Новогодние праздники прошли удивительно весело, хотя с продовольствием по-прежнему были кое-какие затруднения, но… к ним то ли привыкли, то ли организмы людские настолько перестроились, что свободно обходились без сливочного масла и сахара, когда их не оказывалось дома.
Настал февраль, снежный, метельный. Возле заборов и всяческих загородок и амбарушек выросли трехметровые сугробы. Для заводских мальчишек наступили сказочные времена: в сугробах вырубались таинственные пещеры, тайные ходы и выходы. Юные выдумщики начали осваивать для здешних мест новый вид спорта — хождение на лыжах. Лыжи мастерились из обыкновенных досок, гладко обструганных хотя бы с одной стороны, концы заострялись и затесывались кверху. Посредине крепились веревочные или ременные петли для ног.
Кимка с Санькой раздобыли четыре великолепно отполированных доски: выломали их из ограды, позади бани. Заострили носы, приладили крепления для ног и… первыми открыли рискованное катание с горы, убитой коньками и санями до ледяной крепости. И, конечно, свалились. Лыжи развернулись боком, зацепились за первую выбоину и швырнули своих хозяев в соседний сугроб. Но это нисколько не охладило пыла новоиспеченных лыжников. Они попробовали съехать по целине. Дело пошло веселее. Хотя лыжи и зарывались в снег, но колея пробивалась все дальше и дальше. Наконец упорство краснокожих увенчалось успехом. Когда Соколиный Глаз, а вслед за ним и Меткая Рука скатились с горки и не упали, все болельщики пришли в неописуемый восторг. У первопроходцев нашлось множество подражателей. Кимка и Санька поневоле превратились в инструкторов «по горнолыжному катанию»…
Среди желающих прокатиться с горки оказался и новый знакомый наших друзей Абдулка Агабабин.
— Эй, шабра! — крикнул он, подмигивая Саньке.— Моя твоя друг? Друг. Тогда моя твоя угощай, твоя моя давай снегокаты! — Абдулка явно дурачился. Но Меткая Рука не обиделся, а ответил в тон:
— Моя твоя даст лыжи, а ты чем нас порадуешь?
Абдулка достал из кармана аппетитную горбушку хлеба и протянул Саньке. Меткая Рука разломил ее пополам и, спрятав половинки за спину, спросил Кимку:
— В какой руке?
— В левой!..
— На!..
Аппетитно захрустела подрумяненная ржаная корочка… Агабабин, взяв Санькины лыжи, полез с ними на горку. Съехал он лихо, покачнулся было, но на ногах удержался.
— Ну как? — спросил он, подкатывая к восхищенным друзьям.
— Здорово! — похвалил Кимка.
— Экстра-класс! — заявил Меткая Рука.— Ты, Абдулла, прирожденный спортсмен…
Лицо Абдулки расплылось в улыбке, щеки превратились в наливные яблоки, нос — в кнопку, глазки — в щелки…
— Якши! — поцокал он языком.— Мы и не такое можем! Приходите как-нибудь ко мне в гости — ахнете! — и он подмигнул снова.— Адрес скажу при следующей встрече!.. А пока — прощевайте… дела!..— И Агабабин, помахав рукой, скрылся в ближайшей улочке.
— Интересный тип,— задумчиво сказал Санька.— Что-то ему от нас надо. А вот что — хотел бы я знать!..
Кимка нахмурился:
— Не нравится он мне. Склизкий какой-то…
— Не склизкий, а скользкий,— поправил Санька.
Кимка обиженно засопел, но спорить не стал.
Дружба с девчонками налаживалась. В воскресные дни мальчики со своими подружками делали вылазки в ближайшие кинотеатры на дневные киносеансы. По вечерам частенько задерживались в школе, в пионерском уголке: охотно брались за любую общественную работу — клеили фотомонтажи, писали плакаты, корпели над стенной газетой…
Записались было все вчетвером в драматический кружок, но после распределения ролей так же дружно выбыли: главных ролей им не предложили, а играть второстепенные они отказались сами.
