— Да, но вы были вынуждены окружить эти научные дары самым откровенным маскарадом. Вы превратили их наполовину в религию, наполовину в галиматью. Вы соорудили иерархию жрецов и сложный, бессмысленный ритуал.

Хардин нахмурился.

— Ну и что из того? На мой взгляд, это вообще не имеет отношения к делу. Сперва я начал в таком духе, поскольку варвары глядели на нашу науку как на разновидность волшебной магии, и проще всего оказалось заставить их принять ее именно на этой основе. Жречество образовалось само собой, а если мы и помогали этому, то лишь шли по пути наименьшего сопротивления. Это несерьезно.

— Но эти жрецы состоят при энергостанциях. А это серьезно.

— Это так, но обучали их мы. Их познания являются чисто эмпирическими, и они твердо верят в окружающий их маскарад.

— А если один из них пробьется через ритуалы и будет обладать дарованием, достаточным, чтобы отринуть эмпирику? Что тогда помешает ему изучить подлинные методы и продать их наиболее подходящему покупателю? Какую цену тогда мы будем иметь для Королевств?

— Шансов на это мало, Сермак. Вы судите поверхностно. Лучшие люди со всех планет Королевств каждый год посылаются сюда, на Установление, и обучаются жречеству. А лучшие из них остаются здесь, как исследователи. Если вы думаете, что отбывающие, не имея практически никаких знаний об основах науки или, что еще хуже, обладая искаженными знаниями, преподаваемыми жрецам, смогут пробить преграды к атомной энергии, к электронике, к теории гипердвигателей — то вы судите о науке очень романтично и очень глупо. Чтобы зайти так далеко, нужно иметь настоящие мозги и готовиться всю жизнь.

Во время этой речи Йохан Ли резко поднялся и покинул помещение. Теперь он вернулся, и, когда Хардин кончил говорить, наклонился к уху своего начальника. Они шепотом обменялись парой слов, затем Ли вручил Хардину свинцовый цилиндр и, бросив враждебный взгляд на депутацию, занял свое кресло.

Хардин вертел цилиндр в руках, наблюдая за депутацией сквозь опущенные ресницы. Затем он резким, внезапным поворотом открыл крышку, и только Сермак удержался, чтобы не скосить глаза в сторону выпавшего свертка бумаги.

— Короче, господа, — сказал Хардин, одновременно просматривая письмо, — правительство полагает, что знает, как ему поступать.

Страницу покрывали строки запутанного и бессмысленного шифра, а в углу были нацарапаны карандашом два слова, в которых и заключалось сообщение. Он уловил это сразу же и небрежно бросил листок в люк сжигателя.

— На этом, — продолжал Хардин, — разговор наш, боюсь, закончен. Был рад встретиться с вами. Спасибо, что зашли.

Он машинально пожал всем руки, и депутация удалилась. Хардин почти позабыл, как смеются, но после того, как Сермак и его трое молчаливых коллег удалились на достаточное расстояние, он, метнув веселый взгляд на Ли, затрясся в сухом хихиканьи.

— Как тебе понравилось это соревнование в блефе, Ли?

Ли брюзгливо фыркнул.

— Я не уверен, что он блефовал. Если ты будешь продолжать деликатничать с ним, он окажется вполне в состоянии выиграть следующие выборы, как он и заявляет.

— О, вполне может быть, вполне. Если до этого ничего не случится.

— Ты лучше убедись, что ничего не случится в обратном смысле, Хардин. Я говорю тебе, что у Сермака есть последователи. А если он не будет ждать следующих выборов? Были времена, когда и мы с тобой устраивали дела силой, невзирая на твой лозунг насчет того, что представляет собой насилие.

Хардин приподнял бровь.

— Ты сегодня пессимистичен, Ли. Но в твоих словах странным образом слышны и противоположные нотки — иначе ты не говорил бы о насилии. Наш собственный маленький путч прошел, как ты помнишь, бескровно. Он явился необходимой мерой, начатой в должное время, и проходил гладко, безболезненно, почти без усилий. Что до Сермака, то он окажется на других позициях. Мы с тобой, Ли, не Энциклопедисты. Мы подготовлены. Прикажи своим людям заняться понемногу этими мальчишками, старина. Не стоит позволять им обнаружить, что за ними следят — но глаза надо держать открытыми, ты же понимаешь.

Ли иронически и удовлетворенно рассмеялся.

— Хорош бы я был, если б дожидался твоих приказов, не так ли, Хардин? Уже месяц Сермак и его люди находятся под наблюдением.

Мэр хмыкнул.

— Первым сообразил, да? Ладно. Кстати, — заметил он тихо, — посол Верисоф возвращается на Терминус. Временно, надеюсь.

Последовало короткое, слегка пугающее молчание. Наконец Ли произнес:

— Так вот о чем шла речь в сообщении? Уже начинается?

