Анна толком не помнила, как ехала домой: она прошла мимо двух людей, стоявших в дверном проеме… отыскала папину шляпу… они сели в вагон метро… По папиному лицу Анна поняла, что он еще не совсем вернулся к своему обычному ироническому отношению к жизни и нуждается в ее помощи. Только это и помогало ей не отдаться смятению полностью.

Но Барбара!.. Если бы это была жена Джона, Анна еще могла бы понять… И давно это все началось? В каникулы? Или еще раньше, во время семестра? И знала ли Барбара про Анну? Возможно, они с Джоном обсуждают ее, смеются над ней, над ее идиотской привязанностью. А она показывала ему все свои рисунки, покупала для него сахарин в обеденный перерыв… Каждая новая мысль была болезненней предыдущей. И ей (какой-то части ее существа) хотелось разрыдаться и выплеснуть все папе. Но с другой стороны, она понимала, что не решится заговорить об этом.

– У тебя все хорошо? Что-то ты бледная, – заметил папа.

Анна кивнула: да.

– А как ты?

Папа сидел в метро рядом с ней и нервно растирал одну руку другой.

– Что-то у меня покалывает пальцы, – сказал он.

И эти слова так разительно контрастировали с ее собственными эмоциями, что Анна рассмеялась:

– Ох, папа! Дорогой!..

– Ну вот! Я не хотел тебя напугать, – сказал папа, обнимая Анну за плечи.

Она покачала головой:

– Нет, я о другом!

На мгновение Анна испугалась, что папа спросит, о чем именно.

Но он только повторял:

– Ну вот! – А потом очень нежно добавил: – Что было, то прошло.

Следующий день был ужасным. Работы в конторе почти не было. Миссис Хеммонд не пришла. И даже мисс Клинтон-Браун и мисс Поттер взяли отпуск. Все утро, делая вид, что заполняет карточки и мотает шерсть, Анна думала о Джоне Котморе. Все кончено. Я ничего не хочу делать; я никого не хочу видеть.

Она пыталась подобрать слова, определявшие ее положение: брошена? покинута? отвергнута? Это звучало банально, но ей было не смешно. И слова не спасали от унизительных воспоминаний: ведь она улыбалась ему… приникала к его губам… а в тот вечер в кафе чуть не взяла его за руку… А все это время он и Барбара…

Он и Барбара…

После обеда пришла миссис Райли с большим альбомом.

– Моя жизнь на подмостках, – сказала она. – Я принесла показать это вам.

Анне ничего не оставалось, как провести вторую половину дня с миссис Райли, в облаке источаемых ею ароматов. Анна смотрела на миссис Райли в блестках в 1891 году, на миссис Райли в ажурных колготках в 1902 году, на миссис Райли с пастушьим посохом и чучелом овцы, на миссис Райли в корыте для купания. И все это время что-то внутри нее взывало к Джону Котмору: пусть бы не было вчерашнего вечера! Пусть бы все оставалось как раньше!

В гостиницу Анна вернулась поздно: ей не хотелось идти домой – и вообще никуда не хотелось идти. И тут ей навстречу бросилась мама, в совершенном отчаянии, вся в слезах и ломая пальцы (к этому Анна совершенно не была готова):

– Анна! Ох, Анна!..

– Боже мой… – Анна сразу приготовилась к худшему. – Макс?!..

Оказалось – не Макс, а папа.

Мама повлекла Анну в дом, но в холле остановилась.

– Я вернулась домой – и нашла его. На полу в его комнате, – сказала она. – Он пролежал так несколько часов. У него изменился голос, и что-то случилось с рукой.

Они во все глаза смотрели друг на друга.

– Сэм придет его осмотреть. Слава богу, он в городе! – Мама отпустила руку Анны. – Сэм скажет, что делать.

– Можно мне подняться к папе?

Они зашли в папину комнату вместе.

Фрау Грубер помогла маме поднять папу, и теперь он лежал в кровати. Его лицо выглядело утомленным и полусонным. Но при виде Анны папины губы зашевелились: он пытался улыбнуться.

– Папа!

Папины губы снова зашевелились:

– М-м-мне н-не-е-е хо-о-отелось… – голос звучал глухо, и папа как будто не мог подобрать нужных слов.

Одна рука папы беспомощно жестикулировала, другая неподвижно лежала на одеяле.

– Папа! – повторила Анна и присела на край кровати.

Она прикрыла своей рукой неподвижную папину руку и улыбнулась. Она ничего больше не сказала – ведь папа не смог бы ответить.

– Скоро придет Сэм, – сказала мама. Она стояла в ногах папиной кровати.

