Отца в воскресенье Санька так и не дождался, хотя не ложился спать до полуночи. Марии Петровне, что называется, с боем пришлось укладывать его в постель. Чтобы не огорчать родительницы, Санька сделал вид, что засыпает, решив про себя, что отца он все-таки дождется. А глаза он закрыл просто так — для маскировки. Но едва ресницы смежились понарошку, как сон заявился к нему по правде. Во сне ему почему-то привиделись Бык — Чемодан Чемоданович и Степка Могила. Они размахивали смоляными факелами и предлагали Саньке перейти на их сторону.

«Эй, ты, командир! — изощрялся Степка.— Хочешь жить, как фон-барон, иди служить к нам. У нас не житуха, а малина! Хочешь режь, хочешь стреляй любого в полное свое удовольствие, никто тебе слова не скажет, даже наоборот — к награде представят. А если холодно станет, можешь погреться у костерка, вот так»,— и Могила поднес факел к ставням чьего-то дома.

«Стоп! — сообразил Санька.— Так это же Никишкина изба! Но… ведь она давным-давно сгорела. Как же так?»

А пожар продолжает набирать силу. Вот уже горят кирпичные трехэтажные дома, дома, где живут Санька с Кимкой. Надо тушить! Меткая Рука хватает ведро с водой и выплескивает жидкость в огонь. Пламя взвивается еще выше.

«Ха-ха-ха! — хохочет Чемодан Чемоданович.— Дурила и есть дурила, а еще командир! Бензином хочет пожар загасить!..»

Санька замахивается ведром, сейчас он ударит по противной жирной морде со всей силой, но враги куда-то исчезают. Да и никакого пожара уже нет. Темно. Откуда-то издалека просачивается голос Марии Петровны:

— Ложись, Егорушка, хоть часок вздремни… Ждал он тебя, да я, как знала, что раньше трех часов утра не заявишься, почти силой отправила в кровать… Спи, скоро вставать…— послышались всхлипывания.

«Чего это она? — не понял Санька.— Плачет вроде? Странно. Жена командира и…» — мысль снова ускользнула куда-то, и он заснул уже по-настоящему, без сновидений.

Но спал он в эту первую военную ночь все-таки не так, как в довоенную пору. Утром, едва дверь приоткрылась в его комнату, как Санька, отбросив легкое одеяло, вскочил на ноги.

— Ты?!

В комнату вошел улыбающийся отец:

— Я…

— Уезжаешь?

— Еще не скоро,— подмигнул Григорий Григорьевич,— через два часа… Самолетом.

— А проводить тебя можно?

— Можно. Прямо до самолета.

— Ура! — завопил Санька.

В комнату заглянула Мария Петровна. Она осуждающе покачала головой, как бы говоря: «Глупый ты глупый, человека на фронт провожать, а он радуется!»

Санька смутился:

— Мам, я не подумал…

Хлопнула входная дверь.

Вошел великолепный, румяный Бородин. Бессонная ночь никак не отразилась на нем. Взглянув на Марию Петровну, Бородин засмущался. Весь вид его как бы говорил: ничего, мол, не поделаешь, жизнь уж так устроена — и рад бы вместо Григория Григорьевича отправиться на почетное и опасное дело, да командованию виднее — посылают наиболее достойного!

Григорий Григорьевич как будто прочитал его мысли:

— Не горюй, Сережа, здесь тоже в холодке сидеть не придется! Так припечет, что взвоешь, и на фронт, как в дом отдыха, проситься станешь!..

— Да я ничего,— как-то по-детски стал оправдываться Сергей Николаевич.— Я здесь и за Санькой пригляжу.

— Вот за это особое спасибо! — Григорий Григорьевич горячо пожал своему помощнику и ученику широченную ладонь.— Правда, они с Кимкой люди, можно сказать, обстрелянные и самостоятельные, но информация старшего товарища и им не повредит.— И он так озорно подмигнул то ли сыну, то ли жене, то ли гостю, что все трое одинаково согласно заулыбались.

— А теперь присядем на минутку,— скомандовала хозяйка дома.— Слышите, грузовик уже сигналит… Пора…

— На этот раз не грузовик, а «эмка»,— поправил Подзоров-старший.

— Ну?! — удивился Санька.

— А чего ты удивляешься? — рассмеялся Бородин.— Батя твой в комкоры топает парадным маршем.

— Сергей Николаевич, загибаете, дорогой! — Подзоров-старший подмигнул снова.— А, впрочем, я даже и против маршальского звания возражать не буду!..

Под окном снова басовито просигналила машина. Григорий Григорьевич обнял и расцеловал жену, а сына подтолкнул к двери. Бородин, как пушинку, поднял фибровый чемоданчик, и все трое вышли в коридор.

— Счастливо оставаться. Не болей! — крикнул Григорий Григорьевич уже из коридора.

— Счастливого пути! Береги себя, Гриша! — прошептала Подзорова, почти без чувств опускаясь на диван.— Будь осторожен…— Лицо ее сделалось серовато-белым, как стена, только что вымазанная мелом. А с улицы донеслось:

— Маша, подойди к окну!

Мария Петровна заставила себя подняться, подойти к распахнутому окну и даже сказать спокойным голосом:

— Поезжай! О нас не беспокойся, все будет хорошо!..

— Молодчина! — похвалил Григорий Григорьевич.— Ты настоящая жена командира!..

«Эмка» сорвалась с места и под восторженные крики мальчишек покатила по пыльной дороге, набирая скорость.

Только тогда Мария Петровна дала волю слезам. Но плакала она как-то не по-женски, каменно: лицо ее оставалось неподвижным, все таким же пепельно-серым, рот был плотно сжат, глаза почти не моргали, и слезы из них скатывались на щеки медленно-медленно, словно они были восковые…

Григорий Григорьевич и Сергей Николаевич о чем-то переговаривались, тихо-тихо, так, что даже Санька не слышал. Он жадно разглядывал в оконце проносившиеся мимо знакомые места, которые из машины выглядели как-то незнакомо.

Промелькнули домики-грибы, утопающие в кущах фруктовых садов,— это Орловский поселок. Будто радуясь желанному знакомцу, всплеснул голубыми руками-ставнями домик Настеньки Казанковой. Санька зарделся. В это лето Настенька так похорошела, что при одной мысли о капризной красавице Саньке сделалось не по себе.

Сейчас гордый Лорд Байрон готов был простить коварство и предательство задаваки-отличницы, лишь бы по вечерам она ходила с ним на берег Волги да рассказывала восторженно разную ерунду про пса Ваську и мурку Наташку, в которых Настенька почему-то души не чаяла, хотя казанковские пес и кошка никакими особыми доблестями от прочих псов и кошек не отличались…

Санька вздохнул. Вспомнилось речение его тезки — Александра Пушкина: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей…» К сожалению, это гениальное наблюдение поэта ему, Саньке, ни в чем помочь не могло…

Проскочили деревянный, недавно выстроенный мост через Воложку. Начались владения завода имени Владимира Ильича. Начались они с огромного нефтехранилища.

Гигантские баки, с пологими конусными шапками наверху, были окрашены в серебряный и грязновато-коричневый цвета. Серебряные тысячетонные посудины предназначались для хранения бензина и других светлых нефтепродуктов, грязновато-коричневые — для сырой нефти, мазута и масел. Резервуаров было тридцать пять – сорок, они занимали значительную территорию, не менее трех километров в поперечнике. Одной стороной склад выходил на берег Волги, где горделиво возвышались три свайных причала для нефтеналивных судов. С причалов на землю сбегали толстенные трубы, которые Саньке почему-то напоминали щупальца огромного осьминога. Все щупальца смыкались в одном месте — на нефтеперекачечной станции, могуче пыхтящей в сторонке от серебряных блоков, под сенью громадных ветел. Станция стояла на голенастых ногах-сваях, возвышаясь метра на три над пологим песчаным берегом, пропитанным мазутом.

Владения нефтеперекачечной базы и нефтехранилища были отгорожены от прочего мира довольно жидкой загородкой из колючей проволоки. Во всяком случае, для мальчишек эта загородка как бы не существовала. В облюбованном месте любой шпингалет мог легко прошмыгнуть на территорию таинственного хранилища, раздвинув ряды проволоки. Один охранник, предусмотренный штатным расписанием, что мог поделать на таком огромном пространстве? Да ничего, и потому, чтобы не расстраиваться, он целый день подремывал в дощатой будочке, пристроенной на выносной площадке одного из причалов.

Степная сторона нефтебазы и вовсе не охранялась. Проезжая мимо нее, Григорий Григорьевич сказал Бородину:

— Опасное место… Добейтесь усиления охраны… Для «быков» тут пастбище — лучше не сыщешь!..

Бородин вздохнул:

— Да, многонько у нас всяческих прорех. Не дают нам враги дух перевести, хозяйство наладить. Дали бы отсрочку еще годик-другой, а потом лезли!

— На то они и враги, чтобы ставить подножки тогда, когда этого не ждешь.

Начался жилой массив заводского поселка. Двухэтажные каменные дома, как две капли воды из одной заводи, походили на жилые дома Санькиного родного поселка. Только там новостройка радовала глаз беловато-серым цветом, а тут преобладали рыжевато-коричневые тона. Да деревьев тут маловато…

На переправе сегодня кроме «Чугунова» работали еще два буксирика с двумя баржами. Поток грузов за последнюю неделю через Волгу возрос раз в десять, не меньше. Кроме телег, груженных какими-то ящиками, закрытыми брезентом, ожидали очереди солидные грузовики-фургоны. За рулем их сидели военные шоферы, в кузовах — вооруженная охрана, на каждом грузовике — два человека.

«Чугунов» только что отчалил, на его место пришвартовалась баржа «Алмаз». Началась погрузка. «Эмку» пропустили вне очереди, потом шкипер разместил десять грузовиков и двадцать одну подводу, умудрившись поставить их чуть ли не впритык.

Баркас-буксировщик, трижды гукнув, стал выгребать против течения, увлекая за собой баржу. Санька приоткрыл дверцу «эмки» и бочком выскользнул на палубу. Возле одной из машин балагурили военные шоферы. Они подначивали какого-то штатского, толстошеего крепыша, одетого в потрепанные клеши и застиранную тельняшку. Его фигура показалась знакомой.

«Кто бы это мог быть?» Санька впился сверкающими глазами в розовый затылок, силясь вспомнить, кому же принадлежат эти жирные покатые плечи. В это время незнакомец обернулся к мальчику лицом, и Меткая Рука невольно воскликнул:

— Могила!..

Жирный вздрогнул, как от удара кнутом, и, бросив на ходу что-то смешное, перелез через фальшборт и выпрыгнул на пристань, благо расстояние между баржой и причалом оказалось не более полуметра.

— Папа! Сергей Николаевич! Это же Степка Могила! — крикнул Санька, пробираясь лабиринтом телег к машине, возле которой только что находился их давний враг. А Степка врезался в пристанскую толпу и был таков.

На Санькин зов пришел Сергей Николаевич, а следом объявился и Подзоров-старший.

— Чего шумишь, командир? — укоризненно покачал головой Бородин.

— Да ведь это же Степка!.. Он, наверное, сбежал из заключения!..

— Ну и что?! — усмехнулся Григорий Григорьевич.— Наблюдаем за ним и небезуспешно. А почему? Да потому, что не пугаем его. Пусть Степка и его хозяева считают чекистов лопухами, мы не в обиде, раз это делу приносит пользу… Так-то, командир! А ты панику устраиваешь!

— Так надо было предупредить! — насупился Санька. Ему стало стыдно, что он так опростоволосился, но сознаваться в промахе не хотелось: чего доброго перестанут еще доверять. А это для всякого уважающего себя мальчишки равносильно смерти. Ну а умирать Меткая Рука пока не собирался.

Санька снова забрался в легковую машину, сделал вид, что никакого ЧП не произошло. Стал обмозговывать события на фронте. Хотя радио официально и сообщило, что наши войска продолжают отходить от своих границ в глубь страны, Меткая Рука в душе не верил в это. Он был убежден, что радиосводки — военная хитрость. Пройдут день-другой, от силы — неделя, и весь мир узнает, советские войска колошматят немцев под Берлином. Это его радовало, но не очень. Ведь может получиться так, что снова Санька окажется ни при чем, как и в финскую кампанию. Уж если говорить начистоту, то они с Кимкой совсем не прочь заработать по боевому ордену, а на худой конец — по медали…

Обогнули пляжный островок, выросший не так давно посредине Волги, погудели встречному пассажирскому пароходу, уступая ему дорогу с левой стороны, начали подваливать к небольшому пирсу-пристани. Но пришвартоваться к берегу оказалось не так-то просто: река в этом месте, ударившись в одетый камнем берег, рассвирепев, резко поворачивала в сторону, на стрежень. Мощная струя течения отбивала баржу от причала. Буксирик снова начинал тарахтеть, возвращая отброшенную подопечную к причалу.

Наконец матросы, изловчившись, выбросили на берег швартовые концы. И тогда дело пошло полным ходом. Заработали лебедки, подтягивая сначала нос, а потом и корму к пирсу. Положили массивные трапы, и выгрузка началась…

По пути к аэродрому пришлось переправиться еще на пароме через реку Царевку. Речушка, конечно, не ахти какая, а с полчаса отняла.

Аэродром располагался под боком у города, от силы в трех километрах от судоремонтного завода имени Степана Разина.

На «Степане Разине» ремонтировался исключительно буксирный речной флот. Завод по своей мощности вдвое уступал «Октябрю», поэтому Санька смотрел на разинские заводские корпуса с некоторой долей пренебрежения. А на деревянное жилье барачной системы и вовсе — свысока. Лорду не терпелось поскорее попасть на аэродром. Правда, один раз он тут уже бывал вместе с другими пионерами своей школы, приезжавшими на экскурсию в аэроклуб, но это было года три назад, и потом — к самолетам их все равно так и не пустили, хотя начальник аэроклуба накануне и обещал это.

А сегодня Санька постарается заглянуть во все щели — куда душа пожелает! Надо ли говорить о том, что он, как и все его сверстники, готов был отдать полжизни, лишь бы подняться на крылатой машине в заоблачную высь. А тут, можно сказать, счастье само в руки просится, главное, не быть разиней!.. Кто-кто, а он, Санька, разиней до сих пор не был и быть им не собирается.

Не подумайте, что сердце мальчика не сжималось от близкой разлуки с отцом, при одной мысли, что они, может быть, не увидятся целые полгода, а то и больше, Саньку бросало в жар и в холод. О том, что отца могут убить, он как-то не думал, а если бы и подумал, не поверил бы в это.

Война пока еще многими, в том числе и Санькой, воспринималась как страшная сказка, у которой — все в этом были твердо уверены! — будет хороший конец.

— Пап,— обратился Санька к отцу, когда машина стала заворачивать на территорию аэродрома,— а кабину летчиков ты мне покажешь?

— Как думаешь, Сергей Николаевич, сумеем организовать десятиминутную экскурсию в царство повелителей пятого океана?

— А кто пилот? Опять Алехин?

— Он.

— Тогда организуем! — Бородин легонько хлопнул Саньку по плечу.— А если понравишься Алехину, он и за штурвал подержаться даст.

— Правда?! — Санька даже подскочил на пружинном сиденье так, что стукнулся головой о верхнюю часть кузова.

— Осторожнее, командир,— рассмеялся Сергей Николаевич,— эта деталь тебе в жизни еще ой как нужна будет! — И он дернул несильно Саньку за вихор.

Летчик, чем-то похожий на Кешу Кнопочку, ждал их уже у двукрылого «кукурузника».

— А вот и начальство прибыло! — Алехин протянул руку сначала Саньке, потом всем остальным.— Понимаю. Инспекторская проверка, да? — Он сделал строгое лицо.— Ну что ж, комбриг, пойдемте в кабину, убедитесь сами, что у Ивана Алехина на корабле полный порядок!

Санька вопросительно посмотрел на отца, он не сразу сообразил, что летчик предлагает именно ему, Саньке, заглянуть в рубку, чтобы собственноручно познакомиться со всеми приборами и рычагами управления.

Это был такой подарок, о котором Санька, честно говоря, и мечтать-то не смел…

Через пятнадцать минут Санька и Алехин расстались закадычными друзьями. Меткая Рука по-мужски крепко расцеловался с отцом. Самолет отбежал в сторону. Взял разбег и, будто оттолкнувшись от земли, взлетел над зеленым полем, сделал традиционный круг над аэродромом и лег на заданный курс…