Каждый был приятно удивлен пением Галичо, правда, по-разному. Некоторые расхваливали его молодой голос, полный непостижимой гармонии; некоторые — сам стиль, сладостный и нежный, способный очаровать даже мятежную душу, восстающую против любви; многие превозносили его легкие рифмы, доселе неизвестные простоватым пастухам; были еще такие, кто с большим восторгом прославлял его утонченную сообразительность и находчивость, позволившие упомянуть месяц, губительный для стад и пастухов, столь мудро уклонившись от зловещих предсказаний в такой счастливый день, сказав «веселого апреля». Но мне всё более не терпелось узнать, кто такая эта Амаранта, что, услышав любовную канцону, смутилась, приковав свой слух к словам влюбленного пастуха, а очи к самому этому прекрасному юноше, что являлось знаком большого расположения с ее стороны; судя по ее выражению, когда она слушала песню, мы без сомнения смогли это понять. И переводя осторожный взгляд с одной на другую, увидели мы ту, что среди красивых была красивейшей, по нашему суждению; чьи волосы были покрыты тончайшим покровом, под которым лучились два ока нежных и блистательных, не иначе как яркие звезды, взошедшие на ясный и прозрачный небосвод, дабы пылать на нем. Лицо ее было скорее продолговатым, нежели круглым, дивной формы, с белизной не чрезмерной, а умеренной и цветом, почти склонявшимся к темному в сочетании с изящным розовым, и оно переполняло чувством восторга всех, кто его созерцал очами. Уста были такими, что посрамляли утреннюю розу; между ними всякий раз, когда она говорила или смеялась, показывались частично зубки со столь удивительным и редким очарованием, что ничего иного, кроме восточных жемчужин, я не мог им уподобить. Низводя взор по ее мраморной и гладкой шее, узрел я нежную грудь, юную и привлекательную, что наподобие двух округлых плодов[82] проступала через тончайшую ткань ее одеяния; между ними спускалась восхитительная дорожка, чарующая смотрящего, однако, она приводила к тем запретным местам, которые заставляли меня только домысливать об утаенных там сокровищах. У нее было отменное телосложение и грациозная осанка, она шла по лугам и белоснежной рукой срывала трепетные цветы[83]. Она собирала их в подол своего платья, к тому времени уже его наполнив, но как только услышала, что поющий юноша назвал ее имя «Амаранта», она уронила свои руки и как будто вышла из повиновения разуму, не осознавая того, что все цветы упали, усеяв землю пестрой мозаикой, может быть, из двадцати различных оттенков цветов[84]. После того, как будто очнувшись и придя в себя, она залилась чуть ли не рубиновой краской; воистину, такой румянец ожидают от зачарованной луны[85] или от восходящего солнца, расстилающего перед глазами смотрящего заревой пурпур. Отчего она, как я уверен, не по необходимости, а, вероятно, по рассуждению, что лучше скрыть эту внезапную алость, сопутствующую женской стыдливости[86], так низко склонила долу голову, словно ни о чем другом не было у нее заботы, как только о том, чтобы собрать цветы, отделив белые от кроваво-красных, а бордовые от фиолетовых. За всем этим я наблюдал с большим вниманием, придя к убеждению, что именно она должна быть той пастушкой, чье имя прозвучало в песне, к немалому ее смущению.

Но после короткого промежутка времени сплела она из собранных цветов незатейливый венок и смешалась со своими прекрасными спутницами, которые таким же образом лишали луга их красы[87], и горделивой походкой, тихими шажками последовала за ними; так шествуют наяды или напей, разнообразием своих прелестей превосходя красоты природы. На одних были венки из бирючины[88] с желтыми цветами, перевитыми вместе с алыми; другие смешивали белые лилии с пурпурными цветами, добавив к ним зеленые ветви апельсина; та шла вся усыпанная розами, словно звездами, другая — белоснежным жасмином, так что все они вместе скорее напоминали божественных духов, нежели смертных созданий. Многие при виде их удивлялись, говоря: «О, как счастлив тот, кто обладает подобной красотой!»[89] Но когда увидели, что солнце поднялось уже высоко[90], и жара становится невыносимой, смеясь и шутя, девушки направили шаги свои к одной свежей и прохладной долине. Пройдя лишь небольшой отрезок пути, вышли они к живым ручьям, которые были столь чисты, что прозрачностью напоминали кристалл; их ледяной водой пастушки принялись освежать свои лица, блиставшие красотой, ничем не обязанной искусству прихорашивания. Подвернув чистые рукавчики до локтей, они ненароком позволили нам созерцать их белоснежные предплечья, столь же нежные и привлекательные, как те части рук, что мы могли видеть прежде. По этой причине нам еще больше захотелось рассмотреть их, и без малейшего промедления мы приблизились к тому месту, где они находились; здесь, у подножия высокого дерева, мы беспорядочно расселись.

