Командир батальона Пугачёв, сидя в нижней рубахе у патронного ящика, поставленного на попа, брился, пытливо глядясь в зеркало. Выслушав доклад Петухова о результатах произведённой им разведки в полосе, назначенной для наступления, Пугачёв, нежно охлопав свои щеки ладонью, не оглядываясь, спросил:

- И все?

- Так точно, все! - сказал Петухов.

Пугачёв, склонившись над зеркалом, разгладил пальцем брови, посоветовал небрежно:

- Там на ящике донесение разведки из штаба дивизии. Прочти. Совпадает.

- Значит, разведка благополучно вернулась! - обрадовался Петухов.

- Выходит, мне доложить в дивизию нечего, - сухо сказал Пугачёв. - Не мы им, а они нам глаза открывают. - И произнёс обиженно: - А я-то думал - мы им.

- Когда визуально на местности сам всё увидишь, увереннее боем руководишь, - как бы оправдываясь, сказал Петухов.

- А с чего это их автоматчики вдруг зашумели? - спросил небрежно Пугачёв.

- Разведчик Ефимов, меня сопровождавший, с ними бой вел.

- А младший лейтенант Петухов им издали командовал? Да ладно, не бледней носом, - сказал Пугачёв. - Не надо. Всё знаю. Просил комдива посмертно Ефимова к награде представить.

- Спасибо, - сказал Петухов.

- Что касается тебя, то не за что - могу руку только пожать, если желаешь. Но вот тебе от меня лично существенное - пируй! - Пугачёв царственным жестом снял со стола наволочку, которой были накрыты взрезанные банки консервов, солёные огурцы, алюминиевая фляжка, лежащая в каске, заполненной холодной водой, и тут же пожаловался: - Сам я голодный как чёрт. Ждал, спрашивал - вернулся, нет? Ну давай, давай, садись. - Сообщил: - Заметил, усы себе сбрил?! Когда бой у вас с автоматчиками на полосе завязался, клятву себе дал - вернёшься живой, я за это усы себе сбрею. Ну вот и сбрил. А усы у меня были подходящие, не как у тебя, волос подмышечного качества. Ну ладно. Главное - живой. Я, знаешь, живых больше люблю, чем павших. Когда батальон полностью укомплектован, на душе веселее. Не огорчил, - значит, спасибо.

Потом Пугачёв переспрашивал Петухова о деталях разведки, кивая крупной светловолосой годовой, говорил одобрительно:

- Правильно. Если они заново свои минные поля не перекантовали, значит, готовятся наступать. Окопы приметил с козырьками? Точно! Выходит, разведут в них костры, чтобы свой передний край для своей авиации ночью обозначить. Мы у себя такое же устроим, для обмана их авиации. А вот почему в овраге брошено столько свежих древесных отходов от столярных работ, неясно. Что они, мебелью обставляются?

Петухов напомнил:

- Я же вам говорил: стружка запачкана серой краской. Это же цвет их орудийной окраски.

- Ну, смотри, какой ясновидящий. Получается, они для нашей воздушной разведки намастерили фальшивых, из дерева, орудий, чуть замаскируют, но так, чтобы с воздуха заметить. И вали, Иван, зря товар по ложным позициям. Надо о таком фитиле сообщить!

Соединившись со штабом дивизии, развалясь на табуретке в расстёгнутом кителе, с папиросой в зубах, Пугачёв сказал после обычных полагающихся докладных слов:

   — Сведения точные и сомнению не подлежат. Командир роты товарищ Петухов в военном отношении человек образованный. Даже улики доставил в виде стружки окрашенной. У меня порядок - сначала докажи. И тогда благодарность.

- Но я же ничего не приносил, - вмешался Петухов. - Даже не думал, что надо стружку принести в доказательство.

Пугачёв сердито махнул на него свободной рукой. Произнёс в трубку:

- Вас понял!

Потом, обернувшись к Петухову, произнёс укоризненно:

- Ну я тебе верю! Но надо, чтобы и мне поверили. А как? Воткнул о наличии стружки, получилось неотразимо. Я психологию начальства знаю как свою собственную. - Произнёс задумчиво: - Когда с умом воюешь, даже весело становится. Умом переиграть противника тоже отвага требуется.

Пугачёву нравилось внушать о себе представление как о человеке, хорошо приспособившемся к войне, способном извлечь из фронтового быта максимум удобств.

Красивый, видный, статный, с особой щегольской армейской выправкой, с блестящими обильными русыми волосами и такими же блестящими светлыми глазами, он пользовался успехом, когда можно было им пользоваться, во время кратких пребываний в населённых пунктах, и, когда с ним прощалась с радостными, благодарными словами женщина, он целовал её осторожно, бережно, говорил:

- Спасибо за все!

И может быть, лицо у женщины было не очень привлекательное, но, воодушевленное, в этот прощальный момент оно было даже красивым.

Когда про него дружески говорили: «Ну ходок!» - он отзывался: «А что, верно!» Но лицо его при этом было вызывающе строгим.

Как-то к нему в батальон прислали трёх молоденьких санитарок, причем одна из них была очень недурна, даже, пожалуй, под стать ему - рослая, видная, с надменными, чётко очерченными свежими губами.

А через два дня Пугачёв докладывал командиру полка, болезненно морщась и щурясь так, словно у него ослабло зрение:

- Уберите! Ну не могу я. Весь издёргался. Ну бьют, калечат нас, мужиков, как и положено на фронте. А тут девушки, нельзя же так. Такие, знаете ли, оживленные, а в них стреляют. Гоню их в траншею. А за ранеными бойцов посылал и сам таскал.

Просил уныло:

- Заберите!

И вытирал тыльной стороной руки пот со лба.

Но когда вольнослужащая с полевой почты должна была стать матерью, и её отправляли в тыл, а офицер связи объявил, что он уже женатый и потому не может дать ей свой аттестат, Пугачёв, случайно узнав об этом, выписал свой аттестат на имя этой вольнослужащей с почты и приказал своему порученцу передать аттестат ей.

Потом этот офицер связи прибыл с поручением в батальон Пугачёва, и Пугачёв, радушно и беспечно улыбаясь, повёл его на передовую, но не по ходам сообщения, а по открытой местности под огнём противника, и водил до тех пор, пока офицер не засел в щели, выкопанной для снайпера, и отказался дальше следовать.

Командир полка вызвал Пугачёва и спросил напрямик:

- Что за хулиганство?

Пугачёв ухмыльнулся нагловато и сказал:

- Ползучего гада пуля не берет.

- Значит, вы хотели, чтобы его подстрелили?

- Между нами, не возражал бы.

- А если вас в трибунал?

- За что? В ходах сообщения сырость, грязь. Беспокоился, чтобы он не замарался. Только и всего!

И Пугачёв вытаращил свои светлые глаза, обретая вдруг облик туповатого усердного служаки.

- А если по-честному? - спросил командир полка.

- По-честному я уже сказал: гад.

- Но позвольте, его вы осуждаете, а её?

- Я, товарищ полковник, так считаю, - угрюмо сказал Пугачёв. - Женатый? Говори: женатый. Не ври, что до свидания, говори - прощай. Ну и в таком роде, по-честному.

- Не очень твёрдое у вас понятие чести.

- После войны исправлюсь, - холодно пообещал Пугачёв. Спросил: - Разрешите быть свободным?