– Такая холодина! – сказал папа на следующей неделе. – Ты уверена, что тебе стоит тащиться на кладбище в такую погоду?

– Надо пойти, я думаю, – ответила Анна.

За два дня до этого позвонила тетя Дейнти и сказала, что Виктор, которому в последнее время становилось все хуже, умер. Так как мамы не было, Анна обещала прийти на похороны.

– Ты толком не знала своего двоюродного дедушку, – говорил папа. – Я уверен: тетя Дейнти поймет.

– Нет, лучше сходить, – возразила Анна.

Она решила пойти не только из сочувствия к тете Дейнти, но и в надежде… на что? Ей нужно понять, как бороться с чувством ужасающей пустоты, возникавшим из-за мыслей о жизни без папы.

Перед уходом Анна помедлила, наблюдая, как папа зажигает газовую горелку.

– Я постараюсь вернуться как можно быстрее, – пообещала она.

Анна надела самую теплую одежду. Но как только она вышла из метро на «Голдерс-Грин», ветер стал продувать ее насквозь – как будто природа знала, что война близится к концу, и хотела назло осложнить людям жизнь.

Анна неверно рассчитала время, и, когда добралась до кладбища, все уже началось. От кладбищенских ворот можно было увидеть нескольких людей в поношенной одежде, сиротливо стоявших на холоде. Тетя Дейнти в длинной вязаной черной шали выглядела бледной, но держала себя в руках. Увидев Анну, тетя кивнула. Анна встала рядом с женщиной в шляпе с пером; что делать дальше, она не знала.

Гроб уже опустили в открытую могилу. «Неужели Виктор действительно там?» – подумала Анна с некоторым ужасом. Человек с книгой в руках что-то говорил над гробом, но ветер уносил слова прочь, и Анна ничего не могла разобрать. Никаких мыслей у нее в голове не было. До ее ушей доносилось какое-то жужжание. Она смотрела на скорбные замерзшие лица, старалась не притоптывать окоченевшими ногами и пыталась понять, можно ли спрятать заледеневшие руки в карман – будет ли это неуважительным отношением к происходящему? А потом вдруг заметила, что жужжание нарастает и его слышат не только ее собственные уши. Женщина в шляпе тоже его услышала. Глаза женщины, растерянные и тревожные, встретились с глазами Анны.

Звук становился все громче, и не смотреть вверх теперь было уже невозможно. Даже человек, произносивший речь, оторвался от своей книги и взглянул на небо: по нему медленно двигалась бомба-жужжалка – казалось, прямо на них. Анна, понимая, что укрыться на кладбище в считанное время негде, решила остаться там, где стояла. И другие скорбящие, видимо, сделали такой же вывод: никто не двигался с места. Только поток невнятной речи читающего ускорился: рот открывался чаще, руки энергичнее жестикулировали над могилой. Он будто торопился прочитать благословение – и наконец закончил.

Как только это произошло, жужжание прекратилось и бомба устремилась вниз. У Анны промелькнула мысль укрыться в могиле, рядом с гробом, но что-то в ней воспротивилось такому решению. Остальные или пригнулись, или попадали на землю – и бомба взорвалась неподалеку.

Скорбящие молча поднимались, глядя друг на друга. И тут тетя Дейнти вскинула кулак к небу.

– Даже на похоронах! – кричала она. – Даже на похоронах они не оставят его в покое!

Но потом на поминках в подвале у тети Дейнти царил чуть ли не дух празднества. От парафиновых печей в помещении было тепло. Тетя Дейнти приготовила сладкий горячий шоколад: Отто прислал из Америки настоящий сахар.

– Сейчас он в Штатах, – гордо сообщила тетя Дейнти. – Его работа настолько важна, что о ней знает даже президент Рузвельт.

На полу лежало три самодельных коврика (плетение ковриков было последним увлечением тети Дейнти), и две женщины, как и тетя посещавшие вечерние курсы, с интересом их рассматривали. Другие скорбящие жили либо в этом же доме, либо неподалеку. Сидя на покрывалах, сделанных руками тети Дейнти, они потягивали шоколад и восхищались обстановкой комнаты. Возбужденная присутствием стольких людей, тетя Дейнти суетилась, разнося чашки. Все говорили одновременно. Тетя Дейнти представила Анну одному из соседей – невысокому пожилому человеку с сияющими глазами. Услышав фамилию Анны, тот всплеснул руками:

– Я ведь знаю вашего отца! По Берлину. Однажды мы с ним провели чудный вечер!

