В апреле 1985 года к руководству страной пришли новые люди. Они прекрасно знали болячки экономики и, в отличие от предшественников, прямо и честно сказали об истинном положении вещей. Оценим по достоинству их мужество. Сложнее обстояло дело с положительной программой, с ответом на извечный вопрос «что делать?». На первых порах перестройка не выдвинула принципиально новых конструктивных идей. Начальный ее этап я бы назвал периодом технологического романтизма.
Ход мысли был прост. Мы отстали в главном — в научно-техническом прогрессе. Революции в этой сфере идут вал за валом. В развитых странах активную часть основных производственных фондов обновляют раз в 7-10 лет — выжимают из техники все, пускают ее в переплавку, а взамен устанавливают новое поколение оборудования. Мы делаем это раз в 20–25 лет, причем новая техника зачастую мало отличается от старой. На таком оборудовании получить современную продукцию нельзя. Значит, ключевой вопрос — перевооружение народного хозяйства.
Этот замысел превосходно увязывался с ситуацией на рынке труда. По большому счету, есть только два способа увеличивать производство: либо работников будет больше, либо каждый работник изготовит больше продукции. Были времена, когда половину прибавок продукции мы получали за счет притока новых работников (другую, стало быть, половину — за счет роста производительности). Уже в канун нынешней пятилетки все знали, что так больше не будет. Трудовые ресурсы были подсчитаны, можно сказать, по головам — столько-то народу уйдет на пенсию, столько-то подрастет. Расчеты показывали: в середине пятилетки начнется сокращение численности работников в сфере материального производства. Единственным источником роста оставалось повышение продуктивности труда. Замечу кстати — из доклада в доклад сегодня кочует утверждение, произносимое с непонятной гордостью: вот, мол, весь прирост национального дохода, промышленной продукции и всего прочего достигнут наконец-то благодаря повышению производительности труда. Хвастаться здесь нечем — так выйдет без всяких усилий с нашей стороны, поскольку иного способа развития ныне просто не существует. Другой вопрос, каковы достигнутые приросты, удалось ли возместить потерю экстенсивного источника (прибавку занятых) дополнительным ростом выработки.
Само собой, поднять производительность за счет телесного пара — пустая затея. Главное тут — новая техника. Это стало еще одним аргументом для романтиков-технократов.
Подлость жизни состояла, однако, в том, что нечего было и думать за короткий срок, за какие-нибудь пять лет перевооружить все народное хозяйство. Довольно-таки жалкое существование влачила та отрасль индустрии, которая и дает орудия труда, то есть машиностроение. Поэтому решено было отвести целую пятилетку перевооружению и ускоренному развитию машиностроения, с тем чтобы в последующие периоды эта обновленная и окрепшая отрасль в достатке обеспечивала все народное хозяйство современной техникой. «Словом, задача подъема советского машиностроения — это магистральное направление нашего развития, и его надо твердо выдерживать сейчас и в будущем», — объявил М. С. Горбачев в июне 1985 года.
Наметки в этом смысле приняли весьма размашистые. Предстояло спрессовать в короткий временной отрезок целую эпоху развития отечественного машиностроения. Но дело не только в количестве — наметили, что 90 процентов продукции, выпускаемой отраслью, в 1990 году должно соответствовать мировому уровню. Вся вновь осваиваемая техника по производительности и надежности обязана в полтора-два раза превосходить выпускавшуюся тогда продукцию. Таких прорывов мировая практика не знала.
Но и это далеко не все. В целом М. С. Горбачев так очертил предстоящую работу: «В последнее время мы приняли крупные меры по кардинальным вопросам развития экономики. Имеются в виду постановления по коренной реконструкции металлургии, дальнейшей химизации народного хозяйства, модернизации машиностроения, ускоренному развитию вычислительной техники, внедрению гибких производственных систем, роторных линий, систем автоматизированного проектирования, индустриализации капитального строительства, совершенствованию проектно-сметного дела. Определены основные направления в области ресурсосбережения. Огромное значение имеет осуществление комплекса мер по повышению качества продукции во всех отраслях народного хозяйства». В докладе Н. И. Рыжкова добавлено: «…особое внимание будет уделено топливно-энергетическому комплексу». А там еще аграрный сектор, лесная промышленность, транспорт — и все безотлагательно.
