Хардин небрежно взглянул.

— "Группа советников формирует новую политическую партию".

— Вот именно, — Верисоф нервничал. — Я понимаю, что ты лучше меня разбираешься во внутренних делах, но они критикуют тебя как угодно, разве что к рукоприкладству не переходят. Насколько они сильны?

— Чертовски сильны. Вероятно, после следующих выборов они будут контролировать Совет.

— А не раньше? — Верисоф искоса глянул на мэра. — Есть и другие способы захватить контроль, помимо выборов.

— Ты что, принимаешь меня за Виениса?

— Нет. Но ремонт звездолета займет месяцы, а после этого они нападут обязательно. Наши уступки будут восприняты как знак слабости, а имперский крейсер вдвое усилит мощь флота Виениса. Он нападет. Это так же верно, как то, что я — великий жрец. Зачем рисковать? Сделай одно из двух. Либо раскрой план кампании Совету, либо начинай дело с Анакреоном сейчас!

Хардин нахмурился.

— Начинать дело сейчас? До наступления кризиса? Это как раз то, чего я не должен делать. Видишь ли, существует Хари Селдон со своим Планом.

Верисоф недоверчиво произнес:

— Значит, ты абсолютно уверен, что План существует?

— В этом вряд ли можно сомневаться, — последовал жесткий ответ. — Я присутствовал при открытии Свода Времени, и видел Селдона собственными глазами.

— Я имел в виду не это, Хардин. Я просто не представляю, как можно планировать историю на тысячу лет вперед. Может быть, Селдон переоценил себя, — он слегка заерзал, увидев ироническую усмешку Хардина, и добавил, — но впрочем, я не психолог.

— Вот именно. Собственно, как никто из нас. Но в молодости я получил кое-какую элементарную подготовку — достаточную, чтобы понять, на что способна психология, даже если я сам не в состоянии использовать ее возможности. Нет сомнений, что Селдон сделал именно то, о чем говорил. Установление, как он утверждает, было основано как научное убежище — как средство, с помощью которого наука и культура умирающей Империи должны были сохраниться в начинающихся веках варварства, чтобы в итоге расцвести, дав начало Второй Империи.

Верисоф кивнул с несколько сомневающимся видом.

— Все знают, что события, как предполагается, должны идти таким путем. Но можем ли мы позволить себе полагаться на случайности? Можем ли мы рисковать настоящим во имя туманного будущего?

— Мы обязаны — поскольку будущее отнюдь не туманно. Оно вычислено и спланировано Селдоном. Каждый очередной кризис в нашей истории занесен на график и зависит в некоторой степени от успешного завершения предыдущих. Это лишь второй кризис, и лишь Космос знает, какое влияние в итоге может оказать даже крошечное отклонение.

— Это лишь пустые рассуждения.

— Нет! Хари Селдон сказал в Своде Времени, что при каждом кризисе наша свобода действий будет ограничиваться до такой степени, пока не останется лишь один путь.

— Чтобы держать нас в узде?

— Чтобы не давать нам сбиться с пути, вот именно. Следовательно, до тех пор, пока возможен более чем один вариант действий, кризис еще не достигнут. Мы должны позволить событиям развиваться так долго, как только сможем, и, клянусь Космосом, именно это я и собираюсь сделать.

Верисоф не ответил. Он с недовольным видом покусывал губу. Всего год назад Хардин впервые обсуждал с ним весьма серьезный вопрос: как противостоять враждебным приготовлениям Анакреона? И то потому лишь, что его, Верисофа, смущала политика дальнейшего умиротворения.

Хардин, видимо, угадал мысли своего посла.

— Было бы правильнее никогда ничего не рассказывать тебе об этом.

— Почему ты так говоришь? — воскликнул Верисоф в изумлении.

— Потому что сейчас шесть человек — ты, я, остальные трое послов и Йохан Ли — отлично представляют, что нас ждет впереди; а я чертовски боюсь, что идея Селдона заключалась как раз в том, чтобы никто ничего не знал.

— Почему?

— Потому что даже изощренная психоистория Селдона имеет пределы. Она не может справиться со слишком большим числом независимых переменных. Селдон не мог принимать во внимание личности отдельных людей, так же как нельзя приложить кинетическую теорию газов к отдельным молекулам. Он работал с населением целых планет, с толпами, и только слепыми толпами, которые не знают заранее о результатах своих действий.

— Это не очевидно.

— Ничего не могу поделать. Я не такой уж психолог, чтобы объяснить это с научной точки зрения. Но вот что тебе, должно быть, известно. На Терминусе нет подготовленных психологов и математических трудов по этой науке. Очевидно, Селдон хотел, чтобы мы двигались вслепую — и, вследствие этого, в нужную сторону, — в соответствии с законами психоистории для толпы. Я уже говорил тебе как-то, что, изгнав в первый раз анакреонцев, никогда не представлял, к чему мы пойдем. Я думал поддержать баланс сил, не более. Лишь впоследствии мне показалось, что я вижу систему в ходе событий; но я делал все от меня зависящее, чтобы не поступать в согласии с этим знанием. Помехи, связанные с наперед известными вещами, выбили бы План из колеи.