Так как многие были сведущи в игре на кифаре и свирели, большинству из нас очень хотелось послушать Лоджисто и Эльпино, собравшихся петь; оба пастуха были пригожими и юного возраста; Эльпино был козопасом, а Лоджисто сторожем рунных овечек; у обоих волосы светлее спелых колосьев, оба родом из Аркадии и с равным искусством готовы как запевать, так и отвечать на песню песней. Но затевать песенное состязание без награды победителю Лоджисто не хотел, поэтому, выбрав одну белую овцу с двумя ягнятами, он сказал:

«Их принесу в жертву нимфам, если победа будет за тобой, но если благоприятный случай предоставит ее мне, то своего ручного оленя, как заслуженную пальму первенства, ты отдашь мне».

«Моего домашнего оленя[91], — ответил Эльпино, — с первого же дня, как он был оторван от кормящей матки, и вплоть до сего времени сберегаю всегда для милой моей Тиррены; ради любви к ней с неустанной и великой заботою вскармливал я его лучшими яствами, расчесывал ему шкуру, украшал его ветвистые рога венками из роз и других цветов; привык он кормиться с нашего стола, а днем, ради своего удовольствия, гулять в рощах; когда же поймет, что настало время, возвращается сам он в привычное жилище, где ждут его и встречают ласково, и нельзя пресытиться очарованием, видя, как он прыгает и проделывает вокруг сотни разных трюков. Но что в нем паче всего прочего меня радует, так это его привязанность к своей госпоже: он терпеливо сносит, когда та на него набрасывает веревку, и благодарно принимает ласку из ее рук; к тому же он добровольно склоняет покорную шею под ярмо и подставляет свою спину хозяйке; доволен, когда на него она садится верхом, и во время скачки по лугам и полям можно не бояться ушибов или каких-либо иных невзгод. Это ожерелье из морских ракушек с кабаньими клыками, похожими на белые полумесяцы, которое видишь ты на моей груди, связала для меня возлюбленная, и ношу я его в знак любви к ней. Итак, этого я не поставлю на кон[92]; однако мой заклад будет таким, что ты сам, когда его увидишь, убедишься, что он не только достаточен, но и лучше твоего. Перво-наперво выставляю я козла, с отменной шерстью, крупнотелого, бородатого, о четырех рогах, привыкшего побеждать, бодаясь ими; не будь пастуха, его одного хватило бы, чтобы стать предводителем стада, сколь бы велико оно ни было. Кроме того, вазу, вырезанную из молодого бука, с двумя прекрасными ушками из того же дерева, которую искусный резчик сработал, изобразив посередине румяного Приапа[93], в тесных объятиях замкнувшего нимфу и силящегося ее поцеловать; та же, пылая гневом, извивается и отворачивает лицо, напрягая все свои силы, чтобы вырваться из цепких рук, левой рукой ухватив его за нос, а правой вцепившись ему в густую бороду. Вокруг них изображены три нагих мальчика с удивительной живостью: один из них со всех сил с серпом в руке старается прогнать Приапа, по-детски разжимая его грубые мозолистые пальцы, один за другим; другой яростно зубами впился в его волосатую ногу, подавая третьему товарищу знак, что нужна помощь; а тот между тем упоенно мастерит из соломы и камыша маленькую клетку, чтобы посадить в нее поющих сверчков, и от своей работы не отходит ни на шаг. Однако похотливый божок мало о них заботится, всё крепче прижимая к себе прекрасную нимфу с неуклонным намерением довести начатое до желанного конца. И на этой моей вазе, увитой по кругу зеленой виноградной веткой, можно прочесть короткую надпись, содержащую такие слова:

И я клянусь тебе божествами святых источников, что никогда уста мои не касались ее, но всегда я сберегал ее в чистоте у себя в суме с того часа, когда одна коза и две большие плетеные корзины для молока привлекли внимание одного моряка, что прибыл в наши леса из дальних стран».

Тогда Сельваджо, избранный судьей в этом состязании, не позволил выставлять такие залоги[95], сказав, что будет лучше, если победителю достанется похвала, а проигравшему позор. И молвив так, он дал указание Офелии играть на свирели, повелел Лоджисто начинать, а Эльпино отвечать, соблюдая должную очередность. Посему, только заслышав музыку, Лоджисто начал такими словами: