К маминому возвращению из деревни холода закончились. Анна приходила в себя после гриппа, греясь на слабом солнышке. И будущее внезапно стало казаться более оптимистичным. Профессор заявил, что папино здоровье улучшилось: давление понизилось, последствия инсульта почти исчезли.

– Я же говорил! – сказал папа. – Старый рабби наверху на моей стороне.

И война шла к концу.

Бомбы-жужжалки еще прилетали, люди еще погибали. Но это случалось все реже. По радио передавали хорошие новости, и впервые с 1939 года улицы по ночам уже не были полностью затемнены. В какой-то из дней объявился Макс и сообщил, что их эскадрилья расформирована.

– Вылетов больше не будет, – сказал он с некоторым сожалением, чем вызвал гнев мамы. – Думаю, все это вообще скоро закончится.

По мере продвижения союзников вглубь Германии в газетах и кинохрониках появились изображения разрушенных немецких городов: Гамбурга, Эссена, Кельна. Анна никогда не видела этих мест, ее с ними ничего не связывало. Только однажды, когда она услышала в новостях про охваченный огнем Грюневальд, что-то в ней перевернулось.

Грюневальд – лес недалеко от их бывшего дома! Зимой, когда Анна с Максом были маленькими (это время уже подзабылось), они катались в Грюневальдском лесу на санках. Снег пах холодом и сосновыми иглами. Санки оставляли на нем следы. А летом Анна и Макс играли под деревьями в пятнах солнечного света, их ноги утопали в песке на берегу озера и… кажется, однажды там устроили пикник? Анна не помнила.

Все это происходило в другом мире.

Горевший теперь Грюневальд не был тем Грюневальдом, в котором она играла. Когда нацисты щелкали каблуками и вскидывали в своем приветствии руку, еврейским детям запрещалось сюда приходить. Возможно, нацисты даже прятались за деревьями, подкарауливая людей с дубинками в руках. У носивших свастику было оружие и разъяренные псы. Того, кто вставал у них на пути, они избивали, травили собаками, отправляли в концлагеря и там пытали, мучили голодом, убивали…

Теперь все это не имеет ко мне отношения, думала Анна. Теперь моя страна – Англия.

И когда позже Макс спросил у нее: «Ты слышала о пожаре в Грюневальде?» – она кивнула и ответила совершенно бесстрастно: «Хорошо, что нас там уже нет».

* * *

Весна вступала в свои права – потеплело. И Анна снова начала рисовать. Это пришло к ней в один прекрасный день, во время обеденного перерыва. Она бесцельно бродила по маленьким улочкам в окрестностях Воксхолльского моста и увидела ребенка. Это был уже четвертый ребенок, которого она встретила за сегодня. И Анна подумала: видно, война и правда кончается, раз дети возвращаются в город! Этому мальчику было около десяти лет. Он сидел на груде щебня, с удовольствием разглядывая небо. «Наверное, рад, что вернулся домой», – подумала Анна.

В нем было что-то очень выразительное – и то, как он обхватил свои худые коленки, и как большой, не по размеру свитер обвисал у него на плечах, и как он щурился на яркий свет. И у Анны неожиданно возникло острое желание его нарисовать. У нее с собой не было блокнота для зарисовок, но она нашла в сумочке старое письмо.

Анна лихорадочно стала рисовать на обратной стороне конверта. Она так торопилась запечатлеть мальчика на бумаге, пока он не сдвинулся с места, не встал и не ушел, что совершенно не думала, как сделать это лучше, – просто рисовала: вот так, так и вот так… Здесь падает свет на его лицо и на колени. А под подбородком – темное пятно, тень…

И вдруг у нее вышел рисунок! Такой, как надо!

Анна вернулась на работу совершенно ошеломленная: «У меня получилось!» Вечером на занятиях в школе искусств она сделала два хороших рисунка. А в метро, возвращаясь домой, впервые за долгие месяцы решила не читать, а рисовать – задремавшего пожилого человека, сидевшего в вагоне. И у нее снова получилось.

После этого Анна уже не могла остановиться. Она купила новый блокнот для набросков и заполнила его за несколько дней. По выходным в комнате над гаражом она рисовала маслом обитателей гостиницы. Теперь Анна все тщательно продумывала – и ей более-менее удавалось передать те чувства, которые она хотела. Еще Анна нарисовала мамин портрет. Мама позировала ей, склонившись над парафиновой печкой, и выглядела как обычно – и надломленной, и воодушевленной в одно и то же время. Папа утверждал, что это одна из лучших работ Анны.

