Сомневаться во всем, верить всему – вот два решения, одинаково удобные: и то и другое избавляет нас от необходимости размышлять.

Морин стояла на вершине скалы. С неба продолжал моросить теплый дождь. В тучах вспыхивали молнии. Девушка шагнула ближе к глубокой расселине в гранитной глыбе. Поверхность оказалась скользкой. Дочь сенатора едва заметно улыбнулась, вспомнив, как даже прежде отец предупреждал – не ходи туда одна…

Закончить мысль было трудно. Морин не могла подобрать названия тому, что произошло. «Конец света» звучало банально, и еще не стало окончательной правдой. Пока. Здесь, на ранчо, которое они теперь называли «Твердыней», мир все же устоял. Она не могла разглядеть долину из-за пелены дождя, но этого и не требовалось.

Там, внизу, кипит суматошная деятельность. Происходит учет всего: бензина, патронов, иголок и булавок, пластиковых пакетов, пищевых жиров, аспирина, огнестрельного оружия, бутылочек для детского питания, посуды, цемента – любых вещей, с помощью которых можно пережить грядущую зиму. Эта задача возложена на плечи Эла. Морин, Эйлин и Мари Вэнс присоединились к нему и вместе с ним обходили окрестные дома.

– Ищейки, вот мы кто! – крикнула Морин навстречу дождю и ветру и тихо добавила: – Все чертовски бесполезно.

Правда, то, что приходилось рыскать по чужим ранчо, ее совсем не обескураживало. Если что-то им крайне необходимо, если что-то может спасти их, почему бы не пополнить запасы? А Харди дотошен и кропотлив. Так что обшаривание чужих домов не являлось моральной дилеммой. Те же, кто пытался что-то прятать, были просто-напросто глупцами, и по их поводу Морин тоже не волновалась. Беспокоили ее другие, те, кто возлагал на нее надежды. Они верили. Они не сомневались, что сенатор Джеллисон спасет их, и трогательно радовались при виде его дочери. Их не тревожило, что она будет всюду совать свой нос и, вероятно, заберет их имущество. Они охотно предлагали ей то, чем владели, причем добровольно – в обмен на покровительство и защиту, которых, в принципе, не было и в помине.

Некоторые фермеры и ранчеры проявляли гордость и независимость. Они понимали необходимость организованности, но не желали раболепствовать. Но были и другие. Жалкие беженцы, каким-то образом просочившиеся мимо застав. Горожане, в свое время купившие здесь дома, и удравшие сюда в страхе перед падением Молота, а сейчас – абсолютно беспомощные. И сельские жители, чей образ жизни целиком и полностью зависел от грузовиков, доставляющих продовольствие, от вагонов-рефрижераторов и от погоды в Калифорнии. В общем, для всех этих людей Джеллисон являлся олицетворением высшего органа власти, тем правительством, которое возьмет на себя всю ответственность и укажем им, что делать.

Морин такое бремя казалось невыносимым. Она лгала людям. Она сулила им спасение и отводила взгляд. В нынешнем году урожая нигде не будет. А надолго ли хватит припасов, добытых из полузатопленных магазинов и складов? Достаточно ли провизии и одежды? Сколько еще беженцев скитается по Сан-Хоакину?

И какое право имеет Морин жить, когда мир умирает?

Поблизости сверкнула молния. Молодая женщина не шелохнулась. Она стояла на голом граните у края пропасти. «Я хотела, чтобы у меня появилась цель. Вот она и появилась. Но это уже чересчур».

Ее жизнь никогда не вращалась вокруг вашингтонских вечеринок и приемов, на которых вечно сплетничали. Нельзя сказать, что выжить, когда настал конец света, – вещь банальная. Но ведь так и есть. Если жизнь – всего лишь существование, то в чем разница?

Но в Вашингтоне было уютнее. Там легче скрыть, что тебе плохо.

Вот единственное отличие.

Она услышала за спиной шаги. Кто-то к ней подкрадывается? Оружия у Морин не имелось, и она вздрогнула. Смешно. Она застыла на самом краю, на вершине скалы, вокруг полыхают молнии – и струсила. Но она испугалась чужих шагов впервые за все время, проведенное в долине. И поняв это, ужаснулась еще больше. Молот разрушил и уничтожил мир. Даже ее любимое место перестало быть убежищем.

Она обернулась, взглянула на мужчину с винтовкой, который приближался к ней, и чуть переместила вес своего тела. Это же так легко…

Он подошел ближе. На нем были пончо и широкополая шляп надвинутая на лоб.

– Морин? – окликнул он.

На нее нахлынуло облегчение. В ее голосе пробивался истерический смех, когда она произнесла:

– Харви? Что вы тут делаете?

Рэндолл замер в нерешительности. Морин вспомнила, что он боится высоты, и шагнула ему навстречу – подальше от расселины.

– Я здесь по обязанности, – ответил мужчина. – А с какой стати вы сюда забрались?

– Не знаю. – Она вздохнула. – Решила промокнуть… наверное. – Она поняла, что сказала правду.

Несмотря на дождевик, она вымокла с головы до пят. В коротких резиновых сапожках хлюпала вода, по спине стекали струи – уже не теплые, а прохладные.

– Почему по обязанности?

– Я дозорный. У меня рядом укрытие. Пойдемте, спрячемся там, Морин.

– Хорошо.

И она покорно зашагала следом за Харви по гребню. Он не оглядывался.

Через пятьдесят ярдов Морин обнаружила скальные обломки, наклоненные друг к другу. Под ними находилось неуклюжее сооружение из деревянных досок и пластиковых мешков для мусора. Морин и Рэндолл забрались в убежище. Тусклый дневной свет пробивался внутрь, и Морин огляделась по сторонам. Всю обстановку составляли – надувной матрац, спальник да ящик, служивший табуретом или столом. В землю был вогнан столб, а в него вбиты колышки, на которых висели охотничий рожок и пара мешков – один с книгами в мягких обложках, другой – с едой.

– Добро пожаловать во дворец, – произнес Харви. – Снимайте верхнюю одежду и обсушитесь. – Он говорил будничным тоном, как будто нет ничего удивительного в том, что он нашел ее, стоящую в одиночестве на голой скале среди беспрестанно вспыхивающих молний.

Укрытие оказалось просторным, места вполне хватало, чтобы стоять. Рэндолл скинул шляпу и пончо и помог девушке снять дождевик. Одежду он аккуратно повесил на колышки возле входа.

– Что вы охраняете? – спросила Морин.

– Обходной путь к нам. – Мужчина пожал плечами. – Вряд ли в такую непогоду кто-нибудь объявится. А если и притащится сюда, вряд ли я его или их замечу…. но тем не менее укрытие никогда не помешает, не так ли?

– А вы тут… живете?

– Нет. Мы несем вахту по очереди. Я, Тим Хамнер, Брэд Вагонер и Марк. Иногда Джоанна. Живем мы внизу. А вы не в курсе?

– Нет!

– Я не видел вас с тех пор, как мы приехали сюда, – продолжал он. – Я несколько раз пытался вас найти, но у меня создалось впечатление, что вы постоянно отсутствуете. По крайней мере, когда я появлялся на ранчо, так оно и было. И вообще, в особняке ко мне относятся настороженно. Но так или иначе, спасибо за голос, поданный за меня.

– Голос?

– Сенатор сказал, вы попросили, чтобы меня впустили.

– Что ж, пожалуйста.

«Решить тогда было легко. Но я не сплю с каждым встречным. Даже если ты сразу почувствовал себя виноватым и удрал в другую комнату, все равно, то, что между нами произошло, было прекрасно, и я ни о чем не жалею. Вот что я думаю, честно. Если ты мне настолько не безразличен, что я переспала с тобой, я должна была спасти тебе жизнь, верно?»

– Располагайтесь. – Он кивнул на деревянный ящик. – Когда-нибудь я обзаведусь приличной мебелью. Делать здесь нечего, кроме как наводить уют.

– Не понимаю, какую пользу вы приносите, сидя в убежище, – произнесла Морин.

– Я тоже. Но попробуйте объяснить все Харди. Карты показывают, что это отличное место для наблюдательного пункта. Когда видимость станет больше пятидесяти ярдов, так и будет, но сейчас то, чем я занимаюсь, – напрасная трата времени, сил и людских ресурсов.

– У нас полно людских ресурсов, – возразила она.

Молодая женщина осторожно присела на ящик и прислонилась к обломку скалы.

Тонкий слой пластика между ее спиной и поверхностью камня был влажным от конденсата.

– Вам следует как-то защититься от влаги, – добавила Морин и провела пальцем по мокрому пластику.

– Всему свое время. – Рэндолл, чувствуя неловкость, постоял посреди убежища, затем подошел к надувному матрацу и плюхнулся на спальник.

– Вы считаете Эла дураком, – проговорила она.

– Ничего подобного, – серьезно ответил он. – Наверное, именно тут я могу принести некоторую пользу. Если мимо меня проползет группа налетчиков, я окажусь вооруженным человеком в их тылу. Кроме того, я смогу предупредить людей внизу, – что тоже не пустяк. Нет, я не считаю Харди дураком. И вы заметили, что у нас есть людские ресурсы.

– Даже слишком, – сказала Морин. – Куча народа, и мало еды.

Куда делся тот беспечный улыбающийся парень, которого она как-то раз взяла с собой на прогулку по горам? И он не рассказывал о галактических империях, не спросил, зачем она пришла сюда. Не с этим мужчиной она спала.

Кто он такой? Он почти напомнил ей Джорджа. Выглядел он уверенным в себе. Винтовку он прислонил к столбу, чтобы была под рукой. Морин заметила, что на карманах его куртки нашиты петли для патронов.

«В целом мире есть два человека, с которыми я спала, и оба они чужие. И Джордж, если честно, не в счет. То, что делаешь в пятнадцать лет, всегда не в счет. Торопливое, яростное совокупление на склоне холма, недалеко отсюда, и оба мы были так напуганы происшедшим, что никогда не говорили об этом. И вели себя так, словно ничего не случилось.

Джордж и этот мужчина. Два незнакомца. Остальные мертвы. Джонни Бейкер наверняка погиб. Мой бывший муж – тоже. И… Перечень не слишком велик».

Люди, которых она любила – год, неделю, даже одну-единственную ночь. Их оказалось немного, и в момент Падения Молота они находились в Вашингтоне. Теперь никого из них нет в живых.

«Кто-то во время испытаний проявляют силу и твердость. Таков Харви Рэндолл. Я тоже думала, что я такая. Теперь я поняла – нет».

– Я боюсь.

«Что я несу?»

Она ждала, что он начнет ее успокаивать. Утешать – как сделал бы Джордж. Эти слова были бы ложью, но…

Морин никак не ожидала истерического хохота.

Рэндолл хихикал, булькал, всхлипывал, заходился от смеха.

– Ну и ну! – еле выговорил он. – Господи, вы же не видели ничего такого, чего бы вам следовало бояться! – Теперь он кричал на нее. – Вы знаете, что творится за пределами ваших владений?! Откуда?! Вы-то прятались в долине!

Он старался справиться с собой. Морин зачарованно наблюдала, как он постепенно берет себя в руки. Наконец смех затих. И о диво! – перед ней опять сидел суровый незнакомец.

– Извините, – просто произнес он, однако безо всякой небрежности.

Похоже, он искренне просил прощения.

Она в ужасе уставилась на него.

– Вы тоже? Все это лишь наигранное, да? Ваше хваленое мужское хладнокровие, я имею в виду?

– А чего вы хотите? – буркнул Харви. – Что мне еще остается? И я на самом деле прошу у вас прощения. Не хотел сорваться…

– Ничего страшного.

– Нет, – сказал он. – Единственный шанс, какой у нас есть, – действовать рационально. И когда один из нас ломается, остальным приходится взваливать на плечи дополнительную ношу. Вот за что я прошу извинить меня. Такое находит на меня редко, но увы! Пока я только привыкаю. Но не следовало позволять вам видеть мой срыв. Вам-то, конечно, легче не станет…

– Но ведь иногда необходимо… высказать кому-нибудь то, что у вас на душе, – перебила его Морин.

Они замолчали, слушая шум дождя, и ветра, и раскаты грома в горах.

– А давайте махнемся, – добавила она. – Откровенность за откровенность.

– Умно ли так поступать? – возразил он. – Я не забыл, как мы встретились здесь, на гребне скалы, в прошлый раз.

– И я не забыла, – откликнулась она дрожащим голосом.

Ей показалось, что Рэндолл намеревается встать, и она затараторила:

– Не представляю, что мне делать. Правда.

Теперь он сидел неподвижно, и Морин засомневалась, хотел ли он вообще подниматься со спальника.

– Расскажите, – попросил он.

– Нет.

Она не могла толком его разглядеть. Мешал полумрак и щетина на подбородке и щеках. Иногда сверкнувшая молния заливала укрытие ярким светом жутковатого зеленого оттенка – из-за пластиковых мешков болотного цвета – да и только. Кроме того, вспышка на мгновение ослепляла Морин, и понять выражение лица Харви она никак не могла.

– Вот так и обстоят дела, – проговорила она.

– И?..

– А люди надеются, – продолжала она. – Они приходят к нам – или я навещаю их…. И они верят, что мы спасем их. Что я вытащу их… Некоторые свихнулись. В городке есть мальчик, младший сын мэра Зейца. Ему пятнадцать. Он голый бродит под дождем, пока мать не уводит его в дом. Есть пять женщин, чьи мужья не вернулись с охоты. И старики, и дети, и горожане – и все они ждут от нас чего-то… Харви, я не умею творить чудеса, но должна притворяться, что умею…

Она едва не рассказала ему и остальное: о сестре Шарлотте, которая одиноко сидит в комнате и сверлит стену пустым взглядом, но оживает и кричит, если некоторое время не видит своих детей. О Джине, негритянке с почты: она сломала ногу и лежала в канаве, пока кто-то не нашел ее, а потом умерла от гангрены, и никто не смог ей помочь. О троих ребятишках, заболевших тифом и вскоре после этого скончавшихся. О других – сошедших с ума. Рассказ о них не должен звучать банально. Но звучал.

– Я устала внушать людям ложную надежду, – призналась она.

– Вы должны, – заметил он. – Это важней всего на свете.

– Почему?

Харви недоуменно развел руками.

– Так ведь выбора нет. Нас осталось очень мало.

– Если жизнь не ценилась прежде, почему ее вдруг бы начали ценить именно сейчас?

– Потому что она важнее всего.

– Нет! Какая разница между бессмысленным выживанием в Вашингтоне и таким же выживанием здесь? И то и другое ничего не значит.

– Значит – для других. Для тех, кто ждет от вас чуда, – настаивал Рэндолл.

– Хватит! Почему зависимость от кого-либо становится такой… значимой? Почему моя жизнь от этого приобретает смысл?

– Иногда только это и важно, – серьезно ответил Харви. – А затем вы внезапно обнаруживаете, что существует нечто гораздо большее. Но сперва вы делаете свою работу, к которой у вас по-настоящему не лежит душа, – вы заботитесь об окружающих. А потом вы вдруг понимаете, как важно продолжать жить. – Он печально улыбнулся. – Хотите я вам исповедуюсь, Морин?

– Да.

– Вы действительно не прочь меня выслушать?

– Не знаю. Да, хочу.

– Хорошо.

И он рассказал ей все. О лихорадочных приготовлениях к Падению Молота и о ссоре с Лореттой. О своих угрызениях совести и чувстве вины из-за их мимолетного романа – не столько потому, что он переспал с Морин, но, возможно, как раз потому, что впоследствии он часто думал о ней и сравнивал ее с женой.

И о том, как его отношение к Лоретте изменилось.

Харви говорил и говорил, и она внимательно слушала, хотя пока многое не понимала.

– И вот мы очутились здесь, – произнес он. – Мы в безопасности. Вас наверняка бы тоже испугало это ощущение: осознавать, что вы живы, а тот, кого вы любите, растерзан и изломан, как старая тряпичная кукла. Но я не хочу, чтобы вы когда-нибудь испытали то, что пришлось испытать мне на собственной шкуре. И я вам скажу напоследок, Морин… то, что ваш отец делает в долине – важнее всего на свете. И это по-настоящему бесценно. Вот что не дает нам всем загнуться. За такое, между прочим, не жаль заплатить любую цену. И у кого-то еще появилась надежда. Чувство, что он спасен.

– Нет! Это и есть настоящий ужас! Ложные надежды! Конец света, Харви! Наш проклятый мир развалился, а мы обещаем то, чего нет и никогда не будет.

– Конечно, – согласился он. – Мы в курсе того, что случилось.

– Но зачем же вообще стремиться пережить зиму?

Он встал и подошел к ней. Морин не шевелилась. Он склонился над девушкой, не притрагиваясь к ней, и она затаила дыхание.

– Во-первых, все не безнадежно, – проговорил он. – Харди и ваш отец выработали отличный план. Чтобы реализовать его, нужно немалое везение, но шанс есть. Как по-вашему?

– Наверное. Но если мы исчерпали наш запас удачи?

– А теперь, перейдем ко второму пункту, – безжалостно продолжал Харви. – Предположим, что зимой мы умрем с голода. Даже если и так, то игра все равно стоит свеч. Если мы сможем хотя бы на паршивый час, избавить кого-нибудь от тех душевных мук, какие переживал я, корчась на заднем сиденье автомобиля… Морин, если знаешь, что избавил хоть одного человека от такого ада, можно спокойно умереть. И вы в силах сделать это. Если вам нужно лгать – лгите. Но не сдавайтесь.

Он не шутил. Возможно, он тоже врал, притворялся, но ведь он действительно подразумевал именно это – в противном случае, зачем бы ему распинаться перед ней?