Много читали, в основном из русской классики — Горького, Льва Толстого, Алексея Толстого, Тургенева, Гоголя…
Взялись было за Золя, но тут же остыли. Не произвел на них впечатления и Флобер. Зато Марк Твен покорил окончательно. Дважды вслух перечитали «Маугли» Киплинга. Попытались даже разыграть наиболее яркие сценки из этой книги (битву волков с рыжими псами), но затея провалилась. Во-первых, дело должно было происходить на реке в летнюю пору, а сейчас на дворе хозяйничали морозы, во-вторых, ни один из знакомых мальчишек не соглашался даже на самое короткое время превратиться в рыжего пса…
Кимка понимал, в чем дело: мальчишки боялись заработать эту кличку на веки вечные. Тут не помогали ни самые страшные клятвы, ни самые честные заверения.
Так и пришлось отказаться от превосходной затеи.
— Не беда,— успокоил Меткая Рука,— отложим до лета. Уж летом непременно что-нибудь да придумаем…
Дни летели незаметно. Кажется, только что были январские праздники, а вот уже за спиной и первая половина февраля.
Сегодня у Подзоровых нечаянная радость: нежданно-негаданно заявился домой Григорий Григорьевич. На месячный отпуск, как объявил он сам. Левая рука у него была на перевязи, забинтована часть кисти и запястье.
— Пустяки! — отмахнулся Подзоров-старший.— Нечаянно в лесу на сук напоролся… Уже почти зажило…
Мария Петровна поверила, а Санька с Кимкой нет, уж кого-кого, а их не проведешь: «Хорошенькая царапинка!.. А боевой орден за что же?!»
Орденом боевого Красного Знамени младший Подзоров гордился больше старшего. А Настенька Казанкова сказала недвусмысленно, что вот такого геройского мужчину и она бы полюбить смогла, будь он помоложе…
От этих слов Санька было пришел в восторг, но, поразмыслив, раскусил тайный яд, вложенный гордой отличницей в это признание, и приуныл… Не такой, значит, он, какого она хотела. Но унывал он недолго. Руководство бригадой юных разведчиков требовало от Саньки собранности, подтянутости и внутренней дисциплины. Так что неудавшаяся любовь отодвинулась куда-то в сторону и… позабылась.
А тут нагрянули такие события, по сравнению с которыми все прошлые оказались сущим пустяком.
Вскоре после приезда Григория Григорьевича к Подзоровым пожаловала чета Бородиных. Пока Мария Петровна проводила с Леной конференцию по кулинарному искусству, Сергей Николаевич поведал мужчинам один секрет:
— Из мест заключения бежал Степка Могила. Бежал, ранив охранника и лесника… Так что будем держать ухо востро! А ты,— он посмотрел на Саньку,— не теряй «дружбы» с Абдулкой. Ниточка верная!
Григорий Григорьевич согласно кивнул головой. Видимо, был в курсе всего, что происходило в городе.
А на другой день состоялся интереснейший разговор с СИМом. Семен Иванович пригласил в учительскую Саньку и Кимку, уселся с ними в уголок на диване и начал хоть и торжественно, но, как всегда, прямо с сути:
— Вот что, дорогие друзья, отрочество ваше кончилось, а когда — не заметили ни вы, ни мы… И ваши дела, и ваши поступки говорят о том, что вы прочно шагаете по тропинке юности, по правильной тропинке…
Историк снял очки, протер их чистейшим носовым платком, водрузил их снова на нос и изрек:
— Пора, други мои, пора вступать в комсомол… Урляеву пятнадцать в декабре исполнилось, Подзорову — в апреле минет… Все исходные данные, как говорится, за. Готовьтесь!.. Одну из рекомендаций в комсомол дам вам я, другую — директор школы. А хотите — Сергей Николаевич Бородин. Я с ним уже говорил об этом, он согласен… Так как же?
— Семен Иванович!..— У Саньки на глазах выступили слезы радости…— Да мы!.. Да если…— и умолк. Не смог выразить своих чувств и Кимка. Глаза его тоже подернулись предательской дымкой, которая в любую минуту могла пролиться слезами радости. Ребят переполняла гордость за оказанное доверие и благодарность к СИМу и Бородину. Они еще по-настоящему ничего не сделали, а им верят! Да как верят!..
СИМ понял состояние своих питомцев и постарался их успокоить. Он еще раз подтвердил, что они вполне созрели для вступления в Ленинский Союз Молодежи и что он, коммунист Миронов, верит в то, что и Урляев и Подзоров еще проявят себя по-настоящему…
Все последующие дни и недели вплоть до двадцать пятого апреля прошли в неимоверном напряжении. Санька и Кимка выучили наизусть комсомольский устав, ежедневно прочитывали все центральные газеты от корки до корки. И хотя кое-что не совсем понимали, рук не опускали: шли к Семену Ивановичу или к географу, секретарю партийной организации школы, требовали объяснения.
За хлопотами и треволнениями ребята не заметили, как наступила весна: Волга сбросила свои ледяные оковы, ожила, снова вверх и вниз засновали буксиры, баркасы, пассажирские пароходики.
Рухнул ледяной панцирь и на тихой спокойной Воложке, когда маневровый пароходик «Вотяк» пробежался по ней, на радость мелюзге, мечтающей чуть ли не с февраля о купании.
Все это прошло для наших друзей как-то стороной. Лишь двадцать пятого, после того, как общее комсомольское собрание вынесло решение А. Г. Подзорова и К. И. Урляева принять в ряды Ленинского Союза Молодежи, командиры неожиданно для себя обнаружили, что весна уже в полном разгаре, что солнечные лучи веселы и горячи и что пора уже сбрасывать надоевшие пальто.
— Пошли на реку,— предложил Кимка.
— Айда! — подмигнул Санька, взбрыкивая ногами, как молодой козлик. Он все еще находился под впечатлением только что закончившегося торжества.
— А здорово ты, Кимка, им на вопрос об оси Берлин — Рим — Токио отчеканил, что это, мол, союз акулы, спрута и кашалота, решивших установить свое господство во всем мире. Но что стержень, соединяющий их, ненадежен: ударь по нему посильней, и он расколется на три части, и тогда акула слопает спрута, а кашалот постарается закусить акулой… И как тебе все аплодировали!
Кимка горделиво передернул плечами:
— А ты, Сань, разве плохо рассказал об освобождении нашими войсками Западной Украины? Даже по именам назвал командующих, кто проводил эту блестящую операцию…
— Да, пожалуй, неплохо…
— Неплохо?! Не то слово. Отлично отвечал!.. Сань, а может, по этому поводу «ширнем-нырнем, где вынырнем», а?
— Да вроде бы холодновато…
— Па-а-ду-ма-ешь!.. Я в прошлом году начал купальный сезон двадцать восьмого февраля… Рискнем?
Санька развел руками, что означало — не решил еще, не знаю, как поступить. Но на реку отправился.
Чуть повыше заводской бани песчаный берег выгнулся небольшой подковкой. Река здесь образует тихую заводь. Это давным-давно заметили не только мальчишки,— хозяйки облюбовали это место для полоскания белья. По сему поводу заводоуправление дало команду соответствующей службе, и в затончике появился свежевыструганный плот со специальной квадратной прорезью посредине. Из нее можно было черпать воду или тут же прополаскивать белье, но хозяйки почему-то предпочитали орудовать у краешка плота. Так как плотик был на всю новостройку один, а хозяек много, не было такой минуты, когда бы он пустовал. А тут еще мальчишки. Ранний купальный сезон они открыли почему-то именно с этого плотика. Ни ругань, ни просьбы не помогали. Сорванцы, сбросив одежонку на берегу, выскакивали, визжа от восторга, на плот и с разбегу бултыхались в сверкающую на солнце голубоватую воду, по которой, словно сказочные кораблики, скользили тут и там маленькие тающие льдинки.
Вот и сейчас на плоту шла словесная баталия. Две молоденькие домохозяйки с двумя корзинами белья, покоящимися возле их покрасневших, как у гусей, ног, пытались вразумить ватагу юных купальщиков, то и дело сигающих с плотика в реку, чтобы они не баламутили воду. На что те отвечали невразумительным щенячьим визгом да каскадами холодных брызг. Женщины вздрагивали, ежились, ругались и смеялись одновременно.
— Что за шум, а драки нет? — осведомился деловито Соколиным Глаз. Мелюзга притихла. Кимку знали все — и взрослые, и тем более «плотва» — так Кимка пренебрежительно называл мелюзгу. Знали, уважали и побаивались.
— А ну, кыш отсюда! — скомандовал он, не повышая голоса. И мелочь мгновенно испарилась, будто ее и не было.
Кимка не спеша снял серый заштопанный свитер, очевидно, с плеча отчима, темные, с двумя заплатами на коленях, брюки, положил их на кирпичик, рядом встали ботинки на вырост и видавшая виды тельняшка. Оставшись в одних трусиках, Соколиный Глаз сделал два-три приседания, демонстрируя свою мощь — широкую, мосластую грудную клетку, голенастые, худые ноги, плечи с выпирающими ключицами.
Санька начал было стаскивать куртку, но потом раздумал:
— Зря ты, Кимушка, затеял, еще простудишься да сляжешь, а нам, сам понимаешь, через три дня в райком комсомола… за комсомольскими билетами…
— Кто? Я простужусь?! Да ни в жизнь!.. Я этой зимой в полынью попадал? Попадал. И что же? Даже насморка не схватил. А сейчас солнце жарит аж нет спасенья, а ты «простудишься»…— И Соколиный Глаз решительно пошагал на плот. Встал на краешек, протянул ногу, обмакнул большой палец в воду, поежился. По всему Кимкиному телу побежали мурашки.
— Одевайся, Кимка, брось ты форсить,— снова стал его урезонивать Санька. Соколиный Глаз сделал движение, явно говорящее, что он готов отказаться от своей скороспелой затеи. Это разгадала притихшая было «плотва». Сразу же из десятка посиневших галочьих ртов посыпались изощреннейшие насмешки.
— Заслабило, командир!
— Задний ход даем?! Чапай, чапай!..
— Хо, а герой-то — сырой!
— Рак пятится назад!..
Чего-чего, а подначек Соколиный Глаз не переносил со дня рождения. Зажмурив глаза, набрав в легкие побольше воздуха, Кимка бултыхнулся вниз головой в «ледяной огонь» и тотчас же вынырнул и, как оглушенный, заколотил руками и ногами по столь привлекательной с виду золотисто-голубой воде! Выскочив на плот, принялся плясать на одной ноге, приговаривая: «Мышка, мышка, вылей воду на поганую колоду!» Зубы Соколиного Глаза отбивали такую дробь, что ей позавидовал бы лучший барабанщик школы.
— Одевайся скорее! — Санька кинулся за одеждой. А «плотва» снова заголосила:
— А еще прогонял! Бояка-вояка, гусиная синька!..
— Испугался-растерялся, купака-макака!
— Заслабило!.. А еще начальник штаба юных разведчиков!..
Кимка снова бултыхнулся в реку. На этот раз он даже поплавал минуток пять, показывая разные стили плавания — кроль, брасс.
Мелкота, потерпев поражение, не стала дожидаться, когда Соколиный Глаз оденется и надает по шеям, вовремя улепетнула с реки.
Утром Кимка не пришел в школу. На вопрос дежурного, что с Урляевым, Санька грустно ответил: «Ангина. Температура тридцать девять градусов!»
После занятия Санька и Зойка Сонина пожаловали к больному. Кимка лежал в кровати под ватным одеялом и с печальным видом изучал беленный известью потолок.
— Ну что? — спросил Санька.
— Да пустяки! — прохрипел Кимка.
— Как пустяки?! — замахала руками Зойка.— На тебе лица нет! Ну-ка, на градусник! — И она подсунула больному под мышку термометр.— И без фокусов!
Кимка просительно посмотрел на Саньку, словно умоляя вмешаться в столь бесцеремонный диктат. Но Меткая Рука покачал головой: мол, тут ничего не поделаешь!
Через пять минут Зойка извлекла на свет божий термометр и, мельком взглянув на шкалу, объявила:
— Тридцать восемь и девять!
— Вот видишь, утром была тридцать девять, а сейчас снизилась!.. Я могу… Отвернись-ка!..— Кимка сделал попытку подняться с постели, но его замутило, и он снова вынужден был нырнуть под одеяло. Лицо его помрачнело.— Доктор прописал неделю постельного режима… А как же в райком?!
— Потом сходишь, когда выздоровеешь,— успокоила его Зойка.— Мы сообщим…
Кимка умоляюще поглядел на Саньку, но разве тот мог чем-либо помочь в данной ситуации?! Меткая Рука отвел глаза и тяжело вздохнул. В этом вздохе было все: и сожаление, что Кимка заболел, и укор, что он не прислушался к совету друга, и куча других всяческих переживаний…
Пришла с работы Кимкина мама. Она дружелюбно посмотрела на приятелей сына, ответив на их «здравствуйте» по-деревенски певуче:
— Желаю вам здравствовать, соколики мои!
И, чтобы не мешать разговору молодежи, пошла на кухню, объявив:
— А я тебе сейчас молочка вскипячу!
Зойка и Санька стали прощаться. Первым попрощался Санька. Потом — Зойка.
— Ты вот что,— напутствовала Зойка,— смотри, без фокусов! Веди себя, как врач приказал…
— Ладно! — буркнул он.— Буду, как вяленая вобла…
Санька в подобного рода обещания друга верил не очень и потому наказов давать не стал. Просто пожал его горячую руку и невесело подмигнул, что означало: «Держи хвост морковкой, Соколиный Глаз!» На что последовал ответ морзянкой: «Ти-та-та-та…», что означало: «Будь спокоен, иду на грозу!..»
Зойка было свела брови, делая вид, что она сердится, и тут же раздумала: ведь ей давно уже предлагали изучить азбуку Морзе, а она все откладывала да откладывала, вот и получила щелчок по носу…
Тринадцатого апреля в час дня два паренька и две девчушки робко вошли в дверь Трусовского райкома комсомола.
— Куда идти-то? — спросила одна из девчушек.
— Направо,— сказал Санька,— к секретарю…
В приемной их уже ждали — СИМ и секретарь школьной комсомольской организации.
— Ну что? Скоро? — заволновались только что вошедшие.
— Сказали, через пять минут…
Ровно через пять минут дверь, на которой было написано «Первый секретарь Трусовского райкома комсомола тов. Паршин К. К.», открылась и черноволосый парень спортивного вида, со значками ГТО и «Ворошиловский стрелок» на груди, пригласил ребят:
— Входите!..
Первым вошел СИМ. Старый коммунист и герой гражданской воины был приглашен на торжество персонально. Вслед за ним бочком проскользнул комсомольский школьный секретарь, потом девочки, замыкал шествие Александр Подзоров. Дверь за собой он прикрыл неплотно.
— Все пришли? — спросил чернявый, усаживаясь на председательское место. Оказалось, это и есть Паршин.
С правой и с левой сторон от него сидели другие члены бюро. Все молодые, веселые. Сюда же усадили и СИМа.
— Один заболел,— ответил на вопрос Паршина школьный секретарь.
— Кто заболел? — раздалось с порога.
Все головы повернулись к двери. Там стоял собственной персоной начальник штаба юных разведчиков. Горло его было замотано женским шерстяным платком, и хотя на голове его красовалась пилотка, в руках он держал пальто и шапку, а ноги покоились в валенках.
Присутствующие невольно прыснули в кулак. Кимка нахмурился, но пояснил:
— Это все маманя… Иначе ни за что не выпустила бы из дому…
— А температура? — спросил СИМ.
— А ее нет,— хитрые глазки с татарским разрезом заюлили.
— А по-честному, по-комсомольски? — спросил секретарь, подходя к Кимке.
— Тридцать семь и восемь,— потупился Кимка,— но, честное пионерское… Честное комсомольское,— поправился он,— я ее не чувствую…
— Ну, если так,— блеснул улыбкой секретарь,— тогда поздравляем со вступлением в ряды Ленинского комсомола! — Он подошел и крепко обнял просиявшего Урляева.
— Вопросов нет? — обратился Паршин к членам бюро, усаживаясь на место.
— У меня есть не вопрос, а вопросик,— качнула красивой русокосой головой какая-то девушка.
— Давай,— разрешил секретарь.
— Скажите, Урляев,— с трудом гася искорки смеха в зеленоватых больших глазах, спросила девушка,— а часто вы вот так… привираете?
— Нет,— не растерялся Кимка,— только для пользы дела.
— Ну, если для пользы дела, тогда… поздравляю! — девушка громко рассмеялась, и все присоединились к ней. Горячо поздравили со вступлением в комсомол и других ребят.
Домой шли обновленными. Шли молча. Каждому хотелось мысленно заглянуть в свое будущее. У каждого оно было светлым-пресветлым, аж глаза слезились от его солнечного сияния.
Ни Кимка, ни Санька еще точно не знали, куда они пойдут после окончания школы, какую изберут для себя профессию: то ли пойдут в военное училище, то ли работать на родной завод, то ли еще куда, но они твердо знали, что станут настоящими людьми, за которых никогда не придется краснеть ни их родителям, ни их поручателю в комсомол — СИМу!