Верисоф задумчиво кивнул.

— Почти столь же запутанные рассуждения мне приходилось слышать в храмах Анакреона. И как же ты надеешься уловить момент для действий?

— Уже уловил. Согласись, что как только мы отремонтируем крейсер, ничто не удержит Виениса от нападения на нас. В этом смысле альтернативы не останется.

— Да.

— Прекрасно. Это насчет внешнего аспекта. С другой стороны, ты согласен также и с тем, что после следующих выборов появится новый, враждебный Совет, который вынудит предпринять действия против Анакреона. И здесь нет альтернативы.

— Да.

— А как только альтернативы исчезают, приходит кризис. Или, что то же самое, — я начинаю беспокоиться.

Он сделал паузу. Верисоф ждал продолжения. Медленно, почти неохотно Хардин произнес:

— У меня возникла мысль — скорее, представление, — что внешнее и внутреннее воздействия спланированы так, чтобы достигнуть пика одновременно. Но сейчас есть разница в несколько месяцев. Виенис, вероятно, нападет до весны, а выборы еще через год.

— Это кажется не столь уж существенным.

— Не знаю. Может быть это следствие неизбежных ошибок в расчетах, а может быть и того обстоятельства, что мне известно слишком многое. Я старался никогда не допускать влияния моих предвидений на мои действия, но могу ли я быть в этом уверен? И какое влияние может оказать это расхождение? Во всяком случае, — он поднял голову, — я твердо решил одно.

— Что же?

— Когда кризис разразится, я отправлюсь на Анакреон. Я должен быть на месте… Впрочем, хватит, Верисоф. Уже поздно. Хорошо бы нынче ночью пуститься в загул. Я хочу немного расслабиться.

— Тогда это надо делать здесь, — сказал Верисоф. — Я не хочу быть узнанным, чтобы у новой партии, которую формируют твои драгоценные советники, не было повода для разговоров. Закажи коньяк.

Хардин так и поступил — но коньяка заказал совсем немного.

3.

В давние времена, когда Галактическая Империя охватывала всю Галактику, а Анакреон был богатейшей из префектур Периферии, не одному Императору доводилось с большой помпой посещать вице-королевский дворец. И ни один из них не покидал его, не испытав свое умение владеть глайдером и игольным ружьем на пернатой летающей крепости, именуемой птицей Ньяк.

С наступлением упадка слава Анакреона ушла в небытие. Вице-королевский дворец превратился в продуваемые сквозняками руины, за исключением одного крыла, отремонтированного мастерами Установления. И уже лет двести Императоры на Анакреоне не появлялись.

Но охота на Ньяков по-прежнему оставалась королевским спортом, и верный глаз да владение игольным ружьем все еще были первыми из требований, предъявляемых к королям Анакреона.

Лепольд I, король Анакреона и — как неизменно, но лживо добавлялось, — властитель Внешних Доминионов, хотя и не достиг еще шестнадцати лет, уже много раз успел доказать свое умение. Он подстрелил своего первого Ньяка, едва достигнув тринадцати; десятого — спустя неделю после восшествия на престол; а сейчас возвращался с сорок шестым.

— Пятьдесят — до моего совершеннолетия, — ликовал он. — Кто хочет пари?

Но придворные не заключали пари по поводу способностей короля. Выигрывать такие пари было бы смертельно опасно. Так что никто не отозвался, и король в отличном настроении пошел переодеваться.

— Лепольд!

Король остановился как вкопанный, ибо лишь один голос мог окликнуть его. Он хмуро обернулся.

Виенис стоял на пороге своих покоев и мрачно взирал на юного племянника.

— Отошли их прочь, — нетерпеливо указал он. — Выгони всех.

Король коротко кивнул, и двое камергеров, поклонившись, попятились вниз по лестнице. Лепольд вошел в комнату дяди.

Виенис угрюмо взглянул на охотничий костюм короля.

— Скоро тебе надо будет думать о более важных вещах, чем охота на Ньяков.

Он отвернулся и заковылял к столу. С тех пор, как он стал слишком стар для гонок по воздуху, опасных бросков под крылья Ньяков и рывков глайдера при каждом движении ноги, его стали раздражать все эти занятия в целом.

