Розничные цены выросли в прошлом году процентов на восемь. Некоторые американские советологи поднимают эту цифру до 15–20 процентов. Неприятно, что и говорить, но не тут главная беда. В конце концов, есть страны, где инфляция исчисляется десятками процентов — и ничего, живут. У нас инфляционные процессы приняли самую грозную форму. Катастрофически пустеют магазины, товар зачастую невозможно купить за любые деньги.
На карту поставлено все. Костлявая рука товарного голода вполне способна задушить перестройку, а с нею и наши трепетные надежды на лучшую долю. Нам, потребителям, уже не какой-то там отпетый ретроград, а сама житейская повседневность прозрачно намекает: вы хотели перестройки? Вот и хлебайте ее ложками того размера, какими они будут при полном коммунизме, с пустых прилавков. Ученые люди тоже не могут не замечать связи между преобразованиями в экономике и товарно-денежной несбалансированностью. Отсюда идея: если прежние условия хозяйствования при всех их минусах таких последствий не приносили, то не вернуться ли к ним? На время, конечно, на время! Наш ведущий экономист академик Л. Абалкин разработал на сей счет обстоятельный план: отложить на три-четыре года реформы в экономике, за этот срок посредством чрезвычайных мер овладеть ситуацией, оздоровить финансы, а уж потом в благоприятных условиях постепенно совершенствовать хозяйственный механизм, имея в виду завершить эту работу где-то к 2000 году. В газете «Правительственный вестник» (№ 3, 1989) академик так и пишет: «Ситуация толкает к тому, чтобы вернуться назад, к командной системе».
Идея пришлась ко двору. Другой академик, В. Семенихин, весьма похвалив коллегу, развивает его мысль: «На переходном этапе, в условиях несбалансированной промышленности и экономики в целом, только путем централизованного номенклатурного планирования, но не волевого и, естественно, не в «сталинской» и не в «брежневской» трактовке возможно в наиболее короткие сроки выправить экономику…» Автор предлагает планировать производство не только конечной продукции по госзаказам, но и «поставки всех необходимых для ее производства входящих изделий и материалов». Тут уж впору говорить не о возврате к командно-административной системе, а о дальнейшем ее углублении, универсализации. Именно в таком духе в последние месяцы приняты важные директивы (о них речь впереди).
Спрашивается, способна ли командная система стабилизировать положение в экономике, решить самую неотложную сегодняшнюю задачу — оздоровить финансы? Не будем гадать, обратимся к истории. Как это ни странно, ответ на эти вопросы будет положительным. Нынешнее плановое управление в наиболее существенных чертах сложилось в тридцатые годы. Тогда на потребительском рынке действовали две противоположные тенденции: ситуация с денежной массой должна была развиваться в одну сторону, с массой товаров — в обратную. То был период индустриализации. Как ясно уже из самого этого слова, ускоренно, приоритетно развивалась индустрия, ресурсы для нее черпали из сельского хозяйства. В самой индустрии упор сделали на тяжелую промышленность в ущерб отраслям, работающим непосредственно на человека. В итоге в общем объеме производства стремительно падала доля предметов потребления, важнейших товаров выпускали все меньше и меньше. Потребительский рынок скукоживался.
А что тем часом происходило с деньгами? Десятки миллионов человек перемещались из сельского хозяйства в промышленность, строительство, на транспорт. В 1932 году сравнительно с 1929-м численность рабочих и служащих удвоилась. Эти люди стали жить на зарплату. Масса наличных денег должна была многократно возрасти. Последствия известны: гонка цен, очереди, рационирование потребления. Все это было, однако инфляционные процессы оказались не столь катастрофическими, как следовало ожидать. Финансовая система обязана была просто рухнуть, подобно тому как она развалилась в период военного коммунизма (в ту пору масса денег исчислялась квадрильонами, миллионные купюры печатались едва ли не на оберточной бумаге). Историки давно заметили сходство экономических моделей военного коммунизма и тридцатых годов. Однако в одном случае финансовый крах произошел, в другом — нет. Различие принципиальное: развал финансов всегда означает и распад экономики, поскольку состояние денежного обращения точно отображает состояние хозяйства. Финансовая система периода индустриализации все-таки выдержала проверку.
Этот феномен требует объяснения. Спасло финансы, а, стало быть, и экономику величайшее открытие режима: нищета масс может стать источником могущества державы. Подобно тому, как потребление на душу населения мыслимо поднять либо умножением жизненных благ, либо сокращением числа душ, так и для товарно-денежной сбалансированности не обязательно расширять производство товаров. Той же цели мы достигнем, не раздавая на руки денег.
Государство широко практиковало бесплатный труд. В классической форме — это лагеря. Несомненно, лагерники составляли большинство в составе строителей, золотодобытчиков, огромную долю среди углекопов, лесорубов… Зарплату они не получали, а, стало быть, и не предъявляли ее к отовариванию. Конечно, расходы были и на них, но воспроизводство рабочей силы обходилось тем дешевле, что и не требовалось поддерживать ее в нормальном состоянии в течение длительного периода — достаточно было исчерпать ресурсы человеческого организма, дарованные природой. Когда телесные резервы кончались, естественным образом прекращались и расходы казны на содержание человека — мертвецам, как известно, пенсии не положены. Взамен тех, кто выбыл в лучший мир, поступали новые спец-контингенты — по правилам расширенного воспроизводства рабочей силы.