Папа как будто кивнул и закрыл глаза. Через какое-то время мама подала Анне знак и вышла.

А Анна осталась сидеть, где сидела, и смотрела на папу. Он спит? Его глаза оставались закрытыми, а лицо выглядело спокойным. Кудрявые седые волосы на висках разметались по подушке (на макушке у папы волос не было сколько Анна себя помнила). Ей на память пришло, как в детстве, еще в Берлине, они с Максом играли в настольную игру «Счастливая семья» и Анна обычно с готовностью жертвовала всем ради одной-единственной карты: там был нарисован булочник со впалыми щеками и обширной лысиной. «Он такой милый, – объясняла Анна Максу, – прямо как папа!»

А теперь папа лежал с расстегнутым воротником рубашки и тяжело дышал. Стоит ли удивляться? Он ведь уже стар. Семьдесят один? Семьдесят два? И вроде бы Анна всегда это знала, но не придавала этому никакого значения: папа не казался старым. Он отличался от других отцов, и не только возрастом – качеством своей человеческой личности.

Папа неожиданно открыл глаза и посмотрел прямо на Анну.

– Ан-на… – сказал он очень медленно.

Анна сжала его руку в своей и попросила:

– Не надо! Не разговаривай!

Но ему очень хотелось что-то сказать.

– Ан-на… – снова произнес он с огромным трудом, – кон…церт…

Она кивнула и улыбнулась. Несмотря на то что мышцы его лица не желали слушаться, папа заставил себя улыбнуться.

– Это было… – слово ускользало от него. Но он отыскал его и удержал. – Пре…крас-сно! – произнес папа победно.

* * *

Профессор подтвердил то, о чем мама с Анной догадывались: с папой случился инсульт.

– Насколько это серьезно? – спросила мама.

Профессор пожал плечами:

– Узнаем через несколько дней.

Папу нельзя было оставлять одного, и мама теперь все время была рядом – спала на раскладушке в его комнате. Анна отпускала ее на несколько часов передохнуть, когда возвращалась с работы. Папа прекрасно понимал, что с ним случилось, но не казался испуганным. На третий день, когда говорить ему стало чуть легче, он внезапно произнес:

– Странно…

– Что? – спросила Анна.

Папа жестом показал на кровать, на связанный с болезнью беспорядок в комнате:

– Все это. – И добавил чуть ли не с восхищением: – Надо же, какой пора-зи-тельный опыт!

Профессор в следующий свой визит остался доволен прогрессом в течении папиной болезни.

– Кажется, на этот раз нам повезло, – сказал он маме. – Наш больной скоро поправится.

– Полностью? – уточнила мама.

Профессор кивнул.

– Слава богу!

– И что на него нашло? – профессор не скрывал удивления. – В его состоянии подниматься по лестнице на галерею!

Мама с облегчением улыбнулась:

– Ты же его знаешь! К тому же он не мог предположить… – И тут какая-то мысль пронзила маму: – Или мог?

Профессор смотрел на нее печальными черными глазами.

– Три недели назад он ко мне приходил. У него были все классические симптомы предынсультного состояния: головные боли, покалывание в пальцах, высокое кровяное давление. Я предупреждал, что ему нужно быть предельно осторожным. А он что выкинул? Полез куда-то по лестнице в тысячу ступенек, чтобы послушать Бетховена!

Мама во все глаза смотрела на профессора:

– Так он знал!..

Анна вспомнила папу – как он слушает Седьмую симфонию:

– Мне кажется, я понимаю, почему он так сделал.

Был на редкость теплый вечер, и они сидели в саду. Дрозд стриг траву на лужайке, Познаньские что-то обсуждали по-польски, фрау Грубер лущила в миске горох.

– Ты сказал: «повезло на этот раз», – заметила мама. – Что это означает?

– Именно это, – ответил профессор.

– Но я не понимаю… «На этот раз…»?

Профессор стал раздражаться:

– Дорогая моя, с твоим мужем случился удар, который мог иметь фатальные последствия. Вместо этого он поправится. Надо благодарить судьбу!

– Я и благодарю. Но что ты все-таки имел в виду, когда сказал «на этот раз»?

– Ради бога… – профессор бросил тяжелый взгляд в сторону Анны. – Ты должна знать, как это бывает. Если случился один удар, может случиться и другой. Возможно, пройдет довольно много времени… Но твой муж немолод. И в следующий раз, – он развел руками, – нам, возможно, не так повезет.

* * *

Папа поправился довольно быстро. Через неделю он уже мог нормально говорить. Рука все еще его беспокоила. Но когда на побывку приехал Макс, папа уже совершенно пришел в себя, и Макс даже удивился: болезнь не оставила почти никаких следов.