В конце концов она собрала все работы в папку и принесла Джону Котмору.

– Ты говорил о стипендии на обучение, – напомнила Анна.

Тот обрадовался:

– Я верил, что ты это сделаешь!

Анна взглянула на усатого преподавателя, тоже находившегося в аудитории.

– Как ты думаешь, он согласится посмотреть мои работы? – спросила Анна.

Ей не хотелось, чтобы единственная рекомендация на стипендию была от Котмора.

– Конечно, – тут же ответил Джон.

Усатый преподаватель подошел, и они вместе с Джоном стали рассматривать работы Анны. Котмор то и дело приговаривал: «Отлично!» и «Мне вот это нравится», но усатый преподаватель молчал.

«Черт! – подумала Анна, которой вдруг страшно захотелось получить возможность три года учиться в школе искусств. – И зачем я его попросила?»

Джон Котмор закончил просматривать рисунки.

– Ну, что ты думаешь? – спросил он усатого.

Тот как будто не слышал вопроса. В папке оставалось еще два рисунка. И усатый преподаватель рассматривал их медленно и методично – сначала один, потом другой. Родом с севера, он не привык торопиться. И когда он наконец повернулся к Анне, ей показалось, что он сердится.

– Сейчас главное, девочка, – не потерять голову, – произнес преподаватель. – У тебя есть все, чтобы получить желаемое. И ты об этом знаешь, – и он медленно отошел.

Котмор улыбнулся Анне:

– Ну, теперь перед тобой открыты все пути.

Анна сдержанно улыбнулась в ответ.

– У тебя будет стипендия, – продолжил Котмор. – И еще… наступит мир. И домой вернутся молодые люди. Много молодых людей.

Анна передернула плечами:

– О!.. Молодые люди…

– Они подойдут тебе намного больше, чем я. Во всем, кроме разве что обучения рисованию.

Анна стала складывать рисунки обратно в папку. На одном из них глаз задержался: а ведь действительно хорошо!

И тут, движимая каким-то внутренним импульсом, Анна произнесла:

– Это ты научил меня рисовать. Спасибо!

Котмор, поняла Анна, обрадовался ее словам. Казалось, весь воздух вокруг них пропитан радостью.

– Ты всегда была моей любимой студенткой, – сказал Джон и почти рефлекторно обнял Анну за плечи.

Анна ощутила внезапный прилив тепла и что-то вроде любопытства, льстившего ее самолюбию. («Это выходит за рамки обычного!» – сказал человечек, сидевший в ее голове.) А потом появилась Барбара: подвижные губы вытянуты в строгую линию, в руках – кожаный чемоданчик Котмора и его поношенная куртка.

– Джон, надо идти. Нас ждет кролик.

Котмор быстро убрал руку.

– Он тушился несколько часов. А потом тебе надо заняться отбором работ для выставки.

Джон вздохнул и поднялся:

– Ну вот, Анна, видишь: перед тобой открыт весь мир. А люди среднего возраста, такие как мы, должны идти домой и есть кролика.

– Говори за себя, – отрезала Барбара и взглянула на рисунки, которые Анна убирала в папку. – Ты собираешься подавать на стипендию?

Анна кивнула.

– Я тоже подумываю об этом, – сказала Барбара.

* * *

В апреле британские и американские войска освободили первый концлагерь. И в прессе и на радио появились первые ужасающие описания. Анна не понимала реакции окружающих: чему тут удивляться? Она знала о концлагерях с девятилетнего возраста. Теперь англичане поймут наконец, каково это, думала Анна.

Она смотрела кинохронику – ужасаясь, но не удивляясь. Газовые камеры, горы трупов, живые заключенные, похожие на скелеты, – все это страшно, думала Анна. Но не более страшно, чем те видения, которые много лет жили в ее воображении и которые она всеми силами пыталась вытеснить. Вокруг рассказывали чудовищные истории, люди негодовали. А в голове Анны вертелась единственная мысль: наконец-то это закончилось. Длилось, длилось – и вот: закончилось!

Берлин пал в начале мая. Наверное, сражения шли и вокруг их бывшего дома и сада? Анна гнала эти мысли прочь: неважно, все закончилось, мне больше не нужно об этом думать.

Несколько дней подряд муссировались слухи и неподтвержденные сообщения о Гитлере: он умер, захвачен в плен, не сдался, окружен… Наконец последовало официальное заявление. Война в Европе закончилась.

В один из дней, отведенных для официального празднования победы, Анна, мама и папа обедали у Розенбергов. Квартира на Харли-стрит снова использовалась по назначению, и тетя Луиза прилагала все силы, чтобы сохранить в доме мирную обстановку.

– Что бы ни случилось, – предупреждала она маму, – не говори фройляйн Пимке, что война закончилась.

– Почему? – удивилась мама.

– Потому что она тут же перестанет экономить, и нам скоро нечего будет есть. Фройляйн Пимке считает, что еда появится автоматически – прямо в момент завершения военных действий.

– Но… – попыталась возразить мама.

Тетя Луиза замахала руками:

– В конце концов, для нее это не имеет никакого значения. Фройляйн стара, почти глуха и ни слова не понимает по-английски. Поэтому ни от кого другого она об этом не узнает. И если мы будем достаточно осмотрительны, – тетя Луиза неожиданно развеселилась, – то нам вообще не придется сообщать ей о наступившем мире.

К обеду пришел Макс, и профессор произнес тост:

– За нас! Кто бы мог подумать пять лет назад, что мы переживем Адольфа Гитлера?

– И за англичан, – добавил папа. – Они выиграли войну.

Тетя Луиза призвала всех выпить за англичан стоя и расстраивалась, что не может себе позволить разбить бокал об пол («У нас осталось не так много бокалов!» – пожаловалась она). Макс разуверил ее в необходимости таких действий.

– Замечательное вино, – заметил папа.

Профессор показал ему бутылку:

– Рейнский «Шлосс Йоханнисберг». Я хранил ее специально для такого случая.

Они посмотрели друг на друга.

– Возможно, когда-нибудь… – сказал профессор.

– Возможно… – ответил папа.

Фройляйн Пимке, хоть и не ведая, по какому случаю, приготовила невероятно вкусный обед.

– И что теперь, Макс? Вернешься в Кембридж? – спросила тетя Луиза.

– Когда демобилизуюсь. Надеюсь успеть к следующему семестру.

– Окончишь колледж и станешь юристом, – сказал профессор. – Возможно, даже судьей. Будешь ходить в напудренном парике и в длинной мантии с меховой опушкой. Если б не Гитлер, этого бы не случилось.

– Премного ему благодарен, – усмехнулся Макс.

– Анна получила стипендию в школе искусств, – с гордостью сообщил папа (у Анны внутри потеплело). – Она тоже начнет учиться со следующего семестра.

– Неужели? – спросил профессор.

Анна взглянула на него: он сидел спиной к окну, руки скрещены на груди. Из-за этого его лицо, его одежда и стул были в темноте, а вокруг играли тени. Тени порождали интересные сложные формы, контрастирующие с прямоугольником света у профессора за спиной. «Мне бы хотелось это нарисовать», – пришло в голову Анне, и она стала продумывать детали.

А вокруг между тем текла беседа.

– …я прав? – спросил Макс.

– Что? – испуганно отозвалась Анна, и Макс засмеялся.

– Я объясняю, что ты единственная из нас, для кого эмиграция мало что изменила. Я вот что имею в виду. Если бы Гитлера не было, ты бы, конечно, не выучила три языка. И тебе не пришлось бы пережить массу разных неприятностей. Но кончилось бы все тем же, чем и сейчас: ты бы с точно таким же отсутствующим выражением глядела вокруг и думала, что бы тебе нарисовать. И неважно, где ты живешь, – в Германии, во Франции или в Англии.

– Может быть, – согласилась Анна.

Она подумала о стипендии, о Джоне Котморе, о миссис Хеммонд и старых дамах, о полицейском, который однажды одолжил ей шиллинг, о добровольной пожарной команде в Патни, о Трафальгарской площади в сумерках, о видах на реку, которые можно наблюдать из окна девяносто третьего автобуса…

– Но мне здесь очень нравится, – добавила она.

Через какое-то время Макс поднялся уходить.

– Прогуляешься со мной до метро? – спросил он Анну.

Папа тоже поднялся и обнял Макса:

– До свидания, сын. И пусть в мирной жизни ты будешь так же удачлив, как и на войне.

– И позвони сразу, как только что-нибудь станет известно, – сказала мама. – О Кембридже и демобилизации. И не забудь напомнить им о твоей стипендии.