Свыше двух третей населения составляли тогда сельские жители. Работая в колхозах «за палочки», труженики села практически тоже не получали денег — им позволили кормиться за счет труда в свободное время на приусадебных участках. Более того, чтобы уплатить денежные налоги, крестьяне вынуждены были продавать часть продукции личного хозяйства на базарах. Тем самым они отсасывали изрядную сумму зарплаты горожан и сдавали ее в казну. Таким образом, громадное большинство населения страны (крестьяне плюс зеки) не имело нахальства давить денежными доходами на потребительский рынок по той основательной причине, что давить было нечем. Вот почему финансовая система выдержала суровое испытание.
Из нашего анализа следует, между прочим: сама по себе товарно-денежная сбалансированность не обязательно является благом для человека. Сегодня ее нет, а живем все же лучше, чем до войны, когда товар и деньги более-менее уравновешивались.
Если перевести эти гуманитарные рассуждения в финансово-экономические категории, то картина будет такова. Созданный в сфере материального производства национальный доход включает в себя зарплату и, так сказать, припек (прибыль и ренту). Замечено, что доля зарплаты во всех странах весьма устойчива и колеблется в пределах 60–80 процентов от всего дохода. Так было и у нас до начала ускоренной индустриализации. В промышленности, например, в 1928 году зарплата занимала свыше 58 процентов суммы национального дохода, произведенного в индустрии. В дальнейшем эта доля быстро падала и к закату сталинской эры, в 1950 году, снизилась до 33,4 процента. Иначе говоря, лишь треть рабочего времени человек трудился непосредственно на себя. В тот же период, подобно шагреневой коже, сокращалась и доля предметов потребления в общем объеме производства. Процессы взаимно уравновешивались, что и обеспечивало относительную устойчивость денежной системы. (Согласитесь, захватывающе интересная вещь — политическая экономия. Как в ней все одно с другим дивно стыкуется!).
Разумеется, ситуация не была одинаковой шестьдесят лет подряд. Наблюдались перепады — от развала денежного обращения в военные годы (что вполне объяснимо) до заметного оздоровления финансов (лучшим периодом в этом смысле были пятидесятые годы). Однако общие тенденции развития сохранились вплоть до нынешнего распада рынка. Итак, весь исторический опыт учит: да, командная система способна поддерживать стабильные финансы, способна упреждать разнотык между денежной и товарной массами, но исключительно за счет директивного планирования нищенского уровня жизни. Неизбежная при ее господстве крайняя неэффективность экономики не очень препятствует достижению амбициозных целей государства, претензиям на мировое лидерство по той причине, что растраченное при дурном хозяйствовании удавалось (по крайней мере до последнего времени) возмещать сокращением пая трудящихся в произведенном продукте.
Нам, правда, толкуют: верно, денежные доходы населения пока невысоки, но ведь и цены на жизненно необходимые товары поддерживаются на низком уровне благодаря государственным дотациям, тогда как в развитых странах такой статьи расходов у казны практически не существует и там продукты, например, дороже, чем у нас. Однако что это вообще означает: дорого, дешево? Сравнительно с чем? В политэкономическом смысле одно и то же — сказать ли, что зарплата мала или что цены высоки. Единственно честный способ определить дешевизну или дороговизну — это подсчитать, сколько времени надо работать, чтобы купить тот или иной товар (если он, конечно, есть в продаже). По такой мерке мясо нашему работнику обходится дороже, чем, скажем, американцу, в 10–12 раз, птица — в 18–20 раз, масло — в 7, яйца — в 10–15, хлеб — в 2–8 раз и т. д. Даже плата за равноценное жилье у нас много выше.
Есть и такое суеверие: да, непосредственно на себя человек трудится лишь треть рабочего времени, но это ни о чем еще не говорит — весьма крупная часть изъятого возвращается трудящимся через общественные фонды потребления. А они у нас велики не в пример другим странам — вспомните бесплатное образование, здравоохранение, пенсионное обеспечение и прочие льготы. Но вот недавно экономист А. Зайченко опубликовал расчеты: в США и большинстве стран Западной Европы в общественные фонды потребления поступает более весомая доля национального дохода, чем у нас. Заметьте, доля. Абсолютные же суммы просто несопоставимы. Так, американское государство в 1985 году расходовало на образование 178,6 миллиарда долларов, мы — 37,9 миллиарда рублей, на здравоохранение соответственно 174,8 и 20, на социальное обеспечение и страхование — 458,3 и 61,1.
Такова практика командной экономики. И кто зовет нас с вами вернуться к ней ради оздоровления финансов, тот, в сущности, предлагает упредить развал за счет трудящихся, ибо других способов плановая система не знала, не знает и знать не будет. И если даже предположить, что нынешние трудности вызваны отказом от нее, то все равно позади спасения нет. По всей вероятности, мы как-то не так отказались от старого, что-то в самом процессе перестройки сделали не то, допустили где-то роковые просчеты. Эти ошибки надо непременно найти — тогда можно будет исправить их и пойти вперед, а не назад. Но тут мне надо вернуться к началу перестройки.