– Папа выглядит немного уставшим, только и всего, – заметил Макс.

Но все они понимали: папе просто отпущено какое-то время…

Анна совершенно не могла справиться с этим знанием.

– Не переживай! Старый рабби, который смотрит оттуда, – папа указал глазами на потолок, – на моей стороне.

Анна взглянула на папу через стол: сейчас его глаза изучали газету, он управлялся с ножом и вилкой – что-то резал на тарелке, пока еще не очень ловко… Невозможно представить, что в какой-то момент его не станет…

Потрясенная случившимся, Анна старалась проводить с папой как можно больше времени. Когда она видела на столе в папиной комнате страницы, исписанные его колючим, таким подростковым почерком, то ловила себя на мысли: а ведь в какой-то момент ничего этого уже не будет! У Анны даже возникла совершенно сумасшедшая идея попросить папу что-нибудь написать, подлиннее. Неважно что. Главное – пусть что-то останется после него.

Анна пробовала нарисовать папин портрет. Папа терпеливо позировал ей в комнате над гаражом, но безрезультатно. Анна пыталась слишком многое вложить в свой рисунок, и когда что-то упускала, то все стирала и начинала сначала.

Между тем с фронтов приходили хорошие новости – как будто на заднем плане, независимо ни от чего, крутился какой-то фильм. Освободили Париж, затем – и большую часть Франции. От французских друзей, чудом переживших немецкую оккупацию, стали приходить письма. Только бы у папы не случилось нового инсульта, только бы Макса не убили, только бы ни на кого не упала бомба-жужжалка!..

Как-то папа спросил Анну:

– Почему ты больше не ходишь в школу искусств?

– Ну… – Анне показалось, что речь идет о чем-то из прошлой жизни. – У нас с учителем рисования разладились отношения.

– И все?

– Нет, – они вдвоем сидели в папиной комнате после ужина. Мама играла в бридж. – Не знаю. Возможно, учитель и был самым главным, что меня интересовало. Мне кажется, я уже ничего не способна нарисовать. И даже не знаю, хочу ли.

– Это всего лишь такой этап, – заметил папа.

Анна покачала головой.

– А семестр уже начался?

Анна улыбнулась папиной деликатности:

– Шесть недель назад.

– Тогда ты должна вернуться. Нельзя опускать руки только из-за того, что с кем-то не сложились отношения.

– У меня даже не было отношений! – вскричала Анна.

Но папа протестующе поднял руку:

– Пожалуйста! Я тебя очень прошу: вернись. Завтра же!

Анна обнаружила, что в школе многое изменилось: стало больше студентов, усатый мужчина, которого она видела на концерте с Джоном Котмором, тоже теперь вел занятия. Джон и Барбара не скрывали своих отношений, и студенты говорили как о само собой разумеющемся, что Барбара переехала жить к Джону и что ей пришлось целых три дня вычищать его кухню.

– Где ты пропадала? – спросил Джон Анну.

И она осторожно ответила:

– Папа болел.

Анна почти не рисовала в последнее время и с напряжением ждала, когда же начнется занятие. Может, при виде натурщицы у нее внутри что-нибудь отзовется? Толстая натурщица сидела, развалившись на стуле, одна рука на колене. Неплохая поза, но Анна, глядя на натурщицу, совершенно не понимала, зачем это рисовать. Внутри у Анны по-прежнему была пустота. «Что я здесь делаю? – думала она. – Как пережить этот вечер?»

К концу занятий, исключительно чтобы не сидеть без дела, Анна сделала несколько непроработанных карандашных набросков, но ничто в них не цепляло глаз, и даже ей самой было скучно на них смотреть. Когда подошел Джон Котмор, Анна перевернула рисунки, чтобы он их не увидел. Но Джон, казалось, этого не заметил.

– Рад, что ты вернулась, – сказал он. – Мне нужно с тобой поговорить.

Внутри у Анны все встрепенулось: он хочет объясниться… Барбара на самом деле его сестра… его кузина… тетка!

– Как ты смотришь на то, чтобы получить стипендию? – спросил Котмор.

– Стипендию? – смутилась Анна.

– Да. На дневное бесплатное обучение в течение трех лет. И грант на проживание.

Анна уставилась на Джона:

– Как это? Когда?

– Нужно будет представить твои работы и рекомендации педагогов на отборочную комиссию. Если повезет, учеба начнется в следующем сентябре.

Анна не знала, что сказать.

– До весны ни о чем подобном не было и речи, – сказал Котмор. – Но война близится к концу. Люди стали думать о мире. Выделяется всего несколько стипендий. И я хотел бы в числе первых рекомендовать тебя.