Под эту программу понадобились колоссальные деньги. «Где их взять? — размышлял М. С. Горбачев на представительном совещании в июне 1985 года. — Принципиальный ответ таков: намечаемые меры по ускорению научно-технического прогресса должны сами себя окупить. Они для того и проводятся, чтобы поднять производительность труда, а значит, ускорить и рост национального дохода. Но для этого потребуется определенное время, а средства нужны немедленно. И здесь не обойтись без маневра ресурсами, концентрации их на ключевых направлениях». Капитальные вложения в машиностроение решили почти удвоить, а общая их сумма во всем народном хозяйстве определилась в триллион рублей. Чтобы выйти на эту цифру, пришлось прибегнуть к крайней мере — увеличить и без того неподъемную долю накопления в использованном национальном доходе, сократив соответственно долю потребления.
Решение тяжелое, но в общем-то для нас довольно привычное. Да и вся манера мышления была традиционной. Более трех десятилетий по долгу службы я наблюдаю, как рождаются наши хозяйственные планы, и участвую в скромном качестве газетчика в их обсуждении. При подготовке очередной пятилетки повторяется одна и та же история. Авторитетные плановики фиксируют наше отставание в ключевых отраслях хозяйства и делают вроде бы логичный вывод: так мы превратимся в третьеразрядную державу, в какую-нибудь Верхнюю Вольту с ракетами; давайте поднапряжемся, затянем потуже пояса, подравняемся в приоритетной отрасли с передовыми странами, словом, проскочим неприятный период, а уж потом, в следующих пятилетках, у нас будут отличные возможности для повышения уровня жизни. Так оно и шло. Менялись лишь приоритеты. Сперва считалось, что главное — догнать и перегнать всех на свете по производству металла, добыче топлива. Достигли — а экономика все равно отсталая. Потом Н. С. Хрущев корил плановиков: они, мол, надели стальные шоры, а того не видят, что никто уже в мире не меряет развитость страны по металлу — меряют по химии. Значит, давай химизацию. Снова достигли, а толку? По производству минеральных удобрений прочно держим мировое первенство, но единственный пока результат — мы сумели превратить отставшую в этом Америку в поставщика зерна. Теперь вот, оказывается, машиностроение приоритетно — оно быстренько вытащит нас из грязи в князи. Иначе говоря, в лучших традициях старины новое руководство вычленило ключевое звено, ухватившись за которое можно вытащить народное хозяйство из застойного болота.
Разумеется, мы, экономисты, сразу оценили и масштабы, и неимоверную сложность принятой программы. Ну, допустим, затянем пояса еще на одну дырочку и таким способом наскребем триллион рублей капитальных вложений на пятилетку, как задано в плане. Сумма астрономическая, но достаточна ли она для финансирования проектировок? Да, формально она на 19 процентов больше, чем истратили в предыдущем пятилетии. Однако расчеты, выполненные разными экономистами, все время давали примерно одинаковую цифру: стоимость строительства растет на пять с лишним процентов в год, или примерно на 30 процентов за пятилетку. Значит, по покупательной способности помянутый триллион рублей не превзойдет сумму, израсходованную в пятилетке предыдущей, а планы приняты более грандиозные. Поэтому не удастся профинансировать многие проекты (не забудем: когда выделяют средства на какой-то объект, делят не деньги, а те ресурсы труда, материалов, оборудования, которые лишь символически обозначаются рублями). Вот и мы с известным экономистом Г. Ханиным при обсуждении проекта пятилетки сподобились предупредить через газету: то, что строили четверть века назад за миллион рублей, ныне требует трех миллионов, а это в планах не учтено. К сожалению, мы не были тогда услышаны. Таким образом, в саму материю плана были заложены грядущие финансовые дисбалансы.
Положительная программа, выдвинутая новым руководством, была традиционной еще в одном отношении. Спрашивается: какая сила заставит работника исполнять исключительно напряженные проектировки? Выпуск продукции машиностроения и металлообработки предстояло увеличить за пятилетку на 40–45 процентов. Почти в полтора раза! А сверх того, запланировали рывком поднять качество техники. Удастся ли разом решить две задачи — количественную и качественную? Мировой опыт учит, что эти цели плохо совмещаются: ради качества обычно жертвуют темпами роста. У нас, судя по прошлому, следовало опасаться обратного: привычный валовой подход иногда обеспечивал темпы, но никогда — качество изделий.
На эти непростые вопросы М. С. Горбачев в июне 1985 года ответил так: «…главная установка сегодня — осуществить всеми мерами перелом в умах и настроениях кадров сверху донизу, сконцентрировав их внимание на самом важном — научно-техническом прогрессе. Требовательность и еще раз требовательность — вот главное, что диктует нам, коммунистам, сложившаяся ситуация». Что ж тут нового? Мы, неразумные, своей пользы, конечно, не понимаем. Нам бы щи погуще, а интересы страны властно диктуют совсем другой приоритет. Начальники это за нас выяснили. Будут они решительнее требовать, строже спрашивать — мы все как надо и сделаем.
Эта увлекательная проектировка вошла бы в историю как очередная обреченная попытка единым махом выскочить из отсталости, если бы не одно обстоятельство: переменилась обстановка в стране. Быть может, главная заслуга инициаторов перестройки заключается в осознании того факта, что перемены в хозяйстве невозможны до тех пор, пока человек не свободен. У перестройки две стороны: экономические реформы и демократизация всей общественной жизни. Двигаться по этим направлениям можно лишь, так сказать, ноздря в ноздрю — заминка на одном пути немедленно стопорит продвижение по второму. Провал косыгинских реформ в шестидесятых годах в последнем счете тем и объясняется, что верхи желали преобразовать хозяйство, оставляя человеку функцию пресловутого «винтика» системы.
На сей раз было иначе: обстановка гласности позволяла обсудить предложенный проект спасения страны и выдвинуть альтернативный вариант. Вот его суть. Человек рождается не для того, чтобы произвести много хороших машин. Перестройка никому не нужна, если она не обеспечит работнику достойной жизни. Между тем отечественная экономика в принципе не способна работать на человека — она обслуживает самое себя, и только. Эта ее особенность видна из динамического ряда цифр хотя бы по промышленности. В 1928 году 60,5 процента всей промышленной продукции составляли предметы потребления и лишь остальные 39,5 процента — средства производства, то есть все «несъедобное». Соотношение по мировым меркам нормальное, можно сказать, почти классическое. В 1940 году эти цифры поменялись местами: 39 процентов продукции индустрии представляли собою потребительские товары и 61 процент — средства производства. Столь жесткую пропорцию можно как-то оправдать особенностями момента: страна стояла на пороге войны. Однако и в дальнейшем доля потребительского сектора сжималась. Мы производили все больше металла, топлива, сырья, машин, чтобы израсходовать их для увеличения выпуска опять-таки металла, топлива, сырья, машин. Производство средств производства разбухало с каждым новым циклом развития, теснило на задворки потребительский сектор экономики. К 1985 году уже менее четверти промышленной продукции составляли товары для народа, свыше трех четвертей — «несъедобное».
В этих условиях провозглашенное ускорение развития теряло смысл. Да, в застойные годы прибавки национального дохода упали даже по официальному счету до двух-трех процентов. Решили поднять их до пяти-шести процентов или того больше. Но чем будут наполнены цифры прироста? Опять металлом, танками, ракетами, тракторами, станками? Этого добра и так вдоволь. А мы с вами от ускорения мало чего выгадаем. Повисали в воздухе и великие планы. Ведь отнюдь не только в силу традиционного мышления инструментом исполнения пятилетки провозгласили «требовательность и еще раз требовательность». Иного способа не оставалось: при сложившейся самоедской структуре экономики нельзя было задействовать материальные, денежные стимулы — чем прикажете стимулировать? Хуже того, новые планы с приоритетом машиностроения предрешали дальнейшее сокращение потребительского сектора, а значит, и возможностей стимулирования работников. Но тогда объективно, помимо желания плановиков требуется более энергичный административный нажим на людей-винтиков, другими приемами воздействия новая власть не располагала. Разве что в очередной раз призвать к энтузиазму, а это горючее израсходовали к той поре едва ли не до последней капли.
Так возник конкурирующий вариант действий, в главнейших пунктах противоположный официальной программе. Прежде всего приоритет предлагалось отдать не машиностроению, а потребительскому сектору хозяйства, иначе говоря, развернуть экономику от самообслуживания к человеку, к его нуждам. Этой цели мыслимо достичь лишь при перестройке структуры хозяйства в пользу производства предметов потребления, что потребует времени. В период структурной сдвижки темпы развития неизбежно замедлятся и могут стать даже минусовыми. Ну и Бог с ними, с темпами, с процентами роста, не в них счастье. Следовательно, лозунг ускорения надо снять. Эти мысли я высказал в печати и получил поддержку многих экономистов.