Лепольд оценил кислое настроение своего дяди и не без желания задеть его заговорил воодушевленным тоном:

— Но тебе стоило быть с нами сегодня, дядя! В пустоши Самии мы вспугнули одного — настоящее чудовище! Вот это была дичь! Мы гонялись за ним больше двух часов на площади в семьдесят квадратных миль. Затем я добрался до Солнечной Стороны, — он наглядно показывал все это, будто снова сидел в своем глайдере, — и пошел вниз с переворотом. Поймал его на взлете и попал как раз в ногу под левое крыло. От этого он озверел и пошел вкось. Я принял его вызов, тоже развернулся влево, выжидая, пока он ухнет вниз. И точно, вот он валится. Он был на расстоянии взмаха крыла, когда я сдвинулся и…

— Лепольд!

— Ну вот! Я подстрелил его.

— Я в этом не сомневался. Теперь будешь ли ты слушать или нет?

Совершенно нецарственно надув губы, король пожал плечами и прошествовал к краю стола, где вгрызся в лерийский орех. Он не рискнул посмотреть в глаза своему дяде.

Виенис заявил в виде вступления:

— Сегодня я был на корабле.

— Каком корабле?

— Есть только один корабль. КОРАБЛЬ. Тот, который Установление ремонтирует для нашего флота. Старый имперский крейсер. Теперь понятно?

— Ах, этот? Вот видишь, я же говорил тебе, что Установление отремонтирует его, если мы их попросим. Все это мура, все эти твои россказни о том, что они хотят на нас напасть. Если б они хотели, с какой стати они бы принялись чинить корабль? В этом не было бы никакого смысла.

— Лепольд, ты дурак!

Король, только что выплюнувший скорлупу лерийского ореха и уже подносивший к губам следующий, вспыхнул:

— Ну ты, поосторожнее на поворотах, — заявил он не столько гневно, сколько сварливо. — По-моему, тебе не стоит меня так называть. Ты забываешься. Имей в виду, через два месяца я буду совершеннолетним.

— Да? И ты полностью готов принять на себя королевские обязанности? Если б ты занимался государственными делами хотя бы половину того времени, что тратишь на охоту за Ньяками, я с чистой совестью сложил бы с себя регентство.

— Это неважно. Это не имеет отношения к делу. Ты же понимаешь, что если даже ты регент и мой дядя, то я все равно король, а ты — мой подданный. Ты не должен называть меня дураком и ты, кстати, не должен сидеть в моем присутствии, не попросив у меня разрешения. Я думаю, что тебе следует быть осторожным, а не то я могу предпринять что-нибудь — и очень скоро.

Взор Виениса был холоден.

— Могу я именовать тебя "ваше величество"?

— Да.

— Отлично! Вы дурак, ваше величество!

Его темные глаза сверкнули из-под седых бровей, и юный король медленно опустился в кресло. На лице регента мелькнуло сардоническое удовлетворение, которое быстро исчезло. Его толстые губы разошлись в улыбке, и одна рука легла на плечо короля.

— Не обижайся, Лепольд. Мне не следовало говорить тебе грубости. Иногда трудно вести себя со всей учтивостью, если события так быстро наваливаются… Ты же понимаешь?

Слова звучали примирительно, но взгляд Виениса почти не смягчился. Лепольд произнес неуверенно:

— Да. Государственные дела чертовски сложны. Конечно.

Он не без опасения подумал о том, что сейчас на него навалятся унылые и бессмысленные подробности годовой торговли со Смирно и длинные пререкания насчет редко заселенных планет в Красном Коридоре.

Виенис заговорил снова:

— Мой мальчик, я намеревался поговорить с тобой об этом раньше и, возможно, так было бы лучше. Но я знаю, что твой юный дух не выносит сухих подробностей государственного ремесла.

Лепольд кивнул:

— Ну да, все это правильно…

Но дядя жестко прервал его и продолжал:

— Тем не менее через два месяца ты станешь совершеннолетним. И более того, в наступающие сложные времена ты должен будешь принимать полное и активное участие во всех делах. Впредь ты будешь королем, Лепольд.

Лепольд опять кивнул, но выражение его лица было совершенно отсутствующим.

— Будет война, Лепольд.

— Война! Но со Смирно заключено перемирие.

— Не со Смирно. С самим Установлением.

— Но, дядя, они же согласились починить корабль. Ты сказал…

Он поперхнулся, увидев, как скривились губы его дядюшки.

— Лепольд, — от дружелюбия не осталось и следа, — поговорим как мужчина с мужчиной. Война с Установлением должна начаться независимо от того, починят они корабль или нет, — и даже, в сущности, быстрее именно потому, что его чинят. Установление — источник силы и мощи. Все величие Анакреона, все его корабли, города, народ, коммерция зависят от капель, от ошметков той силы, которую нам неохотно выделяет Установление. Я помню времена — да, именно я, — когда города Анакреона обогревались углем и нефтью. Но это неважно, ты об этом не будешь иметь и представления.

— Но кажется, — робко предположил король, — что нам следует быть благодарными…