– Но… – она еще не могла вникнуть в то, что услышала. – Я не могу рисовать…

– Что ты имеешь в виду? – спросил Джон, раздражаясь, что его предложение не вызвало у Анны никакого энтузиазма.

– Вот это и имею в виду. Я уже несколько месяцев не могу нарисовать ничего стоящего.

– А! – он коротко улыбнулся. – Черная полоса. С каждым случается.

– Не уверена.

– Ради всего святого! – воскликнул Джон. – Ты мечтала о стипендии все эти годы! Что происходит?

Анна огляделась в поисках поддержки: натурщица, студенты, склонившиеся над работами, нахмурившаяся Барбара с палочкой угля. Когда Анна взглянула на Барбару, та поймала ее взгляд. Лицо ее разгладилось, и она улыбнулась. Анна неожиданно для себя улыбнулась в ответ. Барбара кивнула, обменялась взглядами с Котмором и показала большой палец. Что это означает? Она знает, о чем беседуют Анна и Джон?

Анну внезапно пронзило: ну конечно! Они ее обсуждали – Барбара и Котмор. Они решили выдать Анне утешительный приз: бедная Анна, она так расстроена! Давайте устроим так, чтобы она получила стипендию.

Анна повернулась к Джону Котмору:

– Я не хочу стипендию.

– Ты не хочешь стипендию?

– Ох, оставьте меня все в покое! Я не знаю, чего я хочу!

* * *

Анна продолжала ходить на занятия – в основном ради того, чтобы порадовать папу. Но ни к каким существенным результатам это не приводило. Какие-то рисунки получались у Анны лучше других, но в целом все было не выше среднего уровня, и это сильно ее расстраивало.

Анну угнетало, что после занятий нужно ехать домой на метро – и думать исключительно о своих вечерних провалах. Поэтому она всюду носила с собой книгу: пока читаешь, больше ни о чем не думаешь. Что читать – Толстого ли, Джека Лондона, Агату Кристи – и когда это было написано, – неважно. А если книги вдруг не оказывалось или книга заканчивалась, она впадала в панику и успокаивалась, только купив газету. Анна носила потрепанную одежду и забывала мыть голову: это теперь не имело никакого значения. И зачем она вообще существует?

А потом, в довершение ко всему, мама заболела гриппом. Однажды, возвратившись домой, Анна обнаружила, что у мамы покраснело лицо и ее лихорадит. Под мышкой мама держала огромный термометр, сохранившийся с парижских времен. Папа сидел у маминой кровати, и они вели нелепый спор о папиных произведениях. Папа утверждал, что проза – лучшее из того, что он написал. А мама настаивала, что лучше – стихи.

– Лирика! – говорил папа. – Это не составляет особого труда!

– Ерунда! – кипятилась мама, так что термометр сотрясался.

Папа качал головой:

– Проза требует больше времени. В конце концов, я все это писал, мне и судить.

– Ты не можешь судить! – возражала мама, приподнимаясь в кровати. – Стихи давались тебе легко, и поэтому ты их недооцениваешь. Никто другой не писал такие стихи, как ты!

Папа рассердился:

– А я предпочитаю прозу. Если бы мне выпала возможность переиздать свои вещи, я бы предпочел, чтобы это была проза, а не поэзия. Меня уже здесь не будет. А вот ты это увидишь.

Возникло ощущение, что кто-то хлопнул дверью.

Мама посмотрела на термометр: 39!

– Ради бога! – воскликнула мама. – Сейчас же уходи от моей кровати. Подхватишь еще что-нибудь!

Она проболела целую неделю.

Стоял ужасный холод, а топливо все еще было в дефиците. Чтобы поддерживать даже слабый огонь в холле по вечерам, фрау Грубер и Дрозд каждый день отправлялись в распределительный центр и привозили оттуда уголь на самодельной тачке. Как-то, когда они возвращались из такого похода, им встретилась тетя Луиза. Она шла увидеться с мамой и выразить ей сочувствие. И ужаснулась тому, как холодно в гостинице.

– Тебе надо отсюда уехать, – заявила тетя Луиза маме, закутанной в халат. – Ты никогда не поправишься в этом леднике.

Мама пробовала возражать, но тетя Луиза была непреклонна. На следующий день она приехала на машине, завернула маму в большой плед и увезла в деревню.

– Анна ведь сможет приглядеть за папой, так ведь? – спросила перед отъездом тетя Луиза.

– Конечно, что мне еще делать, – ответила Анна без церемоний.

И они с папой, сидя в промерзшем холле, помахали вслед отъезжавшему автомобилю.