.

Послышались первые взрывы авиабомб.

— В районе Болдинского моста,— определил Санька.

На том берегу Волги, над лесопильным заводом взмыла зеленая ракета, за ней — красная, потом — снова зеленая…

— Вот гады! Застукать бы их! — скрипнул зубами Санька,— Собственными руками придушил бы предателей! — Подзоров посмотрел на свои огрубевшие широкие ладони, сжал кулаки — ничего, увесистые. Если таким кулачком ударить в висок — пиши похоронную. Поднял с земли полдюймовую трубу: а этой быка свалить можно.

Глаза, привыкшие к темноте, замечали даже колыхание теней возле ветлы. Санька прилег на траву. «Еще с полчасика покараулим, и можно возвращаться по домам».

Через полчаса налет окончился, сирены возвестили отбой.

Со стороны Волги раздался Кимкин условный свист, филином прокричал Махотка. Санька ответил криком ворона. Подошли друзья.

— Никого! — вздохнул Махотка.

— И хорошо, что никого,— устало сказал Санька.— По крайней мере, база цела!

— Конечно, это так, но не помешало бы, между прочим, подсечь тех, кто сигналил на лесопилке…

— Через Волгу не перепрыгнешь, а потом — весь город пикетами мы не охватим, думаю, чекисты сами сообразят поднять на это дело комсомольцев со всех заводов и с фабрик! Прижмем щучье племя, неправда!..

— Чует мое сердце, что и здесь ракетчики покажут свои разноцветные глазки! — Кимка посмотрел на Саньку, словно спрашивая, прав ли он.

— Да, такой объект они не оставят без внимания, давно уже, наверное, точат на него зубы,— согласился Санька.— Не зря Бородин послал нас с вами именно сюда.

До дома добрались уже в половине первого. Заснули как убитые…

Вот уже вторую неделю Санька домовничал один. Марию Петровну вместе с десятым классом послали на сооружение оборонного рубежа. В пятнадцати – восемнадцати километрах от города, в той самой степи, где так еще недавно любили путешествовать краснокожие, сейчас срочно сооружались доты и дзоты, рылись окопы, противотанковый ров.

Враг находился от Санькиного родного завода в каких-то пятидесяти – шестидесяти километрах. Насколько важны воздвигаемые сооружения, можно было судить хотя бы по тому, что на эти оборонные работы отправили многих заводчан — плотников, литейщиков, кузнецов. Токарей пока не тронули, слесарей тоже, так как поговаривали, что со дня на день начнется эвакуация станков в Гурьев и Баутино.

Утрясать в министерстве все вопросы по эвакуации машинного парка послали главного инженера Заглушко. Григорий Артамонович на второй же день прислал телеграмму, что вопрос сложен и что он задерживается в центре на неопределенный срок. Во время командировок вместо Заглушко исполняющим обязанности главного инженера оставался Иван Аркадьевич. В такие дни он развивал невероятно кипучую деятельность, особенно старался по части «закручивания гаек» трудовой дисциплины… На заводе участились опоздания на работу на пятнадцать — двадцать минут. Этим в основном отличались недавние ремесленники — мальчишки и девчонки четырнадцати-пятнадцати лет. Полный рабочий день для их неокрепших плечей был явно непосильным. За ночь отдохнуть не успевали, тем более, что выходные дни были отменены… Иван Аркадьевич давал им выговоры, лишал премий и всяческих других поощрений.

…Третий день на работе не видно Нины Думбадзе. Она теперь трудится за станком Алеши Рогаткина, как говорится, у начальства на виду.

— Что с ней? — забеспокоился Санька.— Ты не знаешь? — спросил он Бориса,— Может, проведать сходить, не заболела ли?

— Не стоит,— загадочно усмехнулся Борис,— в командировке она.

Санька успокоился.

А план все поднимали. Тем, кто выполнял военные заказы, приходилось крутиться быстрее шпинделя на собственном станке. Кимка придумал сдвоенное синхронное управление для ДИПов и стал работать на двух станках. Его почин подхватили «академики» — Захаркин и Заварухин. Один умудрился одновременно управляться на трех ДИПах, второй — на двух.

Санька на своем «архиоптериксе» тоже творил чудеса — выжимал в день по полторы нормы, но дальше этого шагнуть не мог.

Работа за станком так выматывала, что о чем-либо постороннем и думать не приходилось. А тут еще заботы по охране нефтебазы.

Десять ночей отдежурили ребята без каких-либо ЧП. На дежурство в пикетах стали смотреть как на затею никому не нужную. Правда, открыто об этом командиру еще никто не заявлял, но Санька чувствовал по вялости и недовольным взглядам бывших юных разведчиков, что ребята к охране баков с горючим относятся все с большей и с большей прохладцей.

Вот и сейчас они плетутся на дежурство, что называется, нога за ногу, Махотка откровенно позевывает.

— Покимарить бы часика два-три,— говорит он, с хрустом расправляя костлявые плечи.

— Сменишься и покимаришь! — Санька и сам не прочь упасть в траву и забыться во сне, но он помнит о своем обещании Бородину.— Нет, спать нельзя. Лазутчики, может быть, только этого и ждут.

А вот и нефтебаза. В потоках луны камуфлированные баки кажутся горами железного хлама, раскиданного в беспорядке на пустынном месте.

— По местам! — скомандовал Подзоров, и пикеты разошлись по своим местам.

Прошел час, за ним второй. В небе зловеще заныли моторы фашистских стервятников.

— Половила двенадцатого,— отметил Санька. Воздушные разбойники снова шли прямо на Подзорова. Затаилось все живое. Даже цикады и те перестали стрекотать.

«Кажется, пронесло!» — облегченно подумал Санька. В этот момент от завода в сторону нефтебазы полетели одна за другой три зеленые ракеты.

— Махотка, дубина стоеросовая, чего же ты смотришь?! — Санька побежал туда, где должен находиться пост Махотки.

Взвились еще три ракеты. Теперь они были выпущены неподалеку от Саньки. Вражеские летчики засекли сигналы и стали пикировать на бензобаки. Прежде всего они подвесили на парашютах несколько осветительных ракет. Вся нефтебаза стала видна как на ладони.

Санька бежал навстречу Махотке. А тот, размахивая стальным прутом, гнался за двумя парнями.

— Держи их! — орал Махотка.— Окружай ракетчиков!..

Парни метнулись в степь, но им наперерез уже мчался Подзоров. Санькино лицо было перекошено ненавистью, руки его крепко сжимали двухметровый отрезок полудюймовой трубы.

Поняв, что от погони не уйти, диверсанты остановились. Передний стал торопливо перезаряжать ракетницу.

«Если выстрелит в упор, убьет»,— подумал Санька, устремляясь на врагов. На помощь спешили и остальные пикетчики.

Диверсант вытягивает руку с ракетницей, намереваясь, выстрелить Саньке в живот, но Подзоров опережает его: он что есть силы бьет диверсанта трубой по руке. Слышится хруст и дикий вскрик. Санька взмахивает трубой еще раз и опускает ее на плечо врага. Тот валится как подкошенный.

— Митенька Сарлутов! — узнает Санька поверженного врага. Второй ракетчик, нырнув в сторону, бросается в степь.

— Беру его на себя! — кричит Федя Сундучков, выныривая из темноты.— Стой! — кричит он ракетчику.— Стрелять буду! — Но тот прибавляет хода. Они скрываются за бугром.

— Врешь, не уйдешь! — вопит Санька. А вражеские самолеты продолжают пикировать на нефтебазу. Дождем сыплются фугаски и зажигалки. Взрывы прижимают ребят к земле.

«Мимо!.. Мимо!..» — машинально отмечает Подзоров, вдавливаясь в землю, пахнущую духмяными травами. Тут взрыв неимоверной силы сотрясает округу. Одна из фугасок угодила в бензобак.

«Теперь и небу станет жарко! — думает Санька.— Надо уносить ноги, пока не поджарились в мазутном пекле!» — Он подает команду к отступлению.

— А этого куда? — спрашивает Махотка, толкая ногой лежащего в беспамятстве Митеньку.

— Придется тащить на загорбке! Бородину он, наверное, еще как нужен!

И разведчики, взвалив Сарлутова на плечи, поспешно отходят от пылающей нефтебазы.

Баки рвутся один за другим, к покрасневшему небу взлетают покореженные листы стали и целые озера мазута.

— Что это? — Махотка проводит по волосам.— Никак, дождь? — И смотрит на руку.

— Дождь,— угрюмо соглашается Санька,— только мазутный…

Ребята бегут что есть силы, следом за ними ползут пылающие языки горящей нефти.

«Как там Кимка? — думает командир пикетчиков с опаской,— не зацепило ли его взрывом, ведь первый бак взорвался в той стороне, где дозор нес Урляев». Ленька Слон, конопатый дылда, откликнулся на Санькин сигнал, а Урляев молчит.

За речушкой, отделяющей нефтебазовские владения от поселка Глинка, остановились.

Взрывы продолжали сотрясать округу, пламя поднималось все выше и выше, казалось, языки его вот-вот ударят по краю луны, оттого та и поспешила прикрыться черной тучей.

В близлежащем нефтебазовском поселке загорелись три деревянных многоквартирных дома. Началась паника. Женщины с детишками на руках, мужчины с чемоданами и узлами бегут, не помня себя, подальше от грохочущего ада, под защиту обвалованных берегов Воложки. А следом ползут огненные щупальца взбесившегося спрута, одинаково жадно пожирающего нефть, бензин, мазут и смазочные масла…

Ребята с тревогой глядят на погорельцев. Митенька Сарлутов приходит в сознание, он испуган, даже стонать не решается. Он лежит на глинистом бугорке возле ног пикетчиков и с ужасом глядит на дело рук своих. Он понимает: вражеские летчики вышли на цель только благодаря его сигналам.

Заметив, что Сарлутов в сознании, Санька спрашивает:

— Кто был с тобой?

Митенька закрывает глаза. «Не скажу… Все равно мне крышка!..» — думает он.

— Врешь, все равно скажешь! — Санька зло щурится,— выложишь все, что надо! — И он поднимает трубу над головой.— Ну!..

Сарлутов взвизгивает тоненьким голоском:

— Ни-и-и!.. Не надо!.. Скажу!.. Старшим был… Степка… Могила…

«Так я и думал! — про себя сказал Санька.— Значит, не ошибся… А Федор-то! «Жадина» и «кулак»!.. Вот это маскировочка!.. Нет, Степка, тебе от чекиста не уйти!»

— Ура, Кимка идет! — завопил Махотка.

— Где? Где?! — Санька крутит головой, отыскивая друга глазами.

— Да вон же!.. Девочку какую-то несет на руках!..

Теперь и Санька увидел запропавшего друга. Кимка брел в толпе погорельцев, рядом с простоволосой женщиной, одетой в ночную рубашку и теплое пальто. В одной руке у нее был самовар, в другой решето. Она всхлипывала и что-то причитала. Девчушка лет четырех-пяти, обнимавшая Кимку за шею, была закутана в белый пуховый платок. Девочка не плакала, хотя в ее огромных глазенках вместе с отсветами пламени плясал страх.

Кимка что-то говорил девочке и ее матери.

«Наверное, успокаивает»,— догадался Санька.

— Урля-ев! — крикнул Махотка.— Мы здесь!..

Кимка передал девочку матери, а сам поспешил к друзьям. Когда он приблизился, все ахнули: волосы у Кимки сгорели чуть ли не до корней, на левой щеке и на лбу надулись огромные волдыри, обожжена была и шея.

— Жми быстрее в заводской медпункт — нужна срочная перевязка! — приказал Санька.— А мы вот этого гада к Бородину поволочем!

Кимка только теперь увидел пойманного ракетчика.

— Митенька? Атаман?

— Фашист и предатель! — поправил Санька.— И откуда только такие вот иуды берутся?! А ну, поднимайся!..

Махотка и Ленька Слон подхватили Сарлутова под мышки и поставили его на ноги.

— Идти можешь? — спросил Санька.

— Могу…

Митенька, бережно поддерживая левой рукой перебитую правую, попробовал сделать несколько шагов. Лицо его перекосилось от боли, сильнее всего давало себя чувствовать раздробленное правое плечо.

— Ничего, доковыляешь! — решил за Митеньку Ленька.— Если потребуется влить толику энергии, спроворим в два счета! — и он показал Митеньке кулак величиной с дыньку «колхозницу». Сарлутов заработал ногами попроворнее.

Поспешил по направлению к заводу и Кимка, не дожидаясь повторного приказания.

Когда Митеньку Сарлутова доставили к Бородину, Сергей Николаевич только что вернулся с боевой операции из порта. Группой Бородина была задержана на месте преступления и обезоружена диверсионная группа из пяти человек. Диверсанты пытались взорвать караван волжских судов, груженных снарядами, минами и авиабомбами, теми самыми, что изготовлялись на заводе «Октябрь». Снова всплыло имя Быка.

Диверсанты оказались бывшими уголовниками. Так что Митенька, что называется, попал в свойскую компанию.

— Молодцы, ребята! Благодарю за помощь от лица командования! — объявил Бородин.

Комсомольцы дружно ответили:

— Служим Советскому Союзу! — и притихли, ожидая, что скажет Бородин.

— Даю вам неделю отдыха, потом получите новое задание! — Сергей Николаевич тепло распрощался с ребятами. На минутку задержал Саньку.

— Как самочувствие-то, комбриг? Трудно без матери-то? Если что нужно — постирать, зашить или еще чего — заглядывай к нам, Лена поможет. А пока иди. Сам видишь, дел непочатый край!

Возвратился с задания Федор Сундучков. Доложил, что Степка Могила убит в перестрелке.

— Жаль! — нахмурился Бородин.— Знал он, наверное, немало! Недаром же у Быка в подручных значился. Митенька вряд ли к «самому» доступ имеет. Ну, да ничего не попишешь…

Домой Санька возвращался неторопливо. Спать не хотелось. События этой ночи так взбудоражили его, что сейчас он не сумел бы заснуть ни за какие коврижки. Он пытался разобраться в психологии предателей — что их толкает на подлость? — и не мог этого понять. Не очень-то он, заводской паренек, был искушен тогда в житейских, а тем более классовых понятиях.

Мягко щелкнул замок, и он вошел в дом. Хотя все вещи стояли на своих местах и порядок, заведенный Марией Петровной, поддерживался Санькой неукоснительно, квартира выглядела нежилой.

Вымыв руки и ноги, Санька бухнулся в кровать. Он знал, что уснуть не уснет, но знал также и то, что завтра обычный напряженный рабочий день и что ту работу, которую он обязан выполнить, никто за него не сделает. А потому он должен отдохнуть.

Сомкнул веки. Чтобы отвлечься от трагических событий этой ночи, стал думать об Ирине. Они отдаляются друг от друга все дальше и дальше. В последнее время видеться стали редко: то ему недосуг, то ей некогда. Девятый класс она завершила блистательно — на «отлично». Вне всякого сомнения, она — человек не рядовой, думающий!

Когда же десятиклассников стали отправлять на сооружение оборонительных рубежей, Ирина принесла справку от врача, освобождающую ее от трудовой повинности по состоянию здоровья. Кто-кто, а Санька-то знал, что такому здоровью, как у Ирины, позавидуешь, а вот ведь пошла на подлость — почему?

В последнюю их встречу он, не стесняясь в выражениях, высказал ей все, что думает о ловчилах и приспособленцах, для которых собственное благополучие дороже всего. Она в ответ лишь весело рассмеялась. Тогда-то он и бросил ей в лицо самое гневное, трудное, что отныне он, Санька, больше не считает ее своим другом, что он презирает ее и ненавидит, как ненавидит тарантулов и змей…

«Ладно,— согласилась она.— Мы расстанемся. И пусть нас рассудит сама жизнь… Потом ты поймешь, что я была права, а не ты… Жизнь — это тебе не шестеренка с определенным числом зубчиков, а фигура асимметричная, со множеством острых неравных углов. И надо быть очень гибким и очень ловким, чтобы о них не ободраться до крови. Впрочем, земное недоступно пониманию таких, как ты и твои друзья. Вам подавай облака и звезды. Извини меня, но вы не чувствуете зова времени. Завтрашний день — день практиков, а не романтиков. Романтика придет потом, когда практики создадут для нее необходимые земные блага. Ты же не понимаешь этого. Но я не сержусь на тебя. Ведь это не вина твоя, а беда. Наверное, чувство времени живет у человека в крови, впитывается им с молоком матери…

Ты улыбаешься? Не веришь мне? Понимаю, милый, для тебя мои откровения — китайская грамота!.. Что ж, что бы я ни делала, ты останешься таким, какой ты есть… В сущности хорошим. Даже чуточку излишне…— Она стала грустной.— С тобой мне было чисто, но неуютно. С тобой мне было легко, но не крылато. Ты дарил солнечные лучи, а мне была нужна пусть медная, но осязаемая корона…— Она оборвала свою речь.— Мы расстаемся. Так ты решил сам. Наверное, так и должно быть. Сама отказаться от тебя я бы не смогла.— Она обняла его нежно-нежно.— Прежде чем я уйду из твоей жизни окончательно, у нас будет еще одна встреча. Одна… Прощальная. После которой ты, наверное, уже не сможешь забыть меня никогда! — Она робко прикоснулась губами к его губам.— Или же,— она перестала дышать,— я ничего не смыслю в человеке… в мужчине…»

Вот что она ему сказала тогда. «А когда это было? — Санька начал по пальцам подсчитывать дни.— Неужели с той поры прошло уже десять дней? Да… десять!.. А мама — когда она уехала под Грязцы? Неужели минуло полмесяца? И как же стремительно летит время! — Неожиданно с теплым чувством вспомнил: — И Настенька с ней!..»

Но тут же сказал себе строго: «Об этой тоже думать не стоит, не такой она субъект. Вот Нина Думбадзе — человек! Чем-то мы с ней схожи! Кстати, куда же ее услали? Борька говорит, в длительную командировку, а куда? Непременно надо узнать. Завтра же спрошу у Говорова…» — с этой мыслью незаметно для себя он уснул.