С Дальнего Востока я вынес одно, одно-единственное, и сообщаю вам, чему научил меня Дальний Восток. Эта мысль записана красным на всех полях сражений от Австралии до Токио: «Победу ничем не заменишь».

Кромешная тьма. Холодный ветер со Сьерры. Харви обернулся к Мари.

– Победа!

– Да! Получилось! Боже мой, мы живы!

Он не видел ее лица, но знал: она глупо улыбается.

Рэндолл завел двигатель. Элис велела ему держаться подальше от шоссе. Им предстояло добираться до Твердыни по проселочной грунтовке. Выжав сцепление, он осторожно вырулил в сторону.

В свете фар дорога казалась гладкой, неезженой, но слева склон круто уходил вниз, и Харви понимал, что машина глубоко вязнет в грязи. И не заметишь, как скатишься в пропасть. Вот что действительно пугало – погибнуть после того, как битва закончилась… однако это была просто плохая грунтовка, которых он немало перевидал на своем веку. Она не таила злобы.

Рэндолла охватило радостное возбуждение. Как же ему хотелось сейчас помчаться к Твердыне на максимальной скорости… но он вовремя поборол это искушение. У него еще будет такая возможность.

Никогда прежде он с такой полнотой не ощущал, что живет.

Автомобиль обогнул гору, проехал по холму, за которым начиналась прямая дорога к поместью сенатора, и уж тут Харви дал себе волю – погнал тачку по грязи, по колеям и рытвинам на опасной скорости.

Машина подпрыгивала, будто разделяла ликование людей.

Теперь Рэндолл мчался так, будто за ним гнались. Он знал это и понимал, что если позволит себе думать о том, что ему привелось увидеть, то его захлестнет безграничная печаль. Там, в долине, полегло множество людей всех возрастов – мужчины, женщины, девушки, юноши… Их легкие были сожжены газом, и они ползали по траве, оставляя за собой кровавые следы. Харви видел все это в бинокль, пока милосердная тьма не окутала землю и не скрыла тех, кто умирал, пережив конец света.

– Нельзя думать о них, как о людях.

– Ты тоже?

– Да. Чуть-чуть. Но мы-то уцелели! Мы победили!

Внедорожник оказался на вершине бугра, прыгнул, и на миг все четыре колеса очутились в воздухе. Играть в гонщика было глупо, но Рэндолла это не волновало.

– Мы выиграли нашу последнюю битву! – закричал он. – Не буду больше воевать![14]»

Снова накатила эйфория: новый мир – вполне подходящее место для жизни. Предоставь мертвым погребать своих мертвецов.

Он жив, а враг разбит.

– «Приветствуй с победой вернувшихся героев». Хотел бы я припомнить мелодию. Дурацкое словечко. Герой. Черт побери, вот ты – герой… героиня? Если б не ты, я бы задал стрекача. Но из-за тебя не мог. Сексизм – мужчина не может удрать, когда на него смотрит женщина! Чего я так разболтался? Почему ты молчишь?

– Ты не даешь мне слова сказать! – засмеялась Мари. – Ты не удрал, и я – тоже, а это было так легко… – теперь ее смех звучал странновато. – А теперь пора нам получить традиционную награду настоящих героев. Сразу как приедем, отправляйся к Морин. Ты кое-что заслужил.

– Стыдно признаться, я думал об этом. Разумеется, Джордж вернется и…

– А вот его предоставь мне, – чопорно вымолвила Мари. – В конце концов, мне тоже полагается награда.

– Сдается мне, я ему слегка завидую.

– Жаль.

Их эйфория улетучилась, когда они подъехали к каменному особняку сенатора и вошли в дом.

В гостиной столпились люди. Харди скалился в улыбке, как дурачок, но пьян был не от спиртного. Его хлопали по плечу. Дэн Форрестер, вымотанный до предела и несчастный, ушел в себя, однако состояние ученого никого не интересовало. Его превозносили, его благодарили и не мешали ему пребывать в том настроении, в каком ему угодно. Хочет – пусть веселится или тоскует. Волшебники вольны вести себя так, как им нравится.

Многие отсутствовали. Может, погибли, а может, вели погоню… или сами спасались бегством, даже не понимая, что никто их не преследует. Победители слишком устали, чтобы думать о них. Харви разыскал Морин и подошел к ней. Они не ощутили похоти – лишь бесконечную нежность, и взялись за руки, как дети.

Это не было празднество. Спустя считаные минуты разговоры прекратились. Люди падали в кресла и засыпали. Кто-то находил в себе силы уйти. Теперь Рэндолл ничего не чувствовал. Он мечтал об одном – отдохнуть, выспаться, забыть обо всем случившемся сегодня. Он уже видел нечто подобное – во Вьетнаме, у солдат, вернувшихся с патрулирования, но на своей шкуре испытал это впервые. Ни капли сил, полная эмоциональная опустошенность… не сказать что несчастный, – нет! – еще способный даже улыбнуться, однако выжатый как лимон.

Он проснулся и вспомнил: они выиграли. Подробности забылись. Ему снились яркие сны, где фантазии смешивались с воспоминаниями последних нескольких дней. Вместе со сновидениями таяли воспоминания.

Осталось лишь одно-единственное слово: победа!

Он лежал в гостиной на полу, на ковре, укрытый шерстяным одеялом, и понятия не имел, как здесь очутился. Вероятно, он беседовал с Морин и рухнул как подкошенный.

Дом наполняли звуки: шаги, голоса. В ноздри ударил запах готовящейся еды. Харви смаковал все это – ощущение того, что он жив. Серые облака за окном были невообразимо сложными, он рассматривал их в деталях, они казались ему ослепительно-яркими, как солнечный свет. Бронзовые медали на полках представляли собой настоящее чудо, их хотелось разглядывать, изучать.

Каждое мгновение стало бесценным, как и то, что эти мгновения могли принести.

Но постепенно ощущение растаяло. Он почувствовал, что отчаянно голоден. Он встал и увидел, что ковер в гостиной напоминает поле битвы. Люди лежали там, где их свалила усталость. Некоторые продержались чуть дольше, успели расстелить одеяла… и отключились. Харви набросил свое одеяло на Стива Кокса, который свернулся калачиком, и покинул комнату. Он направлялся туда, откуда плыли запахи завтрака.

Комнату заливали солнечные лучи. Морин таращилась в потолок. Она боялась вставать с кровати. Вдруг все это – лишь сон? Тогда пусть он продолжается, пусть не обрывается…

Она с трудом убедила себя, что не спит.

А солнце действительно светило в окно – желтое, теплое, яркое. Судя по высоте над горизонтом, уже больше часа дня.

Морин откинула одеяло и протерла глаза.

Ужас, кровь и смертельная усталость, воспоминания о вчерашнем дне – образы мелькали перед внутренним взором, словно кто-то чересчур быстро прокручивал кинопленку.

Жуткое утро, когда защитникам Твердыни пришлось держаться, а потом отступать. Они пустили Братство в долину, но не в холмы. Такова была их оборонительная тактика: отступление. Они сбили противника с толку.

Но даже собственным солдатам нельзя было объяснять, в чем суть, ведь они могли попасть в плен.

А когда защитники Твердыни бежали, наступила всеобщая паника.

– Если кто-то побежит, за ним ринутся и остальные, – говорил Эл. – Из донесений Рэндолла картина складывается вполне ясная. Их командир воюет, как по учебнику. Мы тоже будем вести себя как от нас ожидают – до определенного момента.

Задача заключалась в том, чтобы удержать возвышенности. Армия Братства должна была находиться в долине. А потому защитники отступали до тех пор, пока основной массив неприятеля не переправится по мосту.

Но как добиться того, чтобы фермеры сражались и не начали удирать без приказа?

Харди выбрал простейшее решение.

– Если вы будете там и если вы не побежите, кто-то обязательно с вами останется. Они мужчины, – заявил Харди.

Морин возмутилась, но времени не было читать Элу нотации. В конце концов, он прав.

Все, что требовалось от нее, это не падать духом, быть смелой. Для той, кто не знала, хочется ли ей жить, это казалось простой задачей. Сомнения появились, только когда она оказалась под огнем.

Что-то невидимое разорвало бок Рою Миллеру. Он попытался зажать рану рукой, предплечьем – тщетно! Наружу торчали переломанные ребра.

Завтрак Морин подкатил ей к горлу, а в последний миг Рой успел обернуться и увидел ее лицо.

Возле Уилсона и двух его людей разорвался выпущенный из мортиры снаряд. Другие покатились по земле. Они катились и катились и вдруг замерли, распростершись в позах, которые были бы чудовищно неудобными, не будь они мертвы.

Самого Дика бросило вперед и вверх: он яростно молотил по воздуху руками, как будто превратился в птенца-слетка, который падал прямо в желтый ядовитый туман.

Джоанна Макферсон обернулась, что-то крича Морин. Пуля прошелестела в ее волосах и прошила воздух там, где мгновением раньше была ее голова.

То, что хотела сообщить Джоанна, превратилось в яростный мат.

Джек Тернер раскручивал самопальную гранату, готовясь ее бросить, но осколок снаряда ударил в нее и разнес на куски. Товарищи бросились врассыпную, и его свояченица – тоже, а сам мужчина забился в желтом облаке и пропал в нем.

Пухлая Галадриэль из «Шира», вращая пращу, шагнула вперед и метнула бутыль, заполненную нервно-паралитическим газом. Но промедлила и застыла, оставшись как Ника Самофракийская – без головы.

Перед глазами Морин поплыли черные пятна. Она прислонилась к скале и ухитрилась удержаться на ногах.

Одно дело – стоять на вершине и не спеша размышлять, не спрыгнуть ли вниз (но хватило бы ей духу? Или то было обычным притворством? Теперь уже не узнать).

И совсем другое – видеть, как на землю падает невзрачная бедняжка Галадриэль, а вместо шеи у нее обрубок, из которого брызжет кровь, а потом, не оглядываясь, чтобы узнать, смотрит ли на нее кто-нибудь, подобрать пращу убитой и, заложив в нее бутылку с нервно-паралитическим газом, раскручивать и раскручивать смертоносный снаряд. И, вспомнив в последний миг, что чертова бутыль полетит в сторону, а не туда, куда направлена праща, послать ее вниз, в лезущую к ним по склону орду людоедов. Внезапно Морин поняла, что на свете существует множество вещей, ради которых стоит жить. Серое небо, холодный ветер, короткие метели, предстоящий голод зимой – все это поблекло. Главным было осознание простого факта: если ты способна ощущать ужас, значит, ты хочешь жить.

Странно, что она не понимала этого раньше.

Солнце скрылось за облаками.

Правда, облачный слой вроде бы поредел, да и небосвод был светлым. Хотя, может, хорошая погода ей пригрезилась? Не имеет значения. Воздух теплый, дождя не предвидится.

Вода в ручье за домом высоко поднялась – весело журчала. Должно быть, она сейчас ледяная, в самый раз для форели. Птицы ныряли в поток, громко кричали. Морин зашагала по подъездной аллее к шоссе.

Там было пусто. Прежде оно было запружено – раненых из Твердыни увозили в местный санаторий, служивший жителям долины больницей. Скоро здесь снова будет оживленно – в госпиталь начнут доставлять людей в фургонах, запряженных лошадьми. Морин уходила все дальше. Она жадно смотрела и слушала. Звон топора в окрестных холмах. Вспышка красного – черный дрозд слетел на куст. Крики мальчиков, гнавших свиней через чащу.

Дети быстро приспособились к новой жизни. Один взрослый, куча ребятишек, пара собак и стадо свиней – школа и работа. Иная школа с иными уроками. И чтение с арифметикой, и другие науки: гонять парнокопытных туда, где валяются экскременты (собаки, в свою очередь, поедали часть человеческих испражнений), всегда брать с собой ведра для сбора свиного навоза (его нужно принести вечером).

И кое-что еще: как, например, ловить крыс и белок. В этой экологической системе грызуны занимали важное место. От них следовало оберегать амбары (чем в основном занимались кошки), но сами по себе они были полезны: пропитание они находили самостоятельно, годились в пищу, из крысиных шкур делали одежду и обувь, а из тонких костей – иголки.

Самым удачливым детям-охотникам выдавались награды.

Неподалеку от города уже установлены очистные сооружения. Испражнения животных и людей, перемешанные с древесной корой и опилками, засыпали в котлы. Стерилизацию осуществляло тепло, выделявшееся при брожении. Горячие газы отводились по трубам к мэрии и больнице, обогревали здания, а затем конденсировались. Такова была система отопления. На полученном в результате метаноле – древесном спирте – ездили грузовики, собиравшие экскременты (разумеется, не все).

Очистную систему еще не закончили – требовались дополнительные котлы, трубы и конденсаторы и, конечно же, квалифицированные специалисты, да и сам процесс оказался весьма трудоемкой, Однако Харди мог заслуженно гордиться тем, что уже сделано. К весне в котлах накопится много отстоя, то есть изрядное количество удобрений с высоким содержанием азота, стерильных и готовых к использованию, и, должно быть, достаточно метанола, чтобы смогли работать тракторы, без которых сложно обойтись в дни пахоты.

«Мы молодцы», – подумала Морин.

Хотя сделать предстоит гораздо больше: необходимо построить ветряки и водяные мельницы. Заняться севом. Устроить кузницу. Эл разыскал старую книгу о производстве бронзы и отливки из нее изделий в песке, но на это у людей не было времени. Зато теперь будет! Исчезла нависавшая над Твердыней угроза.

Когда Харви Рэндолл после битвы вошел в дом, он пел: «Не буду больше воевать!»

Легкой жизни ждать не приходилось. Молодая женщина подняла взгляд к облакам – те потемнели. Вот бы сквозь них пробились лучи!

Она жаждала снова увидеть солнце, и, кроме того, это было очень уместно: светило как символ их окончательной победы.

И хотя по небу теперь побежали тучи, Морин не позволила им опечалить себя. Она не собирается унывать. Слишком легко снова впасть в беспросветное отчаяние.

Рэндолл прав: можно поступиться практически чем угодно, чтобы избавить людей от чувства беспомощности и обреченности. Но прежде нужно победить это ощущение в собственной душе. Надо прямо смотреть на новый ужасный мир, зная, что он может сделать с собой – и бросить ему вызов. Вот тогда можно приниматься за дело.

Мысль о Харви натолкнула ее на воспоминания о Бейкере. Морин даже не знала, какова судьба тех, кто участвовал в экспедиции к АЭС.

Сейчас им ничто не угрожало. Новое Братство разгромлено, и с атомной станцией все будет нормально. Защитники АЭС отбили первую робкую атаку врага. Но…

Последнее сообщение Твердыня получила давно – три дня назад.

А если произошла вторая атака? Морин поежилась. Вдруг чертовы транзисторы сдохли, и передатчик вырубился? Или погибли люди – все до единого. Как знать… Джонни непременно должен был оказаться в гуще событий. Он – ведь знаменитость. «Пусть лучше сломаются транзисторы, – сказала себе Морин, – хватит ныть». Она спустилась с холма и направилась к госпиталю.

Алим Нассор разевал рот, пытаясь дышать, и не мог. Он полусидел в кузове грузовика; если бы он лежал, то гикнулся бы. Да и легкие как водой заполнены. Долго он не протянет. Они потерпели поражение. Братство разбито, а он – покойник.

Свон мертв. И Джеки тоже. Большая часть банды погибла в долине реки Тул. Братьев и сестер убили удушливые облака желтого газа, обжигавшего как огонь. Алим ощутил, что руки Эрики обтирают ему лицо какой-то тканью, но не мог сфокусировать на ней взгляд. Она – хорошая женщина. Белая, но осталась с ним и вытащила его, когда остальные сбежали. Ему захотелось сказать ей об этом. Если б только он мог говорить…

Он почувствовал, что машина замедлила ход, и услышал, как дозорный окликнул подъехавших. Значит, добрались до лагеря, и кто-то расставил часовых. Хукер? Он-то наверняка уцелел. Он не переправлялся через реку, он направлял огонь мортир и должен был спастись, если только его не настигла погоня. Алим задумался, хочется ли ему, чтобы Хук выжил. В принципе ему было наплевать. Какая разница?

Молот убил самого Нассора.

Грузовик затормозил. Алим почувствовал, как его поднимают и вытаскивают наружу. Его уложили вроде бы у огня – приятно. Эрика, похоже, сидит рядом.

Кто-то принес ему тарелку горячего супа. Алиму было трудно объяснить, что это напрасная трата хорошего варева: если он снова отключится, то уже не проснется. Собственная мокрота душила его. Он закашлялся, пытаясь прочистить легкие, чтобы хоть что-то сказать, но горло свело в таком спазме, что Алим перестал кашлять.

Потом до него донесся чей-то голос.

– И вы открыто неповиновались Господу Богу Саваофу! Ангелы Господни, вы уверовали в армию. Стратегия! Деяниям Ангелов нужна стратегия! Положитесь на Иегову! Делайте его дело! О, народ мой, выполни Его волю! Уничтожь Цитадель Сатаны, ибо такова воля Господня, и тем победишь!

Голос Пророка хлестал как бич.

– Не плачьте по павшим, ибо они пали, служа Господу! Велика их награда. О, вы, Ангелы, услышьте меня! Не время скорбеть! Время наступать во имя Господа!

– Нет, – прохрипел Нассор пересохшими губами.

– Это в наших силах, – ответил кто-то.

Алим не сразу понял, кто это. Но затем понял – Джерри Оуэн.

– У тех, кто засел на АЭС, нет отравляющего газа. А даже есть, неважно. Мы установим наши мортиры и безоткатные орудия на барже и взорвем турбины. Тут станции и крышка.

– Бейте во имя Божие! – воскликнул Армитедж.

Его призыв нашел отклик.

– Аллилуйя! – выкрикнул кто-то.

– Аминь! – добавил какой-то мужчина.

И возгласы множились, теперь в них зазвучало явное воодушевление.

– Че-орт! – наверняка выругался сержант Хукер.

Нассору не хватало сил, чтобы взглянуть на него.

– Алим, ты меня слышишь?

Он едва заметно кивнул.

– Он слышит, – произнесла Эрика. – не трогайте его. Ему нужно отдохнуть. И поспать.

Нет! Сон точно убьет его. Он отчаянно боролся за жизнь: каждый вдох стоил усилия воли. Если он расслабится, в следующий миг будет мертвым.

– Что мне теперь делать? – рявкнул Хук. – Ты – единственный оставшийся брат, с кем я могу перетереть.

Губы Нассора зашевелились, беззвучно произнося слова. Эрика переводила.

– Он спрашивает, сколько братьев осталось.

– Десять, – ответил Хукер.

Ага. Десять, значит. Последние черные в этом мире? Вряд ли. Ведь есть еще и Африка. Да? А вот среди врагов черных, кажется, не было.

Пожалуй, негров в Калифорнии больше не осталось. Алим зашептал снова.

– Десять – мало, – объяснила Эрика.

– Да. – Хукер наклонился пониже и почти приник к уху Нассора (чтоб никто его не услышал). – Мне придется торчать возле Пророка, – выпалил он. – Алим, он псих? Или он прав? У меня башка не варит.

Нассор замотал головой. Его не тянуло развивать данную тему. Армитедж снова начал вещать – о рае, который ждет павших. Слова сплавлялись в мутные медленные мысли Алима. Рай. Может, псих-проповедник не ошибся. Да, лучше думать, что он не врет.

– Он знает правду, – выдохнул Алим.

Костер согревал. В голове сгущалась тьма, несмотря на проблеск солнечного света, который, как казалось Алиму, он увидел.

Фразы проповеди плыли сквозь тьму, тонули.

– Нанесите удар, Ангелы! Не медлите! В сей день, в сей час! Такова воля Божья!

– Аминь!

Вопль сержанта стал последним, что услышал Нассор.

Когда Морин добралась до госпиталя, ее перехватила Малик и отвела в приемную.

– Я хочу помочь, – заявила дочь сенатора. – И еще я бы хотела побеседовать с ранеными. Один из сыновей Толлифсена был в моей группе, и он…

– Он мертв, – холодно сообщила Леонилла. – А вот помощь бы нам не помешала. Вам приходилось пользоваться микроскопом?

– С уроков биологии в колледже – нет.

– Нельзя забыть, как обращаются с микроскопом, – заметила Малик. – Сперва мне нужно взять образец крови. Сядьте сюда, пожалуйста. – Она вытащила из скороварки иглу и шприц. – Мой автоклав, – похвасталась она. – Не слишком красивый, но свое назначение выполняет.

Морин стало интересно, на что употребили остальные скороварки из фермерского дома. Игла вонзилась в ее руку, и молодая женщина поморщилась. Острие было туповатым.

Леонилла потянула поршень и осторожно выцедила кровь в пробирку, которую отыскали в детском наборе для химических опытов.

Пробирка отправилась в носок, к которому заранее был привязан нейлоновый шнур.

Малик принялась вращать носок над головой.

– Центрифугирую, – пояснила она. – Я просто показываю вам, как все это делается. Нам в лаборатории нужны помощники.

Она продолжала крутить пробирку и говорить.

– Мы отделили кровяные тельца от плазмы. Последнюю мы удаляем, вот так, видите? А сами тельца помещаем в соляной раствор. – Работала она очень быстро. – Здесь на полке у нас собраны образцы телец и плазмы тех, кому требуется переливание. Сейчас надо проверить ответную реакцию…

– А вы не хотите узнать, какая у меня группа крови? – спросила Морин.

– Чуть позже. Я в любом случае должна провести анализ. Пока мне даже неизвестно, к каким группам относится кровь раненых, и не могу это определить. Но ничего не поделаешь…

Комната, в которой находились женщины, раньше служила кабинетом. Стены недавно покрасили и оттерли до блеска. Стол, за которым работала Леонилла, был пластиковым – и стерильно чистым.

– Я помещаю ваши кровяные клетки крови в сыворотку крови раненого, а клетки пациента – в вашу сыворотку. Посмотрим в микроскоп…

Прибор тоже был из детского набора. Кто-то сжег местную школу раньше, чем Харди догадался послать туда людей за исследовательским оборудованием.

– Работать с ним трудно, – призналась Леонилла, – но я справилась. Надо аккуратно наводить на резкость. – Она помолчала. – Ага. Эритроциты слипаются в так называемые монетные столбики. В доноры для пациента вы не годитесь. Поглядите, сами все поймете.

Морин послушалась. Сперва она ничего не увидела, но потом настроила фокус, пальцы еще не забыли навык…

«Верно, – подумала она. – На самом деле это не забудешь».

Когда изображение обрело резкость, Морин разглядела кровяные тельца.

– Вы имели в виду крошечные столбики, которые смахивают на покерные фишки? – спросила она.

– Покерные фишки?

– Как блюдца…

– Да. Это и есть «монетные столбики» эритроцитов. Выявляется слипание. Что касается группы крови, какая у вас?

– Первая.

– Хорошо. Нужно составить картотеку на всех. В вашей карточке я отмечу, что ваша кровь не годится для Джейкоба Винджа, и то же самое отмечу и в его бланке. Теперь проверим, как с остальными. – Леонилла проделала те же манипуляции снова, потом еще раз. – Ясно. Вы можете быть донором для Билла Дардена. Делаю соответствующие пометки. Вы познакомились с процедурой. Вот пробы крови с ярлычками. Каждую нужно проверить на совместимость с другими – с образцами доноров и пациентов. – Малик сделала паузу и продолжила: – Затем мы исследуем донорскую кровь на взаимную совместимость, хотя это сейчас менее важно. Тогда, если кому-нибудь из вас в будущем понадобится переливание, у нас уже будет необходимая информация…

– Разве вы не возьмете у меня кровь для Дардена? – Морин попыталась вспомнить, кто это такой.

Он появился в Твердыне позже остальных, но его приняли, поскольку здесь жила его мать. В сражении он участвовал – был в отряде шефа Хартмана.

– Я перелила ему пинту, – ответила Леонилла. – Спасибо Рику Деланти. У нас нет возможности хранить цельную кровь, вот в чем дело… Если Дардену опять понадобится переливание, я пошлю за вами. Но мне пора в отделение. Если вы действительно хотите помочь, продолжайте исследования на взаимную совместимость.

Первая самостоятельная проба у Морин не удалась, но затем она обнаружила, что если действовать скрупулезно, то это совсем не трудно, только скучно. Запахи, доносившиеся из очистных сооружений, работу не облегчали, но выбирать не приходилось.

Зданию требовалось тепло, выделявшееся в котлах, где происходило брожение. Прогоняя газ по трубам, проложенным через мэрию и госпиталь, они получали «отопление», не стоившее им ни гроша.

Но люди расплачивались за него по полной программе.

Через час зашла Леонилла и забрала какую-то пробу и карточку. Она ничего не объясняла, да в том и не было необходимости. Морин успела прочесть имя.

Раненой оказалась одна из дочерей Арамсона, шестнадцати лет (она бросала в противника динамитную «бомбу»).

– Будь у нас пенициллин, она бы точно выкарабкалась, – произнесла Малик. – Но про него теперь можно забыть.

– Мы не сумеем его производить? Почему? – спросила Морин.

Леонилла покачала головой.

– Вакцины, может быть, сможем. Но антибиотики – нет. Требуется сложнейшее оборудование. Точная регуляция температуры. Высокоскоростные центрифуги. Нет, мы должны научиться жить без него. – Леонилла поморщилась. – Поэтому глубокий порез будет означать смертный приговор. Люди должны это понять. Мы не вправе игнорировать правила гигиены и первую медицинскую помощь. Любая ранка должна быть тщательно промыта и продезинфицирована. И скоро у нас кончатся запасы противостолбнячной сыворотки. Хотя, вероятно, нам удастся наладить ее изготовление. Будем на это надеяться.

Арбалет был громоздкий и взводился с помощью колеса. Харви с усилием провернул его и наложил на тетиву длинную стрелу. Он взглянул на Брэда Вагонера:

– У меня такое ощущение, что следовало надеть черную маску.

Мужчина скривился.

– Давай, – сказал он.

Рэндолл прицелился. Арбалет уже установили на треноге. Видимость была отличная. Они стояли на холме, возвышающемся над Долиной Битвы.

«Теперь ее будут называть именно так», – подумал Харви и опять нацелил арбалет – мишенью был человек, который находился внизу. Он лежал ничком на земле, связанный, но шевелился.

Рэндолл снова проверил прицел и шагнул в сторону.

– Годится, – произнес и потянул спусковой рычаг.

Стальная тетива прожужжала, замок спускового механизма щелкнул. Вылетела стрела – тонкий стальной прут более ярда длиной, с металлическим оперением.

Стрела пронеслась по пологой траектории и вонзилась в человека. Его руки судорожно дернулись и замерли. Харви и Вагонер не видели его лица. Он, по крайней мере, не кричал.

– Еще один – примерно на сорок ярдов левее, – проговорил Брэд. – Его я беру на себя.

– Спасибо.

Харви отошел в сторону. То, что они делали, слишком задевало за живое. Винтовка была бы лучше. Или что-нибудь покруче. Стреляя из пулемета, не чувствуешь никакой причастности. Если убьешь человека гранатой, можно убедить себя, что убил не ты, а оружие. Но арбалет приходилось взводить самому. Лично.

Ничего иного не оставалось. Спуститься в долину означало обречь себя на верную гибель. Ночью похолодало, и горчичный газ сконденсировался; кое-где в воздухе еще плавали желтоватые струйки дыма. Никто не мог находиться в долине. Можно было просто оставить в ней раненых врагов – на медленную смерть или убить их. (Благодарение Господу, пострадавших защитников Твердыни удалось вовремя перевезти в тыл, но Харви знал, что Эл приказал бы начать атаку в любом случае.) Тратить винтовочные или пулеметные патроны на то, чтобы прикончить умирающих солдат Братства, они не могли. Арбалетные стрелы можно будет забрать: после первого же ливня или нескольких теплых дней газ рассеется.

Из трупов получится хорошее удобрение. Следующей весной Долина Битвы станет отличным местом для посева. А сейчас здесь завершается бойня.

«Мы победили. Победа».

Рэндолл постарался вызвать в памяти ту окрыляющую радость, которую ощутил накануне, испытанное поутру сознание того, что жив. Он знал, что способен на это. То, чем они сейчас занимались, было ужасной необходимостью. Нельзя оставлять раненых мучиться. Все равно они скоро бы умерли, но гуманнее – убить их, дать легкую смерть.

Но с этого момента с войной покончено. Они могут возродить цивилизацию. Братство выполнило за Твердыню определенную работу – окрестности почти обезлюдели. Значит, то, что уцелело после Падения Молота, теперь принадлежит им. Харви заставлял себя думать только об этом: возможно, через некоторое время они доставят сюда чудесные и полезные находки…

Услышав звон тетивы, он обернулся. Его очередь. Пусть Брэд минуту побудет наедине с самим собой.

Исследование крови было закончено, и Морин отправилась к пострадавшим. Смотреть на них оказалось тяжело – но не настолько, как она предполагала.

Она знала, почему так происходит, но гнала прочь эти мысли.

В госпитале было не слишком страшно: самые тяжелые пациенты уже умерли. А их, вообще, лечили?.. Леонилла, доктор Вальдемар и его жена-психиатр, Рут, понимали, насколько ограничены их возможности – а те, кто наглотался горчичного газа или получил ранение в брюшную полость, были обречены. В Твердыне не было ни антибиотиков, ни профессионального медицинского оборудования… Кроме того, большинство отравленных газом, даже если б их удалось выходить, неминуемо бы ослепли. Может, врачи решили, что смерть людей – наилучший вариант? Спрашивать Морин не хотелось. Она покинула госпиталь.

В мэрии готовились к торжеству, к празднованию победы.

«Мы это, черт дери, заслужили, – сказала себе Морин, – мы можем горевать о погибших, но должны жить дальше. Люди трудились, сражались и умирали ради этой минуты. Ради праздника, означающего завершение бойни. Худшее из того, что принес с собой Молот, позади. Теперь будем все восстанавливать».

Джоанна и Роза Вагонер ликовали: они сумели зажечь лампу.

– Получилось! – вопила Джоанна. – Привет, Морин! Видите, она заправлена метанолом!

Лампа давала тусклый свет. Ну и что с того? Вдоль стен зала, где тянулись полки с книгами, поставили столы. Дети водружали на них пуншевые чаши. Тутовое вино, действительно превосходное (ну, скорее, не очень скверное), ящик добытой неизвестно кем кока-колы. И еда – в основном рагу. Незачем допытываться о том, какое мясо для него использовалось. Крысы и белки схожи на вкус, как и крольчатина с кошатиной. Овощи присутствовали, но в небольшом количестве. Картошка превратилась в дорогой и редкий деликатес. Зато овса оказалось вдоволь. В Твердыню притащились двое скаутов Гордона Вэнса и принесли тщательно отсортированные мешки с зерном. То, что похуже – для еды, отборные – для будущего посева.

Сьерра от края до края заросла диким овсом.

Национальная кухня шотландцев – сплошные злаки.

Сегодня вечером выяснится, каково на вкус другое шотландское блюдо – рубец с потрохами и приправами…

Морин успела полюбоваться и холлом. Женщины и дети развешивали яркие ткани вместо настенных ковров: украшали помещение всем, чем угодно, лишь бы создать праздничную атмосферу.

Кабинет мэра находился за дверью – в противоположном конце холла.

Туда Морин и направилась. Там уже собрались ее отец, Харди, Зейц, Джордж и Эйлин Хамнер.

Разговор резко прекратился. Она поздоровалась с Кристофером, и он ответил, но вид у него сделался слегка испуганный, будто при ее появлении он ощутил вину. Или ей просто показалось? Но тишина, воцарившаяся в комнате, не являлась плодом ее воображения.

– Продолжайте, – произнесла Морин.

– Мы тут просто беседовали, – сказал Эл. – Я не уверен, что вам будет интересно нас слушать.

Она рассмеялась:

– Не беспокойтесь. Продолжайте, – повторила она.

«А если, черт побери, вы считаете меня принцессой, то я скоро выясню, что здесь происходит».

– Хорошо… Итак, предмет нашего обсуждения несколько неприятен, – вымолвил Харди.

– Неужели? – Морин села возле отца.

Выглядел он неважно. Она знала, что зиму он не переживет.

Врачи Бетесды говорили сенатору, что он должен перестать нервничать, но разве в такой ситуации это представлялось возможным?

Она положила ладонь ему на руку, улыбнулась, и он улыбнулся в ответ.

– Скажите Харди, что я буду паинькой, – прошептала Морин.

– Уверена, котенок?

– Да. Я за себя отвечаю.

– Эл, – проговорил Джеллисон.

– Хорошо, сэр. Речь о пленных. Что нам с ними делать?

– В госпитале раненых солдат Братства немного, – заметила Морин. – Я думала, их будет больше…

Харди кивнул.

– Остальные… они… ими занимаются. Тревожиться надо вот о чем: нам сдались сорок один мужчина и шесть женщин. Рассмотрим несколько вариантов, – он принялся загибать пальцы. – Первая позиция. Можно принять их в свою среду как равных…

– Никогда, – прорычал Кристофер.

– Вторая. Пусть будут нашими рабами. Третья. Отпускаем их. Четвертая. Убиваем их.

– Мы их не отпустим! – взвился Джордж. – Они ж опять присоединятся к своей секте! Куда еще им деваться? А Братство по-прежнему многочисленнее нас. Не забывайте об этом. Отступив миль на десять-пятнадцать, они снова полезли в драку – и сражались очень неплохо. У них еще есть вожаки, грузовики и мортиры… Конечно, мы захватили значительную часть их вооружения, но сами они по-прежнему там. – Мужчина хищно оскалился. – Хотя, готов спорить, к нам они теперь носа не посмеют сунуть – никогда. – Взгляд его затуманился. – Кстати, а рабы нам не помешают…

– Да. – Харди кивнул, соглашаясь. – Судите сами… Приведение в действие насосов компрессора вручную – тогда у нас опять будут холодильники. Токарные станки на мускульной силе. Шлифовка линз. На пленных можно даже пахать. Существует много работ, выполнять которые никому не хочется…

– Но рабство? – запротестовала Морин. – Нет. Это ужасно.

– А что б вы сказали, если бы мы назвали это «приговорить к каторжным работам»? – осведомился Эл. – Намного ли хуже станет их жизнь по сравнению с той, которую они вели в Братстве? Или в тюрьмах до Молота?

– Нет, – заявила молодая женщина. – Я беспокоюсь не о них. А о нас. В кого мы превратимся?

– Тогда казним их и покончим с этим, – буркнул Джордж. – Потому что выпустить их на волю мы, черт побери, не можем! Значит, выхода нет? Ни выпустить их, ни принять к себе, так?

– Почему? – не унималась Морин. – Пусть уходят.

– И они сразу вернутся к людоедам, – сказал Джордж.

– Представляет ли теперь секта такую же опасность, как и раньше? – спросила дочь сенатора.

– Для нас – нет, – ответил Кристофер. – В Твердыню они точно не полезут.

– А к весне, я полагаю, от Братства мало что останется, – добавил Харди. – Они плохо подготовились к зиме. Во всяком случае, тем, кто попал к нам в плен, об этом ничего не известно.

Морин боролась с овладевшим ею чувством.

– Мне страшно, – наконец произнесла она.

– Как же нам поступить? – вопросил Джеллисон. Голос его звучал тихо: он берег силы. – Цивилизациям свойственны те нормы морали и этики, какие они могут себе позволить. Вы сами видите, что в настоящее время у нас и того, и другого совсем немного… Мы не сумеем обеспечить уход за своими ранеными, тем более за чужаками, попавшими в плен. Зато мы способны прекратить их страдания. Что мы вправе позволить себе по отношению к ним? Морин права, мы не должны превращаться в варваров, но наши благие стремления не соответствуют нашим возможностям.

Она погладила руку отца.

– Как раз над этим я размышляла еще на прошлой неделе. А если наши возможности ограничены, значит, нам надо делать то, что должно… Но чего мы не смеем делать – это привыкать ко злу! Мы обязаны ненавидеть зло, даже если у нас нет выбора.

– Но перед нами стоит конкретная проблема, – перебил Кристофер. – Я голосую за то, чтобы перебить их. Я это сделаю лично.

Морин знала, что он не пригнал в Твердыню ни одного пленного. И он не поймет – никогда. По-своему Джордж – хороший человек. Он поделился всем, что у него было. Он вкалывал в поте лица и не жаловался. И работал не только на себя.

– Нет, – проговорила Морин. – Итак, мы не можем отпустить их на волю. И принять их – в качестве полноправных сограждан. Поэтому, к сожалению, нам остается лишь одно… Пусть трудятся в Твердыне, чтобы мы могли позволить себе чуточку больше… Но мы не должны называть их рабами, поскольку тогда у нас появится искушение, и мы вообразим себя их хозяевами… Мы вправе принудить их к той или иной работе, но называть их будем военнопленными. И относиться к ним станем соответственно.

Эл поглядел на нее сконфуженно. Он и не подозревал, что она может быть такой напористой. Он перевел взгляд на сенатора, но увидел лишь смертельно усталого человека.

– Ладно, – сказал Харди. – Эйлин, нам надо устроить лагерь для военнопленных.