Уже не звучало среди лесов пение цикад, но вместо них слышались в густых полях ночные сверчки; уже всякая птица, по причине наступившей темноты, укрылась в своем жилище; только пробудившиеся летучие мыши выбирались из пещер, чтобы по вольной воле резвиться в желанном для них ночном мраке, – когда в одно и то же время умолк голос Евгения, и стада наши, спустившиеся с высоких гор, собрались к тому месту, где звучала свирель. Затем все мы вместе, взявши Клоника с собою, ушли оттуда, где слушали пение, и, определяя дорогу по звездам, направились к неподалеку расположенной ложбине. Здесь летней порой окрестные волопасы оставляли коров почти на каждую ночь; однако во время проливных дождей сюда со всех ближних гор стекались потоки воды. Ложбина, от природы густо окруженная дубами, пробковыми и мастичными деревьями, ивами и разными видами дикого кустарника, была прикрыта отовсюду так, что, не зная тропы, ниоткуда нельзя было в нее пробраться. И не только ночью, но даже когда солнце стояло в зените, сквозь густую тень ее раскидистых ветвей еле-еле виднелось небо. Здесь, несколько поодаль от коров, с одного края ложбины, мы собрали наших овец и коз, разместив их сколь возможно лучше. А так как по оплошности мы не принесли с собой огнива, Эргаст, бывший опытнее других, не мешкая воспользовался тем, что предлагали обстоятельства. Добыв два куска сухой древесины, один от плюща, а другой – от лавра, он долго тер их друг о друга, пока не получил огонь; и когда зажег от него по разным местам довольное число факелов, мы принялись – кто доить, кто починять поломанную свирель, кто замазывать течь в рассохшейся фляге, – всякий занялся своим делом, покамест готовился желанный ужин. А после того как все с удовольствием поели, каждый, поскольку большая часть ночи уже прошла, не замедлил отойти ко сну.

Когда же посветлело небо и лучи солнца явились на краях высоких гор, а капли росы еще блестели на мягких травах, мы вывели наши стада из укромной ложбины попастись в зеленых полях. Мы направили их короткой дорогой к горе Меналу, расположенной не весьма далеко, с намерением посетить по пути чтимый храм Пана, которого чаще других богов призывает на помощь весь народ этой лесной стороны; но несчастный Клоник захотел расстаться с нами. Будучи спрошен, какая причина заставляет его уходить так рано, он отвечал, что идет за тем, в чем накануне вечером мы ему помешали: а именно, найти цельбу своим горестям с помощью одной известной старой и весьма искусной мастерицы колдовских дел. Он не раз слышал от людей молву, будто сама Диана во сне открыла ей все травы волшебницы Цирцеи и Медеи[227] и что с помощью этих трав она в самые темные ночи, покрытая белыми перьями, летает, как ночное привидение. Что своими чародействами она может заволакивать небо темными тучами и снова прояснять его; может останавливать реки и поворачивать их обратно к истоку. Что лучше кого-либо другого умеет совлечь с неба угасшие звезды, точащие живую кровь, и словом дать устав движению волшебной луны; что может среди дня водворить ночь и вызвать ночные божества из их адского хаоса. Что от ее долгих нашептываний расседается земля и души древних предков выходят из своих давно заброшенных могил. А кроме того, она, используя ядовитый сок сладострастных кобылиц, кровь змеи, мозг разъяренного медведя, шерсть с конца волчьего хвоста[228], вместе с корнями трав и крепкими соками, способна творить еще множество других удивительных и невероятных вещей.

Наш Опик ответил ему на это:

– Вероятно, сами боги, сынок, которых ты преданно чтишь, направили тебя сегодня сюда, чтобы ты обрел средство спасения от твоих бед, и такое средство, что если ты, как я надеюсь, поверишь моим словам, то всю свою дальнейшую жизнь проведешь в радости. У кого другого тебе искать утешения, как не у нашего Энарета?[229] Он, изо всех пастухов ученейший, оставив стада, обитает во святилищах бога нашего Пана; ему открыта большая часть вещей божественных и человеческих: земля, небо, море, неутомимое солнце, меняющаяся луна, созвездья, украшающие небосвод, – Плеяды, Гиады, и отравитель гордого Ориона[230], и Медведицы, Большая и Малая, – а следовательно, и сроки, когда пахать, когда жать, когда высаживать виноград и оливы, прививать деревья, обогащая их красоту приемными побегами; подобным образом он умеет разводить медоносных пчел и знает, как, если они начнут вымирать, восстановить их число с помощью загнившей крови удушенных телят.

Кроме того, – что может показаться еще невероятнее, – когда одной темной ночью он спал вблизи своих коров, две змеи подползли к нему и облизали ему уши, от чего он, тут же в страхе вскочивший, на рассвете, когда запели птицы, обнаружил, что понимает языки их всех[231]. И среди прочих услышал соловья, что не столько пел, сколько плакал на ветвях густого земляничного дерева, горюя о своей несчастной любви и умоляя о помощи окрестные леса. Тогда воробей отвечал ему, что в Левкадии есть высокий обрывистый берег, с которого если кто спрыгнет и останется цел, то избавится от мучительной страсти[232]. К воробью присоединился жаворонок, сказав, что в некой области Греции, имя которой я уж не помню, есть источник Купидона, от которого если кто изопьет, вскоре оставит свою любовь. Сладкоголосый соловей жалостной и плачевной трелью отвечал на это, что не верит, будто вода чем-то способна ему помочь. Тем временем прилетели черный дрозд, дубонос и чиж; порицая соловья за неверие в то, что в священные источники влита небесная сила, они принялись наперебой рассказывать о свойствах всех рек, источников и озер на свете; и Энарет так прекрасно сохранил это в памяти, что мог и мне перечислить все их названия и, не пропустив ни единого, рассказать об их природе и о краях, где они рождаются и протекают.

Он называл мне еще имена птиц, от крови которых, если смешать ее вместе, рождается необычайная змея, имеющая такое свойство: коли человек осмелится съесть ее, то ему не за диво будет и говорить, и понимать все на свете птичьи наречия[233]. Говорил он и о каком-то животном, крови которого если кто хоть чуть-чуть отведает, то после, оказавшись на рассвете на обильном травами горном лугу, будет понимать, как они говорят, открывая собственные свойства, когда всякая из них, полная росы, раскрываясь навстречу первым лучам солнца, благодарит небо, излившее на них те дары, которыми они обладают. И столько этих даров, и столь многообразны они, что поистине блаженны пастухи, имеющие знание о них.

И если память меня не подводит, он говорил еще, что в некой диковинной, далекой стране, где родятся люди цвета спелых маслин, а солнце идет так низко над землей, что до него можно достать рукой, коль не боишься быть изжаренным от его огня, – растет некая трава, бросив которую в любую реку или озеро, можно их высушить, а коснувшись ею хоть тысячи замков, без труда все отомкнешь[234]. А есть и другая, которую если носить с собою, то в любой части света будешь иметь изобилие во всех вещах, не зная ни голода, ни жажды, ни какой другой нужды. Также не скрыл он от меня, а я не скрою от вас удивительную силу колючего синеголовника, известнейшего растения наших берегов, корень которого бывает иногда похож на мужской половой признак, а иногда на женский, хоть такие встречаются и нечасто; но кому в руки попадется корень по его полу, тот несомненно станет счастливейшим в любви. Кроме синеголовника, упоминал он и священную вербену, что в древние времена была самым желанным приношением для алтарей: тот, кто помажется ее соком, получит от любого человека все, чего хотел бы от него добиться, при условии что сорвет ее в определенное время[235]. Но зачем я тружусь, пересказывая вам всё это? Вот уже недалеко место, где он живет, и вы сами все это сможете услышать от него сполна.

– Нет уж, – сказал Клоник. – И мне, и всем остальным хотелось бы услышать это от тебя, пока мы идем, чтобы облегчить тяжесть пути, – так чтобы потом, когда позволено будет увидеть твоего святого пастыря, мы оказали ему большее уважение и, словно некому земному богу, воздавали ему в наших лесах должную честь.

Тогда старый Опик, вернувшись к прежнему рассказу, добавил, что еще слышал от Энарета о неких чарах, коими можно защититься от морской бури, от грома и молнии, от снега и дождя, от града и неистовых порывов супротивных ветров. Еще сказал, что видел, как Энарет проглотил еще теплое и бьющееся сердце слепого крота, а также в пятнадцатый день Луны положил на язык глаз индийской черепахи, отчего получил дар предузнавать будущее[236]. Еще он видел у него камень, похожий на хрусталь, найденный в малом желудочке петуха: кто возьмет этот камень на состязание в борьбе, тот непременно одолеет любого противника[237]. А другой камень, который он показывал, был похож на человеческий язык, но больше размером; он, в отличие от прочих камней, не родится в земле, но падает с неба, когда Луна бывает на ущербе, и весьма полезен для любовного приворота[238]. Был у него камень, помогавший от простуды, а другой – от дурного глаза. Не умолчал он и еще об одном камне, который, если носить его на гайтане вместе с некой травой и заклинаниями, сделает человека совершенно невидимым, так что он сможет делать все нужное ему без помехи от кого бы то ни было.

– Еще показывал он, – продолжал Опик, – зуб, вырванный с правой стороны пасти зверя, называемого, если правильно помню, гиеной. Сила этого зуба в том, что если даже неискусный охотник привяжет его к руке, то никогда не промахнется ни копьем, ни стрелой. А на человека, который носит язык того же зверя под пяткой, никогда не залает собака. А кто будет носить на левой руке шерсть гиены, взятую с ее морды и со срамных частей, тот на какую пастушку только посмотрит, – та и против желания пойдет за ним, куда он захочет[239]. А кто положит любой женщине на левую грудь сердце ночного филина, тот заставит ее выдать во сне все ее тайны.

Так, перескакивая в разговоре с одного на другое, мы достигли подножия высокой горы, к которой (как говорил нам заранее Опик) и должны были прийти, оставив позади равнину. Здесь Опик прервал свой рассказ, и вскоре мы, по воле нашей фортуны, увидели самого святого старца, отдыхавшего под неким деревом. Заметив, что мы приближаемся, он встал и пошел нам навстречу. Он и в самом деле выглядел весьма внушительно, со своим изборожденным морщинами челом, бородой и волосами, длинными и белыми, белее, чем руно тарентий-ских овец[240]. В руке его был прекрасный можжевеловый посох, какого никто никогда не видывал у наших пастухов – с чуть загнутым концом, из которого как бы выходил волк, уносящий ягненка. Он был вырезан с таким искусством, что при его виде могли залаять собаки.

Почтив сначала Опика, а потом и каждого из нас подобающим приветствием, Энарет пригласил нас присесть в тени. Здесь он раскрыл свою суму из пестрой, в белых пятнах, шкуры косули, вынул оттуда, вместе со всякими припасами, изящную флягу из тамариска и предложил всем испить из нее, чествуя общего бога-покровителя. После недолгого завтрака, обратившись к Опику, он спросил, зачем мы вышли в путь такой большой толпой. И тот, взяв за руку влюбленного Клоника, отвечал:

– Добродетели, которыми ты славишься, и крайняя нужда этого несчастного пастуха принудили нас прийти в эти леса, Энарет. Он, предавшись любви сверх должного порядка и не умея обуздать себя, тает поистине как мягкий воск от пламени. Но об этом недоумении мы не ищем ответов у твоего и нашего бога, которые он, больше, чем любой другой оракул, священными ночами дает пастухам в этих горах; мы лишь просим тебя о помощи, чтобы ты немедля избавил его от любви и вернул ожидающим его лесам и всем нам, и верим, что ради тебя вернутся к нему и все утраченные радости. Не будем скрывать от тебя, что он за человек: тысячу белорунных овец пасет он в здешних горах; летом ли, зимой ли – всегда у него в достатке свежее молоко. А о его пении не буду тебе говорить; ибо, когда ты освободишь его от страсти, тогда и сам сможешь его послушать, и искусство его тебе, я уверен, понравится.

Пока Опик говорил, старый жрец внимательно смотрел на бородатого пастуха и, подвигнутый к состраданию бледностью его лица, уже собирался ответить, – как до наших ушей от ближних рощ долетел приятнейший наигрыш в сопровождении нежного голоса. Обернувшись в его сторону, мы увидели, как у маленькой речушки, под ивой сидит одинокий козопас, забавляя музыкой свое стадо. Мы сразу пошли к нему. Он же (имя его было Эленк[241]), только увидев, что мы приближаемся к речке, тут же, будто с досады, умолк и спрятал свою лиру. Тогда наш Офелий, сам всегда доступный и доброжелательный к просьбам других пастухов, оскорбившись такой неучтивостью, задумал обидными словами вызвать Эленка на пение. Издевательски подшучивая, он стал вынуждать его к ответу такими стихами: