Снайпер Захаркин пошевелился в своей маскировочной сетке, зашуршал ветвями, натыканными в её ячейки. Произнёс глухо:

- Вы это напрасно, товарищ лейтенант, про связистку от меня так обидчиво слушали. Вот пойдёте обратно в блиндаж, а вас их снайпер, который вроде меня передний край караулит, допустим, свалит. И мне вас ещё дополнительно будет жаль, что мимо неё прошли, её обидели, пренебрегли, и она от этого может слегкомысличать от обиды одной. Я пожилой, я в этих делах понимаю, из сочувствия вам советую.

И, как бы не желая услышать, что ему ответит Петухов, Захаркин пожаловался:

   — Ревматизм от этих засад мучит. Лежишь на сырой земле не шевелясь, как покойник, кровь студишь, вот и ломит всего. А называется мое занятие - межснайперская дуэль. В старинные времена такое дело красиво обставляли: секунданты, правила всякие, махнут шпагой - и пали из однозарядного пистолета, оба промахнулись - пожалуйте домой, друг дружку даже не задели, а с честью.

А у меня вот оптический прицел от сырости запотевает, протереть нельзя - шевелением себя выдашь, и он по тебе даст. Выходит, не потому, что он тебя метче, напористее, а потому, что у него специальная мазь от запотевания стекол имеется.

- Нет у них такой мази, враки это все.

- Я и сам только для разговора про мазь высказался. Было бы желательно заиметь, и глазу было б не утомительно сквозь чистое стекло взирать.

- А если б связистка ваша дочь была, - спросил Петухов строго, - тогда как?

Захаркин поерзал, покряхтел, признался:

- Это вы меня поймали за самый нерв. Хоть дело вполне человеческое, а возражал бы со всей отцовской строгостью. На фронте тоже себя соблюдать надо. Ваш верх, ничего дальше не скажешь. - Попросил: - Вы меня больше разговором не занимайте. А то мой меня ещё и укокошит. Я его манеру знаю. Сначала даст нарочно мимо, засечет шевеление и тут, уже на месте, вторым приложит обязательно. Сегодня я твёрдо решил его умиротворить окончательно и на это дело свою встречную тактику придумал. Мы с ним уже много стрелялись, обзнакомились по-соседски.

Петухов кивнул снайперу, пожелал «ни пуха ни пера» и пошёл по сырому ущелью траншеи к себе в землянку доспать до полного рассвета, если ничего такого не случится за это короткое время.

Сапёры успели сложить над землянкой накат из сосновых бревен, терпко пахнущих смолой, лесной чащей. И поэтому в землянке было темно, как в пещере. Петухов нащупал нары, лег не раздеваясь, сложив под голову ватник, и почти сразу уснул крепко, прижав кулак к губам.

И снился ему лес, весь прогретый солнцем. Просека в зеленых отсветах, сочащихся сквозь листву берез. И он шёл по этой просеке босиком, ощущая ступнями мягкую податливость опавшей осенней прошлогодней листвы с крепким грибным запахом. А впереди, в голубовато-светящемся туннеле просеки, мелькало летучее, как бы из сгущённого света, что-то очень знакомое по своим зыбким очертаниям и близкое ему. Но он не знал, что это.

Он шёл и шёл за ним, вдыхая запахи леса, травы, листьев, погружаясь от этих запахов как бы в сонное мягкое забвение, и когда он замедлял шаги, то летучее, из сгустков света, начинало обретать словно бы женственное очертание. Но только зыбкое, расплывчатое, и он вроде бы уже знал, кто это. Нужно было назвать, вспомнить, и тогда бы оно приблизилось, уплотнилось, стало телесно отчетливое, живое.

Он маялся и не мог назвать, вспомнить, хотя хорошо знал, кто это, и, когда он добрел до конца просеки, открылась вдруг темная впадина, наполненная чёрной густой жижей, от которой исходил леденящий холод. И в этой жиже лежал, наподобие мёртвой огромной птицы, самолёт, на борту его кабины окостенело сидел пилот и, подняв лицо с опустошёнными глазницами, уставился ими, незрячими, в небо. А рядом с пилотом сидела Соня, не то обнимая его, не то держа его, окостенелого, за плечо одной рукой, а другой она осторожно расчесывала его волосы и улыбалась мёртвому нежно, влюблённо, самозабвенно. И голые колени её глянцевито сверкали, словно натёртые воском. И она была, как тогда, когда он вытащил её из болота, совсем немного одета. Платье её, мокрое, сохло, развешенное на хвосте самолёта. И она не обращала внимания на то, что самолёт, пузыря чёрную жижу, медленно погружается, и уже жижа касалась её ног, а она все продолжала ласкающими движениями причесывать лётчика, гладить его по окостеневшей щеке и медленно, вдумчиво целовать его в чёрные, сухие, мертвые губы, не отрываясь от них подолгу, как бы пытаясь своё дыхание передать этим мёртвым губам.