На сей раз мы были услышаны, по крайней мере наполовину — в ходе пятилетки потребительский сектор хотя бы в замыслах был признан предпочтительным наряду с машиностроением. По здравому смыслу, навешивать на экономику, пораженную глубоким кризисом, одновременно два приоритета немножко многовато, она и без того работала с перегревом, особенно в инвестиционном секторе. Но больно уж замысел обнадеживал — все тут одно с другим ладно стыковалось. Раз машиностроение станет давать современную технику, с помощью ее каждый работник сможет производить больше продукции. А теперь у него появится еще и интерес к тому: хорошие заработки будет чем отоварить, поскольку производство предметов потребления тоже пропускалось вперед.
На первый взгляд события так и развивались, набирая инерцию движения. Если за 1986–1987 годы, вместе взятые, национальный доход вырос на 21 миллиард рублей, то за один 1988-й — на 25 миллиардов. Вроде бы денег должно было хватить на все — и на колоссальную программу развития машиностроения, и на увеличение производства потребительских товаров, и на прочие нужды. Общий доход страны увеличился за 1988 год на 4,4 процента. Таких темпов мы давно не знали. Так что же, выходит, концепция ускорения не столь уж вздорна? Может, большие скачки приводят к развалу хозяйства в Китае или еще где-то, а у нас все иначе? Вдруг плановая система явила наконец свое могущество? Вот же цифры…
Проверим их, воспользовавшись новыми приемами анализа. Этими способами мы с поминавшимся экономистом Г. Ханиным пересчитали не так давно темпы развития экономики за длительный период. Получилось, что с 1928 по 1985 год национальный доход увеличился примерно в семь раз, а не в 86 раз, как утверждает официальная статистика. После того как мы опубликовали расчеты, работники Госкомстата и лично председатель комитета М. Королев клеймят нас позором и настаивают на своей цифре. Хотя методики счета напечатаны в научных изданиях, оппоненты не упускают случая попрекнуть, будто мы держим их в секрете. Назову здесь одну из них — пусть читатель решает сам, насколько она достоверна, а уж там пусть сам оценит, что же происходит в сегодняшней экономике.
В статистике существуют устойчивые зависимости между величинами. Их, эти зависимости, не обязательно даже объяснять себе, достаточно заметить, и тогда по цифре, безусловно верной, мы легко уточним другую, в которой почему-либо сомневаемся. Объяснюсь примером. В 1928 году у нас было произведено пять миллиардов киловатт-часов электроэнергии, в 1985-м — в 308 раз больше. Учет электричества поставлен строго, ошибки исключены. За тот же период, согласно официальной статистике, национальный доход вырос в 86 раз. Эту цифру экономисты не раз подвергали сомнению. Но какова она в действительности? А не надо гадать. Возьмем за аналог США. В 1902 году энергетики начинали там примерно с той же базы (6 миллиардов киловатт-часов). В 1972 году выработка электричества увеличилась в те же 308 раз. Соответственно национальный доход поднялся в США при сопоставимом счете в семь раз. Совершенно невероятно, чтобы при одинаковом росте производства электроэнергии практически в одном и том же диапазоне у них доход вырос в семь раз, у нас — в 86. Резонно предположить, что и у нас он поднялся раз в семь.
Нетрудно, впрочем, заметить, что как по официальному, так и по нашему способу счета национальный доход растет медленнее, нежели выработка электроэнергии. Разумеется, соотношения этих величин не строго постоянны. В ответ на мировой энергетический кризис в США, например, за последнее десятилетие произошла подвижка в сторону менее энергоемких производств, и в итоге скорости роста дохода и выработки электричества сблизились. У нас, судя по отчетам, случилось нечто необъяснимое. В 1987 году производство электроэнергии поднялось на 4,1 процента, национальный доход — на 2,3. Соотношение в общем-то нормальное, привычное. И вдруг в следующем, 1988 году, эти величины, можно сказать, поменялись местами: прибавка электричества — 2 процента, дохода — 4,4. Таких скачков не отмечено даже в экономиках гораздо менее инерционных, чем наша.
Чудес не бывает. Отчетная прибавка дохода явно завышена. Проверка другими способами подтверждает: в 1988 году мы скорее всего «сыграли по нулям» — не было ни прироста, ни убыли национального дохода. По отчету он вырос с 600 до 625 миллиардов рублей. Что же представляет собою прибавка? А ничего не представляет, за нею не стоят реальные потребительные стоимости, изделия в натуре. В сущности, мы произвели увеличенную цифру, не более того.
Попробуем выяснить происхождение этого статистического фантома.