— Не знаю. Не могу сказать ничего, пока не услышу, что сообщит Верисоф. Но, может быть, действительно начинается. В конце концов, дела просто обязаны начаться до выборов. А почему это ты так побледнел?

— Потому что не знаю, как все обернется. Ты глубоко увяз, Хардин, и играешь слишком опасно.

— И ты? — пробормотал Хардин, добавив вслух: — Ты хочешь сказать, что собираешься вступить в новую партию Сермака?

Ли против воли улыбнулся.

— Ладно. Ты выиграл. Как насчет обеда?

2.

Хардину — известному острослову — приписывалось много эпиграмм, но немалое число их, вероятно, представляло собой апокрифы. Тем не менее сообщают, что он как-то сказал:

— Стоит бывать прямолинейным, особенно если ты имеешь репутацию хитреца.

Поли Верисоф не раз имел возможность поступать согласно этому совету в течение четырнадцати лет своего двойственного положения на Анакреоне. Смысл, крывшийся в этой двойственности, часто и неприятно напоминал ему танцы босиком на раскаленном металле.

Для народа Анакреона он был верховным жрецом, представителем того самого Установления, которое для этих "варваров" являлось вершиной тайны и средоточием религии, развитой ими (при помощи Хардина) за последние три десятилетия. В этом качестве он принимал почести, сделавшиеся ужасно утомительными, ибо в душе он презирал ритуал, центром которого являлся.

Но для королей Анакреона — как для старого, так и для его молодого внука, ныне занимавшего трон, — он был просто послом силы, одновременно пугающей и желанной.

В целом это была нелегкая работа, и единственный визит на Установление за последние три года, несмотря на спровоцировавший его серьезный инцидент, все же чем-то походил на праздник. А так как далеко не в первый раз Верисоф должен был путешествовать в обстановке абсолютной секретности, он снова последовал изречению Хардина о пользе прямолинейности.

Он переоделся в обычный костюм — само по себе праздничное событие — и занял место на пассажирском лайнере до Установления, во втором классе. Прибыв в Терминус, он протиснулся через толпу в космопорте и позвонил в мэрию с общественного визифона.

— Меня зовут Джан Смайт. Сегодня мне назначена встреча с мэром, — сказал он.

Обладавшая замогильным голосом, но расторопная девица на противоположном конце, связавшись еще с кем-то и обменявшись несколькими словами, сообщила Верисофу сухим, механическим тоном:

— Мэр примет вас через полчаса, сударь, — и экран погас.

Вслед за этим посол купил последний выпуск "Городских ведомостей" Терминуса, забрел в парк при мэрии и, присев на первую же свободную скамейку, прочел передовицу, спортивный раздел и страничку юмора. По истечении получаса он сунул газету подмышку, вошел в мэрию и представился в приемной.

Проделав все это, он, в силу абсолютно откровенного характера своих действий, оставался совершенно неузнаваем и неуязвим: никто и не подумал удостоить его повторного взгляда.

Хардин поднял голову и ухмыльнулся.

— Бери сигару! Как прошло путешествие?

Верисоф сказал, угощаясь сигарой:

— Любопытно. В соседней каюте помещался жрец, направлявшийся сюда, чтобы прослушать специальный курс о приготовлении радиоактивной синтетики — для борьбы с раком.

— Уж конечно, он не называл ее радиоактивной синтетикой?

— Наверное, нет! Для него это была Священная Пища.

— Продолжай, — улыбнулся мэр.

— Он завлек меня в теологическую дискуссию и сделал все, что мог, дабы отвлечь меня от мерзкого материализма.

— И так и не признал своего верховного жреца?

— Без моего малинового одеяния? К тому же он был со Смирно. Однако то был поучительный пример. Сказать по правде, Хардин, религия науки обрела изрядную силу. Я написал эссе на эту тему — только для собственного развлечения; печатать его не стоит. Если рассматривать проблему социологически, то, кажется, следует признать, что когда старая Империя начала подгнивать с краев, наука не смогла этого предотвратить. Чтобы реабилитировать себя перед внешними мирами, ей необходимо было предстать в ином обличьи — и именно это она и сделала. Это сработало превосходно.

— Любопытно! — мэр закинул руки за шею. — Давай рассказывай о положении на Анакреоне!

Посол нахмурился и вытащил сигару изо рта. Он с отвращением взглянул на нее и отложил в сторону.

— Положение, можно сказать, весьма скверное.

— Иначе ты не был бы здесь.

— Да уж конечно. Ситуация такова. Ключевую роль на Анакреоне играет принц-регент Виенис. Он дядя короля Лепольда.

— Я знаю. Но в будущем году Лепольд достигнет совершеннолетия, разве не так? Кажется, в феврале ему будет шестнадцать.

— Да, — посол сделал паузу, а затем, скривившись, добавил: — Если он доживет. Отец короля умер при подозрительных обстоятельствах. Игольная пуля в грудь во время охоты. Объявили несчастным случаем.

— Н-да. Знаешь, я помню Виениса — со времени последнего посещения Анакреона, после того, как мы вышвырнули их с Терминуса. Это было еще до тебя. Погоди… Если я правильно припоминаю, это был смуглый парень с черными волосами и косящим левым глазом. У него еще был смешной крючковатый нос.

— Именно этот тип. Крючковатый нос и косящий глаз по-прежнему при нем, лишь волосы поседели. Он ведет грязную игру. К счастью, это самый отъявленный дурак на планете. Он, однако, воображает себя дьявольски проницательным, и это делает его глупость еще более явной.

— Так обычно и бывает.

— Для разбивания яйца он предпочел бы атомный бластер. Примером тому может служить хотя бы налог на храмовую собственность, который он попытался ввести сразу после смерти старого короля, два года назад. Помнишь?

Призадумавшийся Хардин кивнул и улыбнулся:

— Жрецы подняли вой?

— Такой, что слышно было до Лукрезы. С тех пор он проявляет больше осторожности в обращении со жречеством, но по-прежнему очень груб. Для Установления это не очень-то хорошо: его самоуверенность беспредельна.

— Этим он компенсирует, вероятно, комплекс неполноценности. Так часто бывает с младшими отпрысками королевских семей.

— Но итог один. Он с пеной у рта жаждет напасть на Установление. Он даже не дает себе труда скрывать это. И положение его позволяет ему это сделать, если иметь в виду уровень вооружений. Старый король построил великолепный флот, да и Виенис не дремал эти два года. Налог на храмовую собственность как раз должен был пойти на дальнейшие вооружения, а когда эта затея провалилась, он вдвое увеличил подоходный налог.

— По этому поводу было недовольство?

— Да не особенно. Каждая проповедь в королевстве неделями призывала к послушанию властям предержащим. Правда, Виенис не выразил нам какой-либо благодарности.

— Все ясно. Обстановку я представил. Что же произошло?

— Две недели назад анакреонский торговый корабль наткнулся на заброшенный военный крейсер старого Имперского Флота. Он дрейфовал в космосе по меньшей мере лет триста.

В глазах Хардина мелькнул интерес. Он подался вперед.

— Да, я слышал об этом. Навигационная Коллегия прислала мне прошение: они хотели получить корабль для изучения. Как я понимаю, он в хорошем состоянии.

— В слишком хорошем состоянии, — сухо ответил Верисоф. — Когда Виенис получил на той неделе твое предложение передать корабль Установлению, с ним чуть не сделался припадок.

— Но он еще не ответил.

— Он и не ответит — разве что пушками; так, по крайней мере, он считает. Видишь ли, за день до моего отлета с Анакреона он заявился ко мне и потребовал, чтобы Установление привело этот крейсер в боевое состояние и передало его анакреонскому флоту. Невероятно желчным тоном он заявил, что твое обращение на той неделе указывает на планы Установления напасть на Анакреон. Он заявил, что отказ отремонтировать крейсер подтвердит его подозрения; и намекнул, что будет вынужден принять меры по самозащите Анакреона. Вот его слова. Вынужден будет! И вот почему я здесь.

Хардин приглушенно рассмеялся. Верисоф тоже улыбнулся и продолжал:

— Конечно, он ждет отказа, что и явится в его глазах превосходным оправданием для немедленного нападения.

— Я это понимаю, Верисоф. Что ж, у нас есть еще по крайней мере шесть месяцев в запасе, так что пусть корабль починят и подарят с моими наилучшими пожеланиями. И пусть его назовут "Виенис" в знак нашего уважения и почтения.

Он вновь рассмеялся. И опять Верисоф ответил слабым намеком на улыбку.

— Полагаю, что этот шаг логичен, Хардин, — но я обеспокоен.

— Чем же?

— Это поистине Корабль! В те дни умели строить. Его кубатура составляет более половины всего анакреонского флота. Его атомные бластеры могут разнести планету, а защитное поле выдержит удар Q-луча, даже не начав светиться. Это слишком хорошая вещь, Хардин…

— Поверхностно судишь, Верисоф, поверхностно. Мы оба с тобой знаем, что и сейчас имеющихся у него вооружений вполне достаточно, чтобы легко разгромить Терминус задолго до того, как мы сумеем отремонтировать крейсер для собственных нужд. Тогда какая разница, дадим ли мы ему еще и крейсер или нет? Ты ведь знаешь, что до всамделишной войны дело не дойдет никогда.

— Надеюсь, что так. Да, — посол поднял глаза. — Но, Хардин…

— Ну? Что же ты замолчал? Продолжай.

— Видишь ли, это не моя область… Но я прочел газету, — он положил на стол "Ведомости" и указал на первую страницу. — Что все это означает?