Уже самолёт погрузился весь в чмокающую жижу, только над поверхностью оставалась часть туловища живой Сони п мёртвого пилота. Но она, как бы не понимая и не желая понять, что гибнет, улыбалась пилоту, прижималась к нему все теснее и теснее.

Петухов с ужасом чувствовал каменную тяжесть самого себя, леденящую скованность, которую у него не было сил преодолеть, стоял и смотрел, как гибнет Соня, испытывая одновременно неприязнь к мёртвому пилоту, который своей мертвенной тяжестью увлекал Соню в хлипкую бездну. Петухов понял, что ещё тогда, когда Соня, став на колени перед мёртвым пилотом, лежащим на разостланной плащ-палатке, бережно целовала сухие, чёрные, мертвые губы, ещё тогда у него вспыхнула завистливая неприязнь к мёртвому за то, что тот целован Соней. Только тогда он себе в этом не признался, а вот теперь признался, ослабев во сне, и когда они шли, и когда он волочил Соню на волокуше, и потом ещё он неосознанно - но всё-таки это так - ревновал её к мёртвому пилоту, и, может, поэтому был с ней таким фальшиво-покровительственным, и бодрился тем, что она ослабела, а он ещё не совсем ослабел, и поэтому подчинял её, вынуждая скрывать то, что она не хотела скрыть, а он вынудил её скрывать, оскорбив её этим, может быть, навсегда...

- Товарищ младший лейтенант, - щекоча щеку обвисшими жесткими усами, припав губами к уху Петухова, вежливо шептал связной. - К нам группа из разведбата. Требуется им проходы на минном поле указать. В связи с назначением прогулки в тыл, я так полагаю.

- Я сейчас, сейчас, - сказал Петухов, садясь на топчане, спросил: - Что же это они? Собрались, когда светает.

- Не совсем, - возразил вестовой, - на той стороне ещё в самый раз - сумерки.

- Сколько же я спал?

- Доложить не могу, не укладывал.

Петухов вышел в ход сообщения. Там, теснясь, стояли четверо в пятнистых маскхалатах, в таких же капюшонах поверх касок.

- Кто старший? - спросил Петухов.

- Сержант Курочкин! - шагнул вперёд коренастый, низкорослый разведчик с разорванным веком и розовыми следами недавно снятых швов.

- Я вас, товарищи, сам сопровожу для полной гарантии успеха, - объявил Петухов. - Всю полосу, как полотёр, прошел. Прошу!

Петухов даже склонил голову и простер руку, предлагая радушно разведчикам войти в траншею.

Коренастый еле заметно пожал плечом, но не смутился, а зашагал первым по траншее, приняв жест младшего лейтенанта за проявление беспокойства, поскольку тому придётся выходить на открытую местность, где, надо полагать, каждый метр площади аккуратно пристрелян противником.

Петухов вызвал командира первого взвода, которому положено замещать командира роты в случае его отсутствия или выбытия из строя, и приказал временно взять командование ротой на себя.

Командир первого взвода, коротконогий, губастый, курчавый, плотный юноша, даже летом носивший кубанку, ссылаясь на то, что он кавказец, ни разу ещё почему-то не раненный и поэтому под огнём противника державшийся всегда с высокомерным равнодушием, спросил обиженно:

- Почему?

- Надо.

- Из мясной тушенки эрзац-шашлык буду делать. Обещал же прийти.

- Задание получил. - Петухов кивнул на разведчиков. - Вот, сопроводить.

- Почему ты? Почему не я?

- Так получилось.

- Неправильно получилось, - скрипуче-гортанно произнёс командир взвода. - Ты давно воюешь, я не так давно - мне интересно к фашистам визит вежливости сделать, по душам поговорить.

При этом он стиснул зубы, скулы на лице его заходили твёрдыми желваками.

- Ладно, Атык, ещё успеешь!

Петухов решил не только вывести разведчиков к переднему краю противника, но, как говорится, просочиться вместе с ними на возможную глубину с двоякой для себя целью: во-первых, при прорыве обороны противника он будет знать тогда его опорные пункты на глубине, и во-вторых, потаённое, поскольку он будет старшим в группе, то вполне обоснованно его могут вызвать по возвращении группы в штаб дивизии для доклада, - значит, узел связи, а там Соня. Ощущение её, какою он видел во сне, волновало и томило Петухова, и он полагал, что у него хватит силы рассказать ей - не сон, нет, а то, что было до сна и было подобно тому сну.