За окопами петеэровцев начиналась ничейная полоса, где в траве валялись острые, как обломанные куски лезвий, ржавые, потускневшие осколки разорвавшихся снарядов, жестяные оперения мин, виднелись неглубокие пепельные пролысины - следы брошенных ручных гранат, кое-где белели комки окровавленной марли с бурыми пятнами, лежали перевёрнутые, во вмятинах каски, полузаполненные дождевой водой.

Миновали заминированную полосу, о чем знал только Петухов, точно угадывая проходы в ней по ему лишь ведомым вешкам и отметинам. Дальше началась ничейная. Петухову понравилось, как, прижимаясь к земле, только шурша маскхалатами, гибко, сильно ползут разведчики, словно какие-то ластоногие земноводные существа, вышедшие временно на сушу.

Потом один из них перевернулся на спину, подлез под первое проволочное заграждение и, работая длинными рычагами рукоятей ножниц-кусачек, с хрустеньем стал резать колючую проволоку, потом рукой в брезентовой рукавице бесшумно разогнул её в стороны.

На проволочных заграждениях были повешены погремушки - пустые консервные банки с галькой внутри - сигнальные приспособления вроде коровьих ботал.

Самая сложная работа предстояла со спиралью Бруно - бухтами стальной тонкой проволоки, растянутыми, как полупрозрачные трубы, сквозь которые надо проникнуть не только беззвучно, но так, чтобы не запутаться, не завязнуть в трепыхающихся спиралях, в петлях стальной паутины.

И когда пробрались сквозь эти пружинистые трубчатые путы, сержант-разведчик, тронув Петухова за руку, показал ему пальцем в ту сторону, откуда они пришли, но Петухов положил на его палец руку, сжал и потом, сделав лицо свирепым, ткнул рукой вперёд. Сержант потрогал погон на гимнастёрке Петухова, потом свой, пожал плечами, лицо его приняло обиженное, но покорное выражение.

Петухов победоносно усмехнулся и на локтях быстро пополз в овраг, в зарослях которого можно было временно укрыться и передохнуть для нового броска.

Сержант наклонился к Петухову и, прижимая пальцем рваное веко к глазному яблоку, сказал неуверенно и просительно:

- Вы нас, лейтенант, могли бы выручить? А то такая штуковина получается. Немец пролазы в заграждениях обнаружит, начнет суетиться, нас искать и затруднит маленько задание, а если вы окажете содействие, воротитесь обратно другим маршрутом, и они ваши пролазы тоже засекут, тогда порядок - фашист нервы себе успокоит: была разведка, нет разведки, уползла восвояси. Как, ничего вращаются шарики? - спросил сержант, подмигнув рваным веком, и сразу же по щеке его потекла слеза, которую он не почувствовал.

- Спроваживаешь? - подозрительно осведомился Петухов.

- Нисколечко. Только одолжение. Смелость по высокой норме требуется, поскольку могут вас обнаружить и пострелять. - Пообещал: - Но вы же не один, я вам выделю для сопровождения своего бойца с режущим инструментом, чтобы проволоку кусать.

- Хитрый ты!

- Соображающий.

- Вас только трое останется.

- Чем меньше числом, тем больше каждый на себя надеется. Тан как? Согласны таким ловким маневром нам организовать безопасную обстановку? - Напомнил: - А то ведь ловить будут, на всю глубину развернут поиск.

- Ладно, убедил. Отделались!

- Почему же - отделались? Это вы зря, - возразил сержант. - За компанию спасибо. Довели вы нас по первому классу, со всеми удобствами.

Пошептавшись с разведчиками, сержант ткнул одного в грудь, сказал:

- Ты, Ефимов, под командой лейтенанта будешь!

Снова подмигнул Петухову рваным веком и с остальными двумя разведчиками согбенно, быстро ушёл по дну оврага.

Оставшийся с Петуховым разведчик сказал хмуро:

- Сержант не из пехоты - флотский. Под гимнастёркой тельняшка. Он её самолично стирает, поскольку флотской сменки у старшины не имеется, одно наше бязевое белье, пехотное.

Петухов молча кивнул, поглядел на часы - до рассвета оставалось всего полтора часа.

- Ну что, пошли до дому, до хаты?

- Тогда мне в другую сторону, - сурово сказал разведчик. - Мне ещё фашиста гнать и гнать. Полоцкий я. - Вздохнул. - Все ж таки, если б с сержантом пошёл, приятнее, до дому несколько ближе...

Преодолев на обратном пути проволочные заграждения, минные ловушки, Петухов счёл нужным для полной гарантии активно зафиксировать у противника замысел сержанта-разведчика. Стал передвигаться по ничейной полосе перебежками почти в рост, и, когда противник засёк, открыл огонь, он ползком подался в противоположную от своих сторону и залез вместе с Ефимовым под подорванный на минном поле немецкий танк с башней набекрень от взрыва боеукладки.

Отдышавшись, отдохнув от ощущения смерти, Петухов сказал, кивая на близкие разрывы снарядов:

- Пусть теперь зря расходуются, по пустому месту.

- Самогеройством сейчас никого не удивишь, - насупился Ефимов.

- Но ведь приятно.

- Нашёл удовольствие - мишенью выставляться!..

- Тактический приём, военная хитрость, - улыбнулся Петухов, спросил: - А ты чего такой сердитый?

- Понять тебя желаю, - сказал Ефимов. - Не то отчаянный, не то ловкач.

- То есть как это ловкач? - не понял Петухов.

- Очень просто. Мог бы с нами взводного послать, даже отделённого. А выходит, кроме самого ротного - тебя то есть, - нет никого, кто лучше бы проходы знал к противнику. Значит, за разведку кому причитается? Вам, ротному.

Петухов рассмеялся:

- Ты прав, я ловкач, верно. Вместо того чтобы своими бойцами рисковать в разведке местности, которую нам же с бою одолевать, я вашу живую силу для этой цели использовал. Думаю, разведчики - народ опытный, с ними не пропадёшь, лучше для себя компанию не найти, а если потери будут, не с моего подразделения списывать.

- Силён!

- А ты меня зря задеть хотел, - упрекнул Петухов. - Я действительно обрадовался: с такими квалифицированными ребятами на разведку сходить. Что мне надо было, спокойно высмотрел. Даже свой передний край в смысле маскировки со стороны противника оглядел, проверил.

- Спокойно, потому что за нас не беспокоился.

- Точно, - согласился Петухов.

- Ну а по совести, зачем мишенью себя выставлял?

- Беспокоюсь за тех, кто остался. Ясно?

Ефимов задумался, потом произнёс проникновенно:

- Ты, лейтенант, все ж таки поаккуратнее воюй, и на после войны с тебя будет спрос всё налаживать. - Сказал запальчиво: - Меня почему с разведки сержант снял? Невыдержанный. Надо, допустим, деликатно «языка» взять, а я, извиняюсь, фашиста, только если он покойник, за человека считаю... - Вздохнул: - В армии год, а так всё в партизанах воевал. - Гневно глядя в глаза Петухову, заявил: - И ты того не видел, что я видел, всякое нечеловечество. Так что меня теперь не отрегулируешь. И злость у меня на них от тебя тоже ещё прибавилась.

- А я тут при чем? - удивился Петухов.

- А как же, - пояснил Ефимов, - я тебя взял словами на ощупь, проверить, какой ты на самом деле, и скажу - не для тебя, а для себя скажу: мы, может, с тобой больше никогда и не встретимся, а вот за то, что ты такой, какой ты есть, если тебя не будет, по какому счёту я с них взять должен, спрашивается? - Потребовал: - А ну дай закурить.

Сворачивая дрожа щи ми пальцами цигарку, сообщил презрительно:

- Это у меня не от нервов, а от обиды, что в сопровождающие сержант отправил. Вот тоже типчик! Его корабль потопили, воюет в пешем строю. Возьмём «языка», на себе приволокём, сдадим. А он потом ходит в караульное помещение с бывшим «языком» общаться. Ему интересно, что он за человек. Если ты флотский - фашисты флотских «чёрной смертью» величают, - значит, оправдывай такое наименование. Был вот случай. Отсиживались мы в овражке. И что ты думаешь? Фашисты своих двух к оврагу на казнь вывели. Смех - друг дружку лупцуют. А сержант командует нам: «Огонь!» Их много, а нас несколько. Ну ничего, сладили. Чего с этими двумя делать? Предлагаю: «Оставим из жалости тут в овражке, как они были, связанными. На обратном пути, может, и развяжем - отпустим». Так нет. Выдал сержант им трофейные автоматы и с собой забрал. Всю операцию я переживал как никогда. Но ничего, обошлось, вместе с нами они к нам припёрлись. Дрались против своих, ничего, грамотно, видать, фронтовики опытные... А что потом было? Снова разведка. До этого у меня к ним, фашистам, никакого интереса не было. А теперь задумываюсь. Но не в бою, а после. В бою я как был - яростный. - Замял в пальцах окурок. - Фашисту убить человека просто. А если ты человек советский, да ещё осмысленный, приходится разбираться. Ну конечно, побьём мы их, а дальше что? С ихнего народа шкуру драть? Так ведь народ, он и есть народ. Не будь у нас Советской власти, кто бы мы были без совести, которую в нас Советская власть воспитала? И выходит по этой совести, надо дать им возможность отмыться. Но мне-то ещё со своей злобой воевать и воевать по своему длинному счёту...

По броне сгоревшего танка звонко ударила пулемётная очередь.

- Нащупали, - сказал Ефимов. - Теперь, Ванька, держись. - И стал аккуратно вкладывать запалы в гранаты, поставив на боевой взвод, положил рядом с собой, сообщил: - Я эту карманную артиллерию обожаю, как шарахнет, сильно освежает. Скоро автоматчики приползут. Я ихнюю манеру знаю. - Заявил наставительно: - Конечно, наш автомат против ихнего лучше, но винтовка - это вещь, для прицельного огня незаменимая, и опять же дальнобойность... - Сказал торопливо:- Давай так. Я тут побуду, а ты вроде кочующей огневой точки за бугорком пристройся. Я их на себя заманю, а ты выжди и тогда крой на всю обойму по их скоплению. И чаще позицию меняй, будто нас много.

Бой с автоматчиками длился долго, Петухов расстрелял почти все патроны, пока не пришёл на выручку командир первого взвода с бойцами.

Ефимов лежал под сгоревшим танком мёртвый. Автоматчики забросали его гранатами. Длинные деревянные ручки немецких гранат во множестве валялись на земле, словно черенки шанцевых малых лопат. В вытянутой руке Ефимов сжимал потертый серый наган. Один мёртвый глаз сощурен, другой широко открыт - он умер прицеливаясь.