«Возможно, он прав. Господи! Сделай так, чтобы он и впрямь оказался прав. Только Тебя ведь нет, Тебя нет?

Насколько ты сам веришь себе, Харви Рэндолл? Насколько тверда твоя решимость? Пожалуйста, не растеряй ее, ведь она начинает передаваться мне. И она может стать и моей решимостью».

Она подняла глаза на Харви и прошептала:

– Хотите, чтобы я опять была вашей?

– Да. – Он не шелохнулся.

– Почему?

– Я месяцами думал о вас. И я больше не хочу чувствовать вину. Я хочу любить кого-нибудь и хочу, чтобы меня любили.

– Вы перечислили веские причины.

Морин поднялась и потянулась к нему. Ощутила его руки на своих плечах. Он обнял ее, слегка прижав к себе, любуясь ею. Влажный ворот свитера холодил шею.

Она едва не отпрянула: то, что могло сейчас произойти, было бы не случайным, не таким, как в прошлый раз. И это бы точно не стало очередным пустяком.

Его ладони на ее спине были теплыми, от него пахло потом и усталостью – честный запах, в отличие от ароматов аэрозолей. Когда он нагнулся, чтобы поцеловать ее, ее тело словно ударило током, и она вцепилась в Харви, прильнула, вжимаясь в него, надеясь забыться.

Постелив сверху спальник, они легли на надувной матрац. Теперь он нежно обнимал ее, и она знала, что будет хорошо – и по прошествии долгого времени стало хорошо.

Потом она лежала рядом с ним, наблюдала, как молнии рисуют странные узоры на болотном пластике, и думала о том, что натворила.

Делай свою работу.

Вот зачем дается жизнь – делать свое дело. Кажется, что-то такое имел в виду Альбер Камю в «Чуме», и именно подразумевал и Харви.

«Моя жизнь включает в себя массу всякой всячины, но я не уверена, что в нее должен войти и Рэндолл. Вот в чем парадокс. Он сказал мне, для чего я должна жить, и я прекрасно понимаю, что одной мне не справиться, но что бы сделал Джордж, если бы знал, где я сейчас?»

Выгнал бы парня.

– Что случилось? – спросил он.

Его голос доносился словно бы издалека.

Обернувшись к нему, Морин попыталась улыбнуться.

– Ничего. Все. Просто я думала.

– Ты дрожишь. Замерзла?

– Нет. А твой сын?.. И мальчик Мари?

– Они где-то там, наверху. И я должен пойти искать их. Я давно пытаюсь убедить Харди отпустить меня, но он слишком занят, чтобы беседовать со мной. Если потребуется, я уйду без разрешения, но я сначала спрошу его снова. Завтра. Не получится. Нет. На завтра намечено кое-что другое.

– Ранчо Романов.

– Да.

– Ты примешь участие в этом?

– Похоже, жребий пал на нас с Марком. К нам присоединятся мистер Кристофер и его брат. Эл Харди. И еще несколько человек.

– Будет перестрелка? Ты понимаешь, что тебя могут убить?

– Ага. Они стреляли в Гарри. И кого-то они уже прикончили.

– Не боишься? – спросила она.

– А как же иначе? Но надо – значит, надо. А когда все будет позади, я попрошу Харди позволить мне отправиться в горы вместе с Марком.

Морин не стала спрашивать Харви, обязательно ли ему уходить. Она не потеряла остатки разума.

– Вернешься?

– Да. А ты хочешь?

– Да. Но… но я не люблю тебя.

– Ну и ладно, – проворчал он и усмехнулся. – Мы ведь едва знакомы. Когда-нибудь ты влюбишься в меня?

– Не знаю. – «Не смею себе такое даже позволить». – Вряд ли я когда-нибудь кого-нибудь любила. У любви нет будущего. Впрочем, будущего вообще нет.

– Полюбишь, – возразил Харви.

– Давай не будем о грустном.

В Сахаре льет дождь. Озеро Чад выходит из берегов и затапливает город Нгигми.

Нигер и Вольта под водой – в паводке тонут миллионы тех, кого пощадило цунами. В восточной Нигерии племя Ибо поднимает восстание против местного правительства.

Далее к востоку палестинцы и израильтяне внезапно осознают, что уже нет великих держав, способных вмешаться в драку: на сей раз война будет вестись до победного конца. Войска Израиля, Иордании, Сирии и Саудовской Аравии выступают в поход. Реактивных самолетов тоже нет, а для танков не хватает горючего. Восполнять расход боеприпасов нечем, но сражение не закончится, пока у людей есть ножи.