Эй, расскажи мне, козопас молоденький,
Да не сердись: твое стадёнко шалое
Пасти безумно так – кто научил тебя?
Эй, старый волопас, какой ты глупостью
Был обуян, сломавши лук у Клоника
И многих пастухов смутив раздорами?
А разве не тобой шел опечален
Сельвагий, потеряв свирель с гремушками?
Их ты стащил, бродяга непотребнейший!
А ты не схоронился от Урания —
Уж он тебе язык лукавый выкрутил:
Козла украл, нашли тебя по запаху!
Он проиграл его, дерзнув со мною в пении
Тягаться, правый суд Эргаста высмеяв,
Меня плющом и миртом увенчавшего.
Ты выйграл в пении? Я слышал, как с Галицием
При состязании твоя свирель визжала,
Будто овца, что тащат на заклание!
Споем на спор, и перестань насмешничать;
Ставь на́ кон твою лиру из крушинника,
И пусть Монтан решает нашу тяжбу!
Корову ставлю, средь лугов мычащую,
И шкуру, и двух оленят прирученных,
Воскормленных тимьяном и кислицею.
Ставь лиру; я ж даю две чаши буковых,
В них сможешь коз доить, как я и делаю;
Ведь стадо коз и я пасу для мачехи.
Смотри, потом меня ты не разжалобишь,
Чтоб не открыл я твой позор. А вот Евгений наш!
Не может быть, чтобы остался ты небитым!
Хочу судьей Монтана, как старейшего,
А этот кажется мне слишком простофилей;
В сужденье тонкое его не верится.
Иди к нам в тень, Монтан: под ветками
Трепещет легкий ветерок, и шепчет речка;
Реши, кто из двоих искусней в пении.
Сюда, Монтан, пока стада разнеженно
Траву жуют и в лес идут охотники
Собакам указать следы и логова.
Воспойте же, чтобы холмы услышали,
Как век утраченный в вас ныне обновляется,
Пока в полях не потемнело, пойте же!
Монтан, вот этот, что со мною петь тягается,
За стадом смотрит, как бродяга нанятый:
Ох, бедный скот у пастуха такого!
Услышьте, черный вран и злой медведище,
Молю вас, это жало с корнем вырвите,
Что брызжет ядом сердца ненавистного!
Несчастен лес, что оглушил ты воплями;
От них бежали Аполлон и Делия[242];
Брось лиру, только зря за струны дергаешь!
Тут нынче не поют, а только ссорятся.
Уймитесь, ради неба, перестаньте же!
Начни, Эленк! ты отвечай, Офелий!
Святая Палес, моему внимая пенью,
Венчай меня зелеными ветвями,
И пусть другой не хвалится уменьем!
Козлоподобный Пан, качни рогами
На звук моей свирели сладкозвучной,
Танцуй, скачи мохнатыми ногами!
Когда в апрельский полдень светолучный
Дою я козочек, смеется надо мною
Моя пастушка, друг мой неразлучный.
Со вздохом грудь вздымая, как волною,
Меня Тиррена взглядом убивает:
«И кто сейчас стоит меж нас стеною?»
Прекрасный голубь, что гнездо свивает
На дереве, тебе, что столь надменна,
Пусть о моей любви напоминает.
Пасу бычка – вот поглядит Тиррена,
Как он красуется меж прочими быками
Осанкой и породою отменной!
Украшу, нимфы, ваш алтарь венками,
Коль, изнурен в любовном треволненье,
Отраду обрету, хранимый вами!
Тебе, Приап, чтя года обновленье,
Наполню чаши молоком телицы,
Коль дашь в любовной муке утоленье.
Та, за которой сквозь скалу пробиться
Готов я, обо мне тоскует, знаю,
Хоть и бежит в смущенье, и таится.
Вот и меня Тиррена, принуждая
Терпеть у входа, нежные ответы
Мне шлет, лишь только песню запеваю.
Зовет Филлида – притаившись где-то,
Бросает яблоко со смехом – и любуюсь,
Как платье белое мелькает между веток.
Меня Тиррена над ручьем, волнуясь,
Так сладко ждет обнять, чтоб я и стадо,
И самого себя забыл, целуясь.
Пусть даже в полдень дарит лес прохладу,
Не будь в нем солнца моего, согнутся
В тоске цветы, ручьи умрут с досады.
На скалы голые, где козы не пасутся,
Коль солнце мое взглянет благосклонно,
Чудесной зеленью мгновенно облекутся.
Святая лучница с пресветлым Аполлоном,
О, дайте совладать со злобным Каком[243],
Стрел ради ваших, бьющих неуклонно.
Минерва-дева, ты, с небесным Вакхом[244],
Ради олив и лоз священных, стань со мною,
И лира дерзкого моею будет всяко!
О коль текла б молочною струею
Река, а я бы в рощах утешался
Корзин плетеньем в час дневного зноя!
Когда бы ты рогами украшался
Из золота, а шерсть, как шелк, сверкала,
Бычок, как я б тобою любовался!
О сколько раз украдкой прибегала
Ко мне, хоть час побыть со мной желая,
Та, что счастливым жребием мне стала!
О как смотрела в очи мне, вздыхая
(Ветра, богам ее несите воздыханья!),
Та, что, любя, с богинями равняю!
Рука, язык, искусство, дарованье —
Тебе, история любви: в веках стихами
Да обновляется твое воспоминанье!
Прочтут тебя с хвалою и слезами;
Пускай в веках останется известна
Твоя нетленная под солнцем память!
Пусть всякий, кто, любя, тоскует слезно,
Воскликнет, на стволах стихи читая:
«Блаженна та, что небу столь любезна!»
Блаженна будешь, в небе созерцая
Твое по смерти славимое имя,
Взлетая к звездам от лесного края.
Смеется Фавн над воплями твоими;
Замолкни, волопас, – я знаю верно:
Коза у льва победы не отымет!
Скачи, сверчок, в болотистую скверну
И там лягушек вызывай для пенья;
Средь них ты без сомненья будешь первым!
Скажи-ка, что за зверь творит моленья
На новый месяц и, обычай соблюдая,
В поток спускается для очищенья?[245]
Скажи-ка, что за птица собирает
Из древ костер, куда сама садится
И, в том огне сгорая, воскресает?[246]
Соперники, пора остановиться!
Грешит, кто спорит с небом; здесь пастушьим
Умениям положена граница.
Довольно! Будут приняты с радушьем
Напевы ваши светлыми богами;
Лишь Пану недосуг их нынче слушать.
Вон, слышите, как он, треща кустами,
Идет, исполнен гнева и досады,
Жар выдыхая пылкими ноздрями[247].
Пусть Феб, что раздает певцам награды,
Приимет лавр победы; вы же, други,
Оставьте при себе свои заклады
И множьтесь, словно зелень в вешнем луге!