— Облака идут на ветер! — сказала Зойка Горбушка, засовывая кончик косы в рот.

Санька, поглядев на верхушки гигантских осокорей, раскачивающихся с севера на юг, недоверчиво хмыкнул.

— Сказанула, как по стенке мазанула! — лениво бросил Меткая Рука, ища взглядом сочувствия у Кимки. Но Соколиный Глаз не поддержал закадычного дружка, наоборот, вопреки всем правилам и понятиям о мужской дружбе, он пробурчал, правда, не очень разборчиво:

— Факт, на ветер…

Саньке захотелось подпустить шпильку, чтобы влюбленные «антропосы» почувствовали себя заживо поджаривающимися, но потом раздумал: не хотелось портить ни себе, ни людям того блаженно-ленивого настроения, которое нисходит на нас летом, когда учеба в школе благополучно завершена и впереди еще целый месяц с гаком беззаботного каникулярного житья. Но оставаться «побежденным» тоже не хотелось. Попробовал сочинить дразнилку:

Если бы не «та-та-та», получилось бы вроде неплохо, но… вместо «та-та» нужные слова в строку не вставали, не находились даже, и потому Меткой Руке пришлось сделать вид, что он дремлет. Это получилось весьма убедительно: все трое лежали на траве, на берегу Канежки, под сенью старой ветлы, так что глаза закрывались сами собой. Было так беспричинно легко, что думать и то не хотелось. Санька посмотрел на солнце: сквозь сомкнутые пальцы проступали косточки, как на рентгене. Захотелось выкинуть какой-нибудь сногсшибательный фортель.

— Итак, друзья мои,— начал он голосом любимого всеми СИМа,— теперь вы — девятиклассники. В новом учебном году пред вами предстанут…

— Новые крутые высоты,— подключился Кимка,— и новые бездонные глубины…

— Кои мы должны одолеть,— снова забасил Санька,— и кои мы…

— Одолеем! — заключила Зойка, продолжая тиранить собственную косу, не забывая барабанить голой пяткой по мшистому пристволью. Мальчишки невольно залюбовались ею.

— Ослепнете, брысь! — покраснела Горбушка, скрывая за шуткой свое смущение.

В последние два года с Санькиными одноклассницами происходило что-то невероятное. Они, словно вьюнки под щедрым солнцем, безостановочно лезли вверх, наливаясь завидной силой и здоровьем. Мальчишки пытались соревноваться с ними, но без особого успеха. Это огорчало будущих мужчин, но… природа неумолима. Даже лучшие и прославленнейшие из ребят продолжали оставаться немного неуклюжими.

Огорчения, вызванные этой неуклюжестью, не могла компенсировать даже командирская слава. О делах юных разводчиков с завода «Октябрь» узнали не только ребята родной области, но и далеко за пределами Российской республики. Их зачин был подхвачен чуть ли не всеми школами страны, под шефский догляд пионерия взяла не только инвалидов войны и труда, одиноких стариков и многодетных матерей-одиночек, но и те семьи, где отцы и матери в силу занятости на работе, не могли уделить должного внимания своим многочисленным сынкам и дочкам.

И командир бригады и начальник штаба в вопросах шефской этики были неумолимо строги. Не дай бог кому-либо из юных разведчиков опоздать к своему подшефному с хлебом или с дровами, нарушитель тотчас же наказывался: его лишали на неделю права носить почетное звание юного разведчика и снимали звездочку с рукава. Потом вызывали  на совет командиров и пропесочивали так, что виновный давал себе зарок во веки веков в штрафники уже не попадать.

На время летних каникул подшефные дали своим добровольным шефам творческие отпуска. Первую неделю ребята блаженствовали, а вторую — стали скучать. Оказывается, без настоящего дела жизнь становится такой же пресной, как картофель без соли.

— Ну как, Лорд, купаться будем? — потянулся Кимка, хрустя всеми косточками. За страсть к стихам и за «байроновский» профиль (утверждение Марии Петровны) Санька в этом году заработал новое прозвище.

— Давай!..

Стали раздеваться.

Зойка, сбросившая уже платье, вместо того, чтобы с разбега бултыхнуться в парное молоко Канежки, вдруг замерла на месте, сделав знак рукой, чтобы ребята последовали ее примеру.

— Ты чего? — Кимка приблизился к Горбушке.

— Вон кто-то на велосипеде торопится…

Санька пожал плечами:

— Ну и что?! Пусть торопится… Главное, мы никуда спешить не собираемся… Разве что купаться?! — И Меткая Рука с гиканьем и свистом кинулся в манящую прохладой Канежку. Кимка было последовал за ним. Но в это время до него долетел испуганный крик велосипедиста:

— Война!.. Ребята, война!.. Только что передавали по радио!..

— Какая там война! — поморщилась Зойка.— Снова какая-нибудь провокация на границе. Небось самураи снова зашевелились…

— Нет, здесь что-то другое, пострашнее…— Кимка стал торопливо натягивать брюки.— Погляди, какое лицо у Махотки… ненормальное…

— Да-а, пожалуй…— Зойка тоже стала торопливо надевать платье.

— Чего вы? — удивился Санька.— О приближении арктического циклона узнали, не иначе!..

— Война, командир! — доложил запыхавшийся Махотка.— Фашистская Германия напала… Едва нашел вас… Что делать-то будем?

— Война, значит?! — Санька задумчиво пошагал по направлению к поселку.

— Куда ты?! — окликнул его Кимка.— Оденься!..

— Ах… Да!..— Санька вернулся, быстро натянул брюки и рубашку, все так же машинально повторяя: — Война, значит… Война!..

В другое время ребята замучили бы Махотку вопросами — где ему купили велосипед и когда? Такую машину, как велосипед, на заводе имели очень немногие — стахановцы из стахановцев! А тут вдруг голубое двухколесное чудо и у кого?! У рядового мальчишки! Да и сам Махотка не стал бы так скромничать, расписал бы во всех подробностях что и как, а сейчас он просто сообщил:

— А мне вот батин брат из Ленинграда прислал… Такая радость, а тут на тебе — война!..— Махотка зло сплюнул на куст полыни.— Что-то теперь будет?! Ах, на фронт бы нам!..

— Факт, на фронт, мы же разведчики! — загорелся Кимка, но Санька охладил его пыл ровным до ужаса голосом.

— Не возьмут,— отрезал он,— да еще по шеям надают…

— Так что же будем делать? — снова задал вопрос Махотка.— Надо, наверное, оповестить всех наших, тех, кто, конечно, не уехал на отдых в деревню или еще там куда.— Махотка, хотя и не числился в связных, охотно взялся за самое трудное на данном этапе задание. Да это как-то и само собой разумелось — машина обязывала.

— Ну что ж, оповести! Соберемся завтра на школьном дворе… в два часа дня.

— А почему не сегодня? — Кимка удивленно посмотрел на командира бригады.

— Сегодня?! А сегодня мы еще и сами толком ничего не знаем, да и завтра вряд ли что проясним. Но, во всяком случае, уже успеем посоветоваться с Бородиным… побываем в райкоме комсомола…

— Правильно,— поддержала Саньку Зойка.— Сбор на завтра. А сейчас — по домам!..

Махотка нажал на педали и покатил по тугой травянистой тропинке, вкладывая в бег велосипеда ярость своего сердца, а в голове его продолжало стучать: «Война!.. Воина!..»

Это страшное взрывное слово клокотало и в сердцах его одноклассников, которые, возвращаясь домой, почему-то не шли, а бежали. Они наседали велосипедисту чуть ли не на заднее колесо, хотя Махотка нажимал на педали со всей отчаянной решимостью.

Кимка и Санька бежали молча, думая о войне каждый по-своему. Зойка же машинально время от времени задавала один и тот же вопрос:

— Мальчики, что же теперь будет, а? Мальчики, что же нам теперь делать-то, а?

Ни Санька, ни Кимка ничего ей не отвечали, да Зойка, как видно, и не ждала ответа. Коса ее растрепалась, в глазах блестели слезы. Она пыталась представить себе, что же такое война? Всплывали кадры из военных кинофильмов и тут же гасли. Она понимала, что кино — одно, а настоящая война — другое. Вспоминались недавние очереди за хлебом… Стало зябко. А бег продолжался…

Кимка тоже смотрел на предстоящую войну глазами кинозрителя: трещит пулемет, безликие враги падают за рядом ряд, как каппелевцы в знаменитой кинокартине «Чапаев», только за пулеметом лежит не Анка, а он, Кимка, одетый в новенькую красноармейскую форму…

Саньке война виделась по-иному: он, Подзоров-младший, разведчик, как и отец. Получено боевое задание — проникнуть в тыл противника и взорвать фашистский командный пункт — тот самый, где находятся Гитлер и все его помощники. Санька пробирается к нужному месту по какой-то канаве, закладывает взрывчатку возле входа в КП, гремит взрыв… Санька ранен, но… легко… Вот он возвращается к командиру и докладывает, что боевое задание выполнено. Командир (это, наверное, будет маршал Ворошилов!) обнимает его и вешает на грудь боевой орден… Но какой именно? Санька ломает голову недолго — ну чего тут раздумывать-то? — такой же, как у отца — орден Красного Знамени!.. «Только бы война быстро не кончалась,— с опаской думает Санька,— а то и повоевать не удастся! Небось войска наши уже к Берлину подходят, по всей фашистской Германии маршируют. Небось всех коммунистов из концентрационных лагерей поосвобождали!..» Да, опять они с Кимкой останутся в стороне. Вот Сеньке Гамбургу, так тому беспременно повезет! Во-первых, он на год с лишним старше их с Кимкой, во-вторых,— моряк. А уж моряку в геройстве не откажешь, в любой отряд с радостью зачислят! А у них с Соколиным Глазом одна надежда на Бородина. Сергей Николаевич может похлопотать за них перед командованием, глядишь, и определят в какое-нибудь подразделение разведчиками!..

Утром, когда наши друзья покидали поселок, отправляясь в степь, дома, казалось, лучились улыбками, где-то пели, где-то смеялись. Сейчас поселок, словно бы постарел, ссутулился. Вместо привычного делового гомона тут и там слышались женские всхлипы и причитания. Мелюзга и та помалкивала. Лица у детей были не испуганными, а скорее растерянными, ничего не понимающими. Само слово «война» их не страшило, они не подозревали даже, какая трагичность скрыта в этом понятии. Подумаешь! Разве они не играли в Чапая? Чего тут пугаться-то?! Но если взрослые непривычно хмуры, то и малышам не до игр. А тут еще бабушки ни с того ни с сего вдруг начинают всхлипывать и тискать притихших внуков и внучек, отчаянно голося:

— И откуда ты на нас беда-бедушка нагрянула? И за что ты нас в горе горькое бросила?!

А в иных квартирах уже хрипло заливалась гармоника и грозно гремели молодые подвыпившие голоса:

Возле Зойкиного дома командир бригады юных разведчиков и его друзья наскоро попрощались друг с другом:

— До завтра!..

— В два, на школьном дворе!..

— Ладно. Будем!..

Мария Петровна встретила Саньку тревожным возгласом:

— А вот и ты!..

В комнатах царил кавардак: на стульях и на диване валялись скомканные рубашки и платья, наволочки и полотенца.

— А папа? — вздрогнул Санька.— Уже?

— Нет еще… Завтра утром… вызывают в Москву…

— А сейчас?

— В городе, у начальства…— в глазах у Марии Петровны блеснули слезы.

— Мам, не надо… Ты же жена командира…— Так всегда говорил отец, когда хотел успокоить свою супругу. Вот и Санька прибегнул к старому испытанному способу.— Все будет хорошо, вот увидишь! Мы им всыплем по первое число, как в свое время самураям! Вот так!..

Мария Петровна отрицательно покачала красивой русой головой, положила сыну руку на плечо и взволнованно произнесла:

— Эта война — большая война, Санька!.. Дай-то бог, чтобы ваше поколение она не пощипала. Вытянулись вон какие! — Она оценивающе осмотрела сына с ног до головы и печально улыбнулась: — A-а, тростинки-тростинками!..

— Как все случилось-то, мам?

— Напали без объявления войны.— Мария Петровна поняла сына.— Вероломно…

— Мам, а Сергей Николаевич не заходил?

— Не был.

— Он мне очень нужен. Пойду…— И Санька снова поспешил на улицу. Он предполагал, что Мария Петровна взбунтуется, скажет, что сейчас он, Санька, должен оставаться дома, что надо ждать возвращения отца, но она почему-то не стала удерживать сына.

— Ступай. Только недолго… Сам знаешь, завтра папу провожать. Он с тобой перед отъездом поговорить хотел всерьез. Иди!..