В лифте Анна и Макс молчали. Швейцар открыл им дверь, и с улицы до них донеслось пение. Швейцар скользнул взглядом по военной форме Макса.

– Молодые англичане – такие, как вы – имеют право гордиться собой, – сказал швейцар.

И они с Максом усмехнулись. На улицах всюду виднелись британские флаги. Несколько девушек в шляпах из бумаги танцевали под аккордеон. Солдаты с бутылками сидели прямо на тротуарах. Макс и Анна пробирались между ними.

– Ну и как дела? – спросил Макс точно так же, как спрашивал тысячу раз до этого.

– Все в порядке, – ответила Анна. – Папа выглядит совершенно здоровым, правда ведь? И папа с мамой очень радуются моей стипендии. Но мама скоро снова останется без работы.

– Почему?

– Ее босс обещал это место своей племяннице, когда та вернется из Женской земельной армии. Мама сейчас особенно не переживает – говорит, для нее это будет некоторая передышка. А потом она все равно будет трудиться на благо англичан. Но я в этом не уверена. Сейчас многие вернутся из армии, и еще труднее будет найти работу.

Макс кивнул, соглашаясь.

– Похоже, что наступление мирного времени не облегчит родителям жизнь.

Они уже были возле станции «Оксфорд-Серкус», но Макс не торопился спускаться в метро, и они пошли вниз по Риджент-стрит.

– Возможно, однажды папины произведения снова издадут в Германии, – сказала Анна.

– Должно пройти много времени, – заметил Макс.

– И теперь, когда война кончилась, мы все получим гражданство.

Они оба улыбнулись при мысли о папе-англичанине.

– Мама ждет не дождется, – сказала Анна. – Ей хочется пить чай с молоком, завести какую-нибудь зверушку и ходить на крикетные матчи. Список того, что она собирается делать, можно продолжать бесконечно.

Макс рассмеялся.

– Но на самом деле в их жизни ничего не изменится, – заметил он.

– Ничего не изменится?

Макс покачал головой.

– С нами будет все хорошо. А они никогда не будут чувствовать себя на своем месте. Ни здесь, – он поморщился, – ни где-то еще, я боюсь.

Толпа становилась все гуще, и они пропустили вперед мужчину с ребенком на плечах. Кто-то отдал честь Максу, и он отдал честь в ответ.

– Помнишь, что ты говорила в Париже? Пока рядом папа и мама, ты не будешь чувствовать себя беженкой.

Анна кивнула.

– Я думаю, что теперь все наоборот.

– Наоборот?

Макс вздохнул:

– Теперь они забывают о том, что беженцы, когда мы рядом с ними.

Анна смотрела вокруг – на флаги, на шумных людей с радостными просветленными лицами – и думала о маме с папой, которые сейчас едут в Патни на метро.

– Мы постараемся сделать для них все, что в наших силах, – сказала Анна.

У станции «Пиккадилли-Серкус» они с Максом расстались, и Анна влилась в толпу. Площадь кишела людьми. Анну окружали старики и люди в военной форме; пары, державшиеся за руки; женщины с детьми. Кто-то пел и танцевал, кто-то выпивал, но большинство, как Анна, просто гуляли. Да, никаких демонстраций, думала она, никаких лозунгов. Какой-то матрос залез на фонарный столб.

Маленький мальчик закричал:

– У-и-и-и… – и издал звук, изображающий взрыв.

– Нет, – сказала гулявшая с ним женщина, – бомбы больше не будут падать.

Когда Анна дошла до центра площади, вышло солнце и все вокруг заиграло яркими красками. В фонтане лилась вода. Летчик брызгал водой на девочку в розовом платье. Та смеялась. В ярком солнце серая форма летчика вдруг сделалась голубой. Сверкнула бутылка, передаваемая из рук в руки. На блузках двух женщин, распевавших «Выкатывайте бочку»[24], словно распустились цветы. Над головой кружились голуби. Небо сияло.

Прислонившись к подножию фонтана и опустив голову на каменный бортик, спал солдат. Он полулежал-полусидел, устало вытянув ноги. Солнце высвечивало верхнюю часть его лица. Одной рукой он сжимал вещмешок, другая, расслабленная, лежала на тротуаре. В том, как он спит, было что-то триумфальное.

Пусть бы только он не проснулся, подумала Анна, достала блокнот для набросков и начала рисовать.