– Правда? – обрадовалась Анна.

А рядом тетя Дейнти рассказывала кому-то об Отто.

– Даже Эйнштейн! – говорила она. – Отто все время с ним что-то обсуждает.

– Незабываемый вечер, – продолжал собеседник Анны. – Мы встречались у моего друга – поэта Мейера, вы не помните?

Анна покачала головой:

– Я тогда была слишком маленькой.

Пожилой мужчина кивнул с сожалением.

– Ваш отец прочитал мою книгу и хорошо о ней отозвался. Я помню: был чудесный летний вечер, и ваш отец – он собирался идти на спектакль в театр, а оттуда на какой-то вечер, очень важный… И вдруг… Вы знаете, что он предложил?

– Что? – спросила Анна.

– Он сказал: «Давайте сядем на пароход до Пфаунинзеля». Вы должны знать, что такое Пфаунинзель, – забеспокоился новый знакомый. – Остров на озере, недалеко от Берлина, с павлинами, помните?

Анна смутно вспомнила один школьный пикник. Может, это и было на острове Пфаунинзель?

– И ему предоставили дом, и машину… – рассказывала тетя Дейнти.

Мужчина ждал от Анны ответа, поэтому она кивнула. Тот облегченно вздохнул.

– Там еще был замечательный ресторан, – рассказывал он с удовольствием. – И вот мы туда отправились – я, ваш отец и еще двое наших знакомых. Мы ели, мы пили отличное вино. И разговаривали, разговаривали. Ваш отец искрился остроумием. А потом мы вышли из ресторана и увидели павлинов. Они спали, все вместе, усевшись на ветке высокого дерева. Ваш отец очень удивился: он и не подозревал, что павлины могут взлетать. А потом мы поплыли назад, в Берлин. При лунном свете. Замечательно! Замечательно!

Анна улыбнулась. Кроме их дома в Берлине, сада и школы она ничего не помнила.

– Наверное, было чудесно, – сказала она.

Энтузиастки плетения насытили свое любопытство и теперь с неохотой собирались уходить.

– Такой приятный вечер! – сказала одна, забыв, по какому случаю устраивался вечер.

Другая ее поправила:

– Приятный, несмотря ни на что.

Соседка тети Дейнти заторопилась к своему малышу. Анна тоже извинилась: пора идти домой. Надевая пальто, она подумала, что можно было бы и не приходить: она не испытала никаких чувств, не узнала ничего нового, не принесла никому облегчения своим присутствием.

Тетя Дейнти увидела, что Анна стоит у двери.

– Передавай привет родителям, – сказала она.

Впервые за все это время Анна оказалась один на один с тетей Дейнти и вдруг поняла, что не выразила ей свои соболезнования.

– Мне так жаль… – неловко выдавила она. – Из-за дяди Виктора…

Тетя Дейнти взяла Анну за руку.

– Не надо расстраиваться, – сказала она своим теплым глубоким голосом. – Ты можешь сочувствовать мне, потому что я любила Виктора. Что касается его самого… – тетя Дейнти тряхнула головой и пожала своими большими плечами, словно отгоняя от себя что-то. – Случись это несколько лет назад, для Виктора было бы лучше.

Тетя Дейнти поцеловала Анну, и та вышла из дома на ледяную улицу.

Она устало тащилась по замерзшему тротуару. «Тетя Дейнти права, – думала Анна, горбясь от ветра. – Для дяди Виктора было бы лучше умереть раньше. Последние годы его жизни в Англии не имели никакого смысла». Эта мысль потрясла Анну даже больше, чем сама смерть дяди Виктора: ты продолжаешь жить, хотя больше не хочешь этого, когда это уже бессмысленно…

«Как я, – подумала она, моментально переполняясь жалостью к себе, и поразилась собственному малодушию. – Чушь! Это совсем не про меня… Про папу?» У нее перед глазами тут же возник папа – в убогой комнатушке, с постоянно ломающейся печатной машинкой, с рукописями, которые никто не хочет публиковать, в стране, языком которой он так и не овладел. Что он чувствует?

Пошел снег. Снежинки оседали белыми пятнышками на стенах, кустах, тротуаре.

Имеет ли папина жизнь какой-то смысл для него? Такая убогая в сравнении с берлинской, полунищая жизнь среди чужих людей? Имеет она для него какую-нибудь ценность? Или он предпочел бы ничего этого не испытывать? И смерть была бы для него облегчением? Анна пыталась придумать какое-то утешение, но ей становилось лишь хуже. Нет утешения, думала она, нет. Вокруг вихрился снег.

Нет утешения…

* * *

Ждать поезда пришлось целую вечность, и Анна вернулась домой промерзшая до костей. Она сразу пошла наверх к папе. Но на ее стук в дверь никто не отозвался: папа дремал, сидя на стуле. Газовая горелка шипела – требовала новый шиллинг за работу. Несколько газет свалилось со стола. В комнате было холодно и неуютно.

Анна отстраненно смотрела на комнату, погружавшуюся в сумерки: как можно тут жить? Особенно если речь идет о таком человеке, как папа? Он путешествовал, он был известным писателем. Жизнь предлагала ему на выбор самые разнообразные возможности полноценного существования – до тех пор, пока все это не сломал Гитлер…

Анна нечаянно сделала какое-то движение – и папа проснулся.

– Анна! – воскликнул он. – Как все прошло?

– Ужасно. На нас чуть не упала бомба-жужжалка, и тетя Дейнти ругалась на нее.

– Ты, кажется, озябла, – заметил папа.

Он достал шиллинг из металлической коробочки с наклейкой «шиллинги», и газ вспыхнул желтым пламенем. В комнате рядом с горелкой стало чуточку теплее.

– Хочешь что-нибудь съесть?

Она покачала головой.

– Тогда давай отогреваться.

Папа дал Анне сложенный в несколько раз коврик, чтобы она могла сесть: в комнате был только один стул. И Анна устроилась у огня возле папиных ног. Несмотря на шиллинг, газ давал не очень много тепла.

– Я получил письмо от мамы, – сообщил папа. – Она уже поправляется после гриппа. Обещает вернуться домой к выходным. – Папа с тревогой взглянул на Анну: – Надеюсь, ты не заболеешь?

– Нет, – пообещала Анна, хотя холод никак не хотел ее отпускать.

Она посмотрела на папу, на его лицо: о чем он думает? Как понять, что люди действительно чувствуют?

– Папа, – сказала Анна, – ты когда-нибудь жалел?..

– О чем?

Она неопределенным жестом показала на комнату:

– Эти последние годы… Здесь и в гостинице «Континенталь». Я имею в виду… После жизни в Берлине?..

Папа внимательно посмотрел на Анну.

– Ты имеешь в виду, предпочел бы я жить как раньше? Ну конечно! У меня было много возможностей. Можно было выбирать. Хотя, – добавил он просто, – наверное, надо было больше помогать маме, тебе и Максу.

Но Анна хотела узнать совсем не это.

– Я имею в виду… Ты когда-нибудь чувствовал… Я хочу сказать, ты иногда задумывался… есть ли в этом какой-нибудь смысл?..

– Ты имеешь в виду последние годы?

Анна кивнула. В голове у нее стучало. И в ней жило странное ощущение, что, если папа ее переубедит, она согреется.

– Конечно, смысл был, – папа поднялся со стула и смотрел на Анну с удивлением.

– Но ведь это ужасно, – воскликнула она. – Потерять язык, нуждаться в деньгах. И мама всегда такая несчастная. И твои рукописи… все, что ты написал!..

Анна с ужасом поняла, что плачет. «Взяла и вывалила все на него!» – думала она. Папа наклонился и коснулся ее лица.

– У тебя горячий лоб, – сказал он. – Мне кажется, ты нездорова.

– Но мне нужно знать! – вскричала Анна.

Папа отыскал среди своих вещей коробку с нужной наклейкой и вытащил оттуда термометр.

– Подожди минутку.

Анна засунула термометр под мышку. Папа снова сел на стул.

– Видишь ли, по общему признанию, даже по отношению к последним несчастливым годам, быть живым лучше, чем мертвым. Кроме того, если бы я через это не прошел, я бы никогда не узнал, каково это.

– Не узнал, что при этом чувствуешь?

Папа кивнул:

– Каково это – быть безнадежно бедным в холодной, туманной стране, коренные жители которой, даже если они настроены дружелюбно, бурчат на англосаксонском диалекте…

Анна невольно улыбнулась.

– Я писатель, – сказал папа. – А писатель должен многое знать. Не находишь?

– Я же не писатель, – ответила Анна.

– Может, и станешь писателем – в один прекрасный день. Но даже и начинающий художник… – он заколебался, но не надолго. – Эта часть меня существует отдельно от всего остального. Будто бы у меня в голове сидит маленький человечек. И наблюдает за всем, что происходит. Даже если происходит что-нибудь страшное. Он замечает, что я при этом чувствую, что говорю, хочу ли я закричать, дрожат ли у меня руки, – и говорит: ну надо же! Как интересно! Как интересно знать, что это переживается так.

– Да, – согласилась Анна.

В ней, как и в папе, тоже жил такой человечек. Но сейчас голова у Анны кружилась, и человечек дергался и качался туда-сюда.

– Это могучая защита от отчаяния, – сказал папа. – У тебя грипп. Иди-ка в кровать.

Анна прошла через промерзший коридор в свою комнату и забралась в холоднющую постель. Вошел папа, неловко держа керамическую грелку с горячей водой.

– Пригодится? – спросил он.

Анна благодарно обхватила грелку. Папа зажег газ, опустил шторы затемнения и теперь нерешительно стоял у изножья кровати.

– Ты уверена, что не хочешь чего-нибудь съесть? – спросил он. – У меня есть хлеб и рыбная паста.

– Нет, – ответила Анна.

Папа настаивал, чуть ли не с некоторой обидой:

– Тебе нужно сохранить силы!

Мысль о том, что у нее прибавится сил от рыбной пасты, когда и голова кружится, и комната вращается, показалась Анна настолько забавной, что она рассмеялась:

– Ох, папа!

– Что? – он присел на краешек кровати.

– Как я тебя люблю!

– И я тебя, – папа взял Анну за руку. – Знаешь, последние годы нашей жизни не были такими уж несчастливыми. Вы с Максом принесли нам много радости. И у меня есть мама. – Он немного помолчал. – Я писал все эти годы. Что-то вроде дневника. Когда ты прочтешь, то поймешь: это лучшее из того, что я создал. Возможно, когда-нибудь написанное мной переиздадут, и эту вещь тоже.

– В Германии?

Папа кивнул.

– Мама об этом позаботится.

Он потрогал горячий лоб Анны.

– И видишь ли, пока я могу думать и писать, я благодарен старому рабби, что сидит наверху, за каждый день, подаренный мне на этой удивительной планете.

Анне стало полегче, но что-то продолжало ее беспокоить. Это ощущение пряталось, но было здесь, словно ужасный призрак нависал над изножьем кровати. Что-то очень важное, связанное с дядей Виктором.

– Папа?..

– Что?

Анна не могла сообразить… Думать и писать… Он сказал: «думать и писать». Но дядя Виктор не мог ни писать, ни думать. Он просто существовал. Его поврежденный мозг, сказала тетя Дейнти, ничего не помнил. И для дяди Виктора было бы лучше умереть много лет назад. А если инсульт приведет к таким же последствиям, если папа уже не сможет…

– Папа, – закричала Анна, сжимая его руку, – а если ты больше не сможешь думать?..

Папино лицо расплывалось, как ни пыталась Анна сосредоточиться на нем. Но голос папы был ясным и спокойным.

– Тогда, конечно, мне не хотелось бы дальше жить. Мы с мамой обсуждали это.

– Но как? Как ты сможешь?..

Анна совершила над собой невероятное усилие – и папино лицо внезапно сделалось четким. Она увидела папины глаза и улыбку – удивительную, успокаивающую.

И папа сказал:

– Мама непременно что-